Нейромедиатором по струнам души

Лейла

— Ты снова совсем не спал? — В очередной раз нахожу ранним утром собственного мужа в комнате нашей дочери и задаю уже ставший привычным вопрос. Мне нравится его увлечённость самой идеей: делать всё своими руками. Начиная с обделки стен, заканчивая сбором мебели. Мне нравится, что он сам предлагает поехать в магазин и что-то докупить, вливается в процесс, во многом активнее меня. Нравится, как внимательно слушает каждое звучащее из моего рта слово, не протестует, увидев у меня в руках два огромных увесистых тома для будущих родителей, а наоборот — стоит нам вернуться обратно с покупками — пропадает в книге надолго. Вчитывается, не просто пробегая строки глазами. Подкупает этим. Снова. Заставляя трепетать чувствительное сердце, что к нему рвётся… и которому больно. Почему? Ведь между нами всё выглядит до странного идеально. Мы не спорим, не выясняем что-либо, не терзаем друг друга болезненными темами. У нас с Дональдом Морин затишье — мы горим по одиночке внутри. Я прекрасно чувствую, как его разрывает на части — он вдыхает от меня обиду и ревность, смешанные с непониманием. Однако, это не мешает нам падать в объятия друг друга и упиваться мгновениями наедине. Противоречиво и изматывающе. Только мне проще в этой тишине. Пока что. Многое я успела озвучить и если Дону нужно переварить… пусть переваривает. Страшнее, когда высказанное сидит внутри комом и лишь тяготит. — Не совсем, но нескольких часов мне хватило, — поднимает на меня глаза, награждая крошечной тёплой улыбкой. Смотрит сквозь ресницы, когда подойдя ближе, укладываю руку ему на макушку и чуть ерошу короткие волосы. Свежая стрижка выглядит как и всегда идеально. — Как мои девочки? — Спрашивает, а я чувствую его чуткие пальцы стекают с боков к ставшему ещё больше животу, оглаживают с этим легко уловимым трепетом. Кожа пылает, каждое прикосновение отдаётся мурашками. Горячие сухи губы прикасаются невесомо и очень приятно. Это приносит так много удовольствия ровно каждый раз, что у меня закрываются глаза, а внутри закручивается воронка, напитанная обжигающим жаром чувств к нему. Они набирают силу, заполняя меня до самых краёв. Я никогда не думала, что смогу так сильно полюбить его. Именно его. Кого-то другого… рассчитывала. Но Дональд — мой чёртов кошмар, подаренный Великой Матерью. Мой чёртов кошмар, что внезапно превращается в тягучий, жаркий, чувственный сон. И я не хочу просыпаться. — Очень сильно хотят есть, — шепчу, проходясь руками по его затылку, громко выдыхая, когда он улавливает мой ставший ярче запах и губы становятся влажными, жадными, дарящими не только заботу и внимание — необходимую мне ласку. Сама моя суть к нему тянется. Я хочу его всегда. Без преувеличений. Гормональный бум внутри похож на вечную войну разума с либидо. — Только есть? — Забрасывает себе на плечо одну мою ногу, притягивая ближе, поднимает выше длинную ночную рубашку и сразу же прикусывает внутреннюю сторону бедра. — Вылижи меня, — какой смысл скрывать очевидное желание, если он вдыхает мой запах и тихо рокочет в предельной близости от пульсирующей бомбы, скованной у меня в теле? Блядство… Почему каждый раз так остро, словно впервые?.. — Не надо смотреть на меня этим своим взглядом, что обещает трахать до визга. Просто отлижи, — голос хрипит, довольный стон срывается следом, стоит лишь ему припасть горячим умелым ртом между ног. — Обожаю твой язык, как же ты им трахаешь… — и как же ему нравится то, что это звучит. Реагирует на каждое слово глухим рычанием, вибрирует весь и готов сожрать, так голодно обсасывает припухающие от прилившей крови губы, лижет с нажимом клитор, мычит от удовольствия и смотрит. Вот так снизу. Смотрит, не пряча поплывший взгляд, наоборот позволяет вычерпать до капли своё желание. Позволяет видеть не одного лишь его, но и альфу. Притаившегося зверя, взирающего из тёмного провала зрачка, что наблюдает, вбирая мой запах и хищно рокочет. Зверя… которого мне бы хотелось вновь почувствовать в своём теле, но я не решаюсь попросить, а Дон не предлагает. После того фрагмента, словно острого осколка, что откололся от реальности, когда альфа сорвался и трахал на промозглой земле перед Ванкувером — прошло довольно прилично времени. После той вспышки, что стала настоящим откровением — мелькнула вечность. Я скучаю. Скучаю по нему очень сильно, и погрузить бы руку в густую шерсть, утонуть в ней лицом, надышаться им, пока чувствую шершавое касание языка к шее. Прогнуться бы, отдавая себя, или просто молча держать зверя в объятиях. Тянет. А при мысли о том, что он мог бы смотреть небезразлично, без боли и с искренним взаимным желанием, у меня внутренности стягивает в узлы, наливающиеся концентратом нестерпимого желания. — Обожаю твой вкус, — низко, сексуально, с этой ломающей его голос хрипотцой, когда отрывается от моей киски, отвечая. Великая Мать… — Кончишь для меня, малыш? Кончишь мне в рот? Теки для меня, девочка, теки… хочу пить тебя. И он пьёт. Каждую выступающую вязкую каплю смазки, которой всегда так много. Пьёт жадно, лакает и стонет вместе со мной, не останавливаясь, когда с крупной дрожью кончаю, двигая навстречу его рту бёдрами. Сокращаются мышцы, живот на мгновение каменеет. И до чего же мощно накрывает. Ведь я думаю об альфе в этот момент. Я словно с двумя одновременно и эта мысль заводит до невменяемости, заставляя продолжать тянуться за ласками. Потому что мало… Так мало, так хочется мощно и глубоко, так хочется всего сразу, чтобы с движением члена внутри, по всей промежности скользил ещё и шершавой лаской язык. Несбыточная мечта. Несбыточные желания, которым не осуществиться никогда. Альфа и человек неотделимы. Оба не могут одновременно ублажать. А как бы хотелось… Разворачивает в руках, мягко опускает на свои бёдра, прижимает спиной к собственной груди. Наша новая, открытая совсем недавно поза, что позволяет так по-особенному чувствовать друг друга в безумно тесном контакте. Жаль лишь что оказываются недоступны его терпкие от моей смазки губы. Зато я прекрасно ощущаю их на своих плечах и лопатках. — Вбирай в себя, прими меня внутри, моя Королева, — просит мягко, его голос прокатывается бархатной лаской коже. Гладит меня, успев отбросить одежду в сторону, распаковав словно конфету, которой желает насладиться. — Этот одурманивающий первый толчок в твоё тело всегда сводит меня с ума. — Стонет, когда медленно опускаюсь на член, позволяя почувствовать каждое сокращение мышц. Сжимаю его, принимая со старта глубоко, вбирая целиком, натягиваясь на узел, запирая его в себе. Невозможно хорошо. — Безусловная моя, — шепчет мне в кожу, жадно проводит ладонью вдоль позвонков, когда наклоняюсь вперёд и беру упор на руки, вот так спиной к нему двигаюсь на члене. Откровенно. Горячо. Прекрасно зная как выгляжу с этого ракурса, с рассыпанными волосами, что он собирает и накручивает на кулак, потянув на себя, заставляя сильнее прогнуться, а корни натягиваются болезненно, но очень приятно. Бёдра расходятся шире, влажные, возбуждающие звуки проникновений — оглушают. Громко. С характерным хлюпаньем и довольным одобрительным рыком за моей спиной. Он имеет меня, но у меня весь контроль и над темпом, и над глубиной его проникновения в моё тело, над скоростью. Над ним весь контроль. А я думаю о том, как было бы прекрасно видеть это всё в стоящем передо мной зеркало. Рассматривать удовольствие, растекающееся по чертам, тонуть в темноте собственного взгляда. Потому что ни с кем и никогда мне не было настолько полно, настолько совершенно, настолько тягуче и вкусно. Я в ощущениях утопаю и не хочу останавливаться. Прекратить — как перекрыть себе кислород. Когда наши тела соединены — всё становится совершенно не важным. Лишь мы. Прижимает меня к себе. Оплетает сильными руками, влипает губами в шею. Не позволяет размашисто насаживаться на него, просто двигать по кругу бёдрами, вот так предельно глубоко приняв его член в себя вместе с узлом, нанизанная и с ощущением абсолютной наполненности. Гладит грудь, жадно взвешивает в ладонях. Его так много… Что кажется Дон успевает касаться одновременно везде. Пальцы порхают по соскам, по мокрой от смазки и слюны промежности, по каждой чувствительной точке. Поворачиваю к нему голову, встречаю мерцающий взгляд удивительных глаз, эти особые золотистые искры в глубокой синеве, завороженно рассматриваю, пусть и вижу далеко не впервые. Он в этот момент кричаще красив. По-особенному. Острый как клык, сильный настолько… Великая Мать, от его мощи я начинаю вся вибрировать изнутри. И позволяет ведь, позволяет себя всего прочувствовать, вдыхать магию, что обволакивает, стягивая нас в единый кокон. Опьяняет этим ощущением моей вседозволенности и его всесилия. А я восхищена им. Кажется, я была восхищена им с момента рождения, потому и смотрела — не могла не смотреть. Мне так нравилось убеждать себя в том, что он не дотягивает, не моё, не нужен. Мне так нравилось отталкивать, видя блеск его глаз, наполненных обещанием догнать и присвоить. Я так долго играла с ним. И как же нестерпимо хорошо стало теперь в руках, что прижимают, впечатывая в мощное тело. Как же хорошо пить горячее терпкое дыхание, касаться влажных от моей смазки губ, чувствовать, что он пропитан моим запахом насквозь. Мой. И лишь на меня смотрит с этим особым обожанием, что давно перешло границы и превратилось в одержимость. Я его зависимость. Он стал зависимостью моей. — Смотри на меня… — шепчу в губы, встречаю его возбуждённый, подёрнутый пеленой взгляд. — Всегда так смотри на меня, — повторяю, поведя бёдрами, задрожав взаимно. И как же целует, Великая Мать, как же он целует — мокро, чувственно, смакующе и так глубоко. Хрипло дышит, гладя мою шею и лицо, запуская руку в волосы и вжимает в себя ещё сильнее. — Я на тебя всю свою жизнь не прекращал смотреть, — низко, с рокотом идущим из самой глубины, так сочно звучит его голос, лаская как и руки, что продолжают по телу скользить. — Сотни, тысячи раз я представлял тебя на своём члене. Кончал с твоим именем на губах. Мечтал, что ты будешь танцевать на мне как богиня, плавно двигаться и принимать в себе. Только это всё не идёт ни в какое сравнение с тем, что я в итоге получил. — И мне хочется верить, что он и правда не жалеет о том, что всё вышло… таким образом. — Ты — безумие, Лей, моё абсолютное, безусловное, стопроцентное безумие. Моя жизнь, — добавляет мягче, снова целует, дёргает бёдрами ударив глубоко внутрь и вздрагивает, глухо зарычав. Кончает. Красиво. Глядя в мои глаза, прерывисто дыша. Раскалённый. Кожа обретает свечение, сила бьёт из него потоком, а я вдыхаю, вбираю порами, впитываю, насыщаясь. Удовольствие давно слилось, непрерывно накатывающий волнами кайф лишь подталкивает к очередному краю. Внутри снова сокращаются мышцы, наслаждение горячее и острое, впивается в меня как иглы, заставляя запрокинуть голову и застонать для него, продляя этот разделённый оргазм на двоих. И вот так молча кожа к коже. Молча… в его руках под громкий стук сердца. Молча и с опущенными веками, в тихой дрёме, окружённая волчьим мускусом и природной терпкостью запаха. Молча, ощущая как за слоем удовольствия, радости от близости пары, удовлетворения, что между нами всё в порядке, притаилась тоска. Копошащееся в его душе нечто, что тёмными пятнами отравляет. Не вирус — тот захватывает быстро и поражает, а инфекция, что расползается почти незаметно. Он воспалён весь. Не говорит, старается не показывать, но я вижу — страдает. Вижу, как пульсирует уязвимая сердцевина, потрескавшееся ядро, что всё никак не залатает трещины. Нет зияющей в груди дыры — но есть просветы, нет полноты, нет ощущения цельности. Дону плохо, а я не понимаю как помочь и нужно ли вмешиваться в то, что меня касается очень опосредовано. Мы проводим утро бок о бок. Я в его длинной рубашке, вот так после душа, где мы снова занимались любовью и скользили мыльными руками друг по другу. Сижу на ковре, передо мной на расстеленной тонкой хлопковой простыне множество пелёнок и детских вещей, что я после очередной стирки проглаживаю. Возле каждого шовчика. Каждую микроскладочку. С абсолютно всепоглощающей любовью к ребёнку, ради которого стараюсь изо всех сил. Моя девочка заслуживает самого лучшего. Мягко скользящая внутри, кувыркающаяся и будто поглаживающая, ищущая взаимной ласки от матери. Моя девочка тихая, скромная, сильная. А у меня от нежности щемит. Щемит от неутихающей боли. Небольшая могила на заднем дворе — напоминание о цене ошибок, что навсегда будет со мной. Скорбь терновником как оплела органы, впиваясь шипами, так и не планирует отпускать. Я не гоню. Я её принимаю. Так правильно. Мы проводим прекрасное утро. Уютное, тёплое утро. Я смотрю на то как перекатываются мышцы на его оголённой спине. Как обтягивают вены предплечья. Дон занят — я любуюсь. Комната ещё немного и будет полностью готова. Вся мебель, что мы докупили наконец-то собрана. Многочисленные мелочи, целое море игрушек, комоды для одежды, пеленальный стол. Вырезанная Сильвианом люлька, что мы немного осовременили. Невесомый балдахин. Эта комната — райское местечко для маленькой волчицы, которую так сильно ждёт вся стая. Я безумно жду её, и руки снова к животу стекают, в бесконечной зацикленной ласке, вот так по кругу, чтобы снова дать понять моей девочке — она желанная, лучшая, уже до безумия любимая нами. Мы проводим в комнате дочери до обеда. Дональд уносит меня в сторону столовой, по пути оставляя поцелуи на лице и шее. Касаясь губами век, не отпуская, вынуждая есть, пока сижу на его коленях. Нежный. Мой ласковый, трепетный зверь. Внимательный к каждой мелочи. Пронзительно глядящий, ловящий каждый выдох, зацикленный на мне, поглощённый. Тоскующий. И я не должна ревновать — ревную. Пусть и понимаю, что на всё воля Великой Матери. Но… в чём её замысел: подарить моему альфе… мужчину? Это испытывает. Его. Меня. Нас. Не просто на прочность. Выдирает глубокие корни множества понятий, что были вложены при рождении. Я всё пытаюсь смириться с тем, что меня для полноты жизни вожака недостаточно. Что в этом есть огромные плюсы для нас обоих. Что Уолтер усилит, обезопасит чувствительное ядро Дона, усмирит беспокойство, стабилизирует. Приведёт к гармонии. Уолт даст ощущение силы, которая сольётся и окружит. Он спрячет слабости, уязвимые места своего альфы. Только когда под опущенными веками я вижу их — мне хочется встать между. Проникнуть словно воздух, вырасти непроницаемой мембраной, разделить и зациклить на себе. Дональда. Или сразу же обоих. Напомнить о том, что наличие их в жизни друг друга — не убирает меня, не вычёркивает и не сдвигает. Я есть! И всегда буду. Но я не готова признаться даже сама себе, что… что в каком-то утопичном, идеальном, беспроблемном и нереальном мире, при самом невозможном, но… желанном раскладе — хотела бы быть с ними. Двоими. Сразу. И не о сексе речь, хотя и о нём, конечно же, тоже. Я бы хотела чувствовать заботу, которой умеет окружать Уолт, тепло, что умеет дарить парой слов. Понимание и мудрость. Я бы хотела откровений, которыми он так смело делился. Долгих разговоров и комфорта, что Бушар дарит одним присутствием. Слышать это ставшее привычным вкусное «лакомка», и горячие пальцы, скользящие вдоль спины. Он обнимал, словно укутывал в пушистый плед. Как-то очень по-особенному. И я не любила его никогда, я полюбить его не успела. Но скрывать то, что все же немного влюбилась — от себя не хочу. Так будет нечестно. Как и нечестно, в каком-то смысле, хотеть близости сразу двоих альф. Я и Уолт — не предназначены друг другу. Не связаны. Пусть и не чужие. И в некотором роде я ревную сразу двоих. Пусть и прав на это не имею. Но чувства… Чувства во мне закручиваются словно воронка. И вычерпать бы до микронюансов и рассмотреть. Только страшно осознать, что невозможное начинает превращаться в необходимость. Я не хочу страдать. Я вместе с Доном страдаю, только по совершенно другой причине. А без всего этого налёта вообще существует реальность? Или это тот самый баланс, чтобы слишком сладкой жизнь не казалась? Даже когда всё хорошо… есть что-то, что омрачает. Размывая яркость красок, затемняя. — О чём задумалась? — Не стоит в себя проваливаться, хотя бы в присутствии Дона. А я проваливаюсь. С каждым днём чаще и глубже. Встречаю взгляд глубоких синих глаз, вычерпывая тот самый надрыв, что не исчезает много дней подряд. Чертовски много. — Ни о чём, обо всём, сложно сказать, — а врать я не хочу. — Мыслей много, Дон. Поводов задуматься тоже. Ты же знаешь. — Не хочу тебя обижать, малыш, — хмурится, не отводит взгляд, не моргает. Проницательность его порой поражает. — Что я могу для тебя сделать? — Шёпотом, рассматривает моё лицо, взглядом губы ласкает. А руки горячие, руки как раскалённые угли, обжигают касаниями. Гладит и ближе прижимает. Обнимая крепче. А у меня глупые слёзы наворачиваются. Он не хочет меня обижать — я не хочу чтобы его сжирала тоска и боль. И как это всё исправить? Как решить? И кто решать должен? Какова моя роль в замысле Великой? — Ты уже многое делаешь, — и это чистейшая правда. Пусть мне бы и хотелось, чтобы он в себе разобрался намного быстрее. Чтобы нашёл ту самую верную формулу и принёс мне, показал, рассказал, посвятил в детали. Чтобы всё начало входить в режим. Работающий. И никто не был несчастлив. — Но тебе плохо, я не понимаю своей в происходящем роли, Уолт далеко, в стае всё шатко. Думать лишь о себе как будто неправильно. Быть эгоистами не время. Да и имеем ли мы право, приняв ответственность за стаю в руки? Он вожак — я Мать стаи. Только ради себя, только лишь для себя, себе же в угоду — непозволительно. Пусть и от состояния Дональда зависит слишком многое, вплоть до погоды. Когда он в печали — лес ощущается гнетущим, а его шёпот болезненным. — Есть кое-что, что я хочу тебе рассказать. Открыть то, что не знает никто, — его серьёзность пугает. Но я молча смотрю, молча слушаю, замерев в его руках, тихо выдыхая. — Есть сложные и противоречивые вещи, Лейла… Но мы вместе навсегда. Мы вместе несмотря ни на что и вопреки всему. До последнего вдоха твоего или моего. Я не хочу тайн, малыш. Тайны выматывают. Пусть правда порой и причиняет неудобства, боль, дискомфорт и что-то в нас всё же ломает. — Ты можешь рассказать мне всё. Я постараюсь понять, принять, пусть и не могу обещать, что сделаю это мгновенно. Твоё доверие — ценно. Твоё желание всё между нами углубить. Спасибо, — искренне. Видя его грустную улыбку — проглатываю ком, образовавшийся в глотке. Это… страшно. Его состояние, его слова. Это странно. — Не здесь, — отрицательно покачивает головой. — Не дома. — Что же такого он хочет мне рассказать? Настолько боясь, что кто-то услышит… Серьёзнее чем вероятное раскрытие его отношений с Уолтом? Или он считает что это ему смогли бы простить, но то, что он хранит в тайне — нет? Или скрыть это он хочет от собственной вездесущей матери, а я зря паникую? Или наоборот недооцениваю масштаб правды, что скоро обрушится? Так нужен ли мне тогда этот секрет, если всё настолько? Может это окончательно мой покой уничтожит? Тогда зачем?.. — Почему? — Немного времени, Лей, совсем немного. Завтра поедем в Ванкувер. Развеемся, погуляем, побудем наедине, поговорим об этом. Я очень надеюсь, что это некоторые вещи исправит. И его надежда каплю успокаивает панику, успевшую растечься внутри. Его надежда меня убаюкивает, словно горячие любящие объятия. Его надежда — обещание. А может луч света в конце тёмного туннеля, которым порой кажется наша реальность полная проблем? Его надежда будит что-то во мне. И не о беспокойстве речь, его надежда становится взаимной, я позволяю ей в меня проникнуть и заполнить. Осталось лишь немного подождать, пусть я и ненавижу ждать, да и не слишком умею. *** Ванкувер встречает солнечно. Яркие лучи настырно ласкают, игриво слепя в окно, пока мы едем из Сквамиша, болтая ни о чём всю дорогу, только бы не проникало внутрь гнетущее ожидание, в котором я варюсь второй день. Страшно. Предположений так много, вариантов огромное количество, ещё и у Дона глаза до непривычного серьёзные и сосредоточенные… Что такого он хочет мне поведать? Насколько всё плохо? Между нами или вообще? К чему готовиться? И почему так много волнения из него в меня проникает? Резонирует. Мы улыбаемся друг другу губами, сгорая от нетерпения внутри. Ванкувер — красивый город и будь он ближе, я приезжала бы сюда чаще. Будь он ближе, я возможно даже захотела бы в нём на постоянной основе жить, посещая коммуну лишь для совместных охот, в важные даты и полнолуние. Не будь я Матерью стаи, женой вожака и единственной дочерью своих родителей… Ванкувер мы проезжаем практически поперёк, направляясь на другой конец к тёмному зданию, что словно специально спрятано от лишних взглядов любопытных людей. Без ярких вывесок и навязчивой рекламы. Без билбордов и прочих присущих большим городам призывных вещей. А меня начинает наполнять тревога, до самых краёв, до чёртовой макушки, проникая в каждый уголок души. — Всё будет хорошо, малыш, — не успокаивает. Мне жутко от того, что закрытые двери здания могут от меня скрыть. Кого. И почему нельзя было об этом поговорить пусть и не в Сквамише, где есть шанс быть услышанными, а по дороге? — Ты так нагнетаешь, что я успела придумать себе сотни вариантов и каждый из них страшнее предыдущего. У тебя есть ребёнок от человеческой женщины? — Меня бы это не убило, но определённо оставило бы след. Глубокий. До того как мы сошлись он мог успеть многое. До того как я прекратила сопротивление и приняла его. Хотя, в некотором роде я всё ещё учусь принимать это навязанное мне счастье в лице вожака стаи. — Я никогда не спал с людьми, — отрицательно покачивает головой. — И у меня нет внебрачных детей, Лейла. Здесь тебе не о чем беспокоиться. — А о чём есть? — Хаотично скольжу по его серьёзному лицу глазами. Вижу как поигрывает желваками. — Мне бы не хотелось, чтобы ты беспокоилась вообще, но оградить от ровно каждой мелочи не смогу и не стану. Ты — Мать стаи. Любовь всей моей жизни, моя пара. Ты имеешь право на каждый секрет, что я храню внутри. — Ценно. Но вместе с тем очень страшно. А ещё это огромная ответственность — хранить чьи-то тайны и оберегать как свои. Это доверие, Лей. Отзывается чаще всего молчаливо наблюдающая гамма. Спокойная, сдержанная, внимательная к каждому слову своей пары. Она от Дональда без ума. В перманентном кайфе от близости, прикосновений и запаха. Тает от взгляда синих глаз, утробно урчит, покорным котёнком — точно не волчицей, ластится к его рукам. Гамма так поглощена безусловностью чувств и ощущений, в абсолютном принятии альфы, что мне порой становится завидно. Я тоже хочу вот так безмятежно его любить и не думать ни о каких последствиях. Ни о чём не думать вообще — по этому вязкому, тягучему, чувственному течению плыть. Он так сильно старается, чтобы всё получилось. Он так внимателен и нежен. Идеален, я помню. Вздыхаю, не желая ей грубить — само выходит, что вот так резко обрываю. Но пока гамма витает в облаках — я сталкиваюсь с реальностью. — Давай покончим с этим, — хмурюсь, пряча руки в карманы толстовки, чтобы он не заметил как дрожат мои пальцы на нервах. — Лей… — Меня разрывает от тревоги и любопытства. Прекрати тянуть, пока я не сошла с ума от беспокойства, в попытках предугадать о чём вообще будет идти речь. Что я услышу или увижу за этими дверями? — Ладно, пойдём, — открывает передо мной вход в здание, пропускает вперёд. Галантно, не спорю, только в данный момент всё равно. Не трогает. — И прежде чем мы поднимемся на второй этаж и ты познакомишься с одним человеком, хочу попросить тебя не быть предвзятой и попробовать предложенное, ладно? — Попробовать что? — С трудом выдавливаю из себя. Веду носом, пытаясь уловить запахи, понять кто поджидает нас выше, но кроме парочки человеческих женщин и одной рецессивной — не чувствую ничего. И это… мне не нравится. Вообще. — Не происходит ничего угрожающего тебе, нашей дочери, нашему браку или стае. Это очень личное, Лей. И касается напрямую лишь меня. Если ты настолько не готова к чему-либо, мы можем просто уйти и забыть об этом. — Ну уж нет, мы проделали весь этот путь и ты целые сутки держишь меня в подвешенном состоянии точно не для того, чтобы в финале этой странной и мутной истории я осталась ни с чем. Я готова, — вру. — Окей, я не готова, но не собираюсь отступать, — добавляю следом, что честнее, но… Вряд ли нам обоим от этого легче. — Я люблю тебя, — и прозвучавшее всегда было приятным, но сейчас не нравится мне. Потому что в глазах его странный надрыв и капля неуместной вины. — Я очень сильно тебя люблю. — Я знаю, — выдыхаю тихо, вместо ответного признания, которому сейчас нет места перед незнакомыми мне дверьми. Мы оказываемся в кабинете молодой красивой женщины, разумеется, той самой — рецессивной. Конечно же, выглядящей чрезмерно привлекательно и на мой вкус даже вызывающе. Вокруг всё в выдержанных тонах. Тёмная мебель, пушистый ковер, обилие подушек на диванах разных размеров. Кушетка зачем-то наличествует. Однотонные стены, однотонный же светлый потолок. Тяжёлые шторы и странный почти полумрак. Атмосфера должна успокаивать, как и аромат свежих цветов на кофейном столике. Только я лишь сильнее напрягаюсь, потому что на её рабочем столе небольшая, но очень заметная табличка — «Кейтлин Дивер» и ниже как добивающий выстрел — «психотерапевт». — Приятно наконец с вами познакомиться лично, Лейла, — вежливая улыбка полных губ, покрытых нюдовой помадой, взмах длинных накрашенных ресниц. В уголках её глаз острые тонкие стрелки, а радужки ярко-голубые, кажущиеся ненастоящими. Как чёртовы вычурные линзы. Тёмные, чёрные настолько, что отливают синевой волосы мягкими волнами достают до плеч. Брючный костюм, приталенный, обтягивающий слишком идеально. И эти туфли-лодочки на тонкой шпильке. Лодыжки, с выступающими аккуратными косточками. Её будто насильно стащили с обложки журнала пафосного людского издания о вот таких бизнесвумен как она. Прямиком за идеальные волнами уложенные волосы. — Меня зовут Кейтлин, но вы можете звать меня просто — Кейт. Дональд, — кивает моему мужу, а у меня шерсть дыбом встаёт. Потому что она смотрит на него так, словно знает целую вечность и не просто знает — пробовала. Неоднократно. В многочисленных позах. — Малыш… — тихий шёпот у уха, мягкое прикосновение к животу, обнимает вот так сзади, даря ощущение своего горячего тела совсем рядом. Предельно близко. — Незачем ревновать, — на грани слышимости, а мне даже не стыдно, что реагирую так остро и ярко. — Между нами никогда ничего не было. Кейт очень долго была девушкой Дениса. Поэтому мы давно знакомы, помимо прочего. — Помимо прочего? — Ничего кроме терапии, Лейла, у вас нет причин для беспокойства, располагайтесь, где и как вам удобно, — указывает рукой в сторону диванов, сама занимает небольшое кресло, закинув ногу на ногу, складывает свои идеальные ладони с идеальным маникюром на идеальные колени, смотрит выжидающе. И почему-то чертовски меня бесит. — Терапии? — Поворачиваюсь к Дону, чувствуя себя наитупейшим образом. — Не со всем можно справиться в одиночестве, Лей, не у всех получается, — выдыхает как-то через силу. Смотрит, выглядя уязвимым, а я всё ещё не понимаю. Я не понимаю… И что я здесь делаю — не понимаю тоже. — Я хожу к ней уже лет шесть? Сразу относился со скепсисом, отказывался откровенно говорить о своих чувствах, сомневался, что это вообще способно сработать в моём случае. Сопротивлялся. Но Дэн… Дэн всегда умел меня уговорить — уговорил. Ей можно доверять, Лей, хотя бы потому, что всё, касающееся фамилии Морин она никогда и никому не сможет рассказать без страха потери жизни. Произнесённая клятва, просто не позволит ей выдать компрометирующую информацию кому-либо. — Удобно, однако, но… Перевожу взгляд на спокойно сидящую девушку. Сглатываю загустевшую слюну. Пытаюсь переварить услышанное. Мой муж, вожак целой стаи — много лет посещает психотерапевта. Потому что есть вещи, с которыми он не способен справиться в одиночку. И для меня далеко не новость то насколько чувствительным он может быть, восприимчивым, горячим, импульсивным и обидчивым. Дон противоречив во многом и достаточно сложен, но я бы никогда не подумала, что всё настолько сложно… Что он не может справиться с хаосом у себя внутри, что ему настолько тяжело. И это, если честно, шокирует. Сильно. — Я не знал как это преподнести, не знал как спросить… как попросить приехать со мной, потому что мы в тупике с Кейт, у меня не получается проработать некоторые вещи, пока я прямо и откровенно не услышу из твоих уст — твоё отношение к ним. Понимаешь? Я очень хочу отпустить произошедшее, чтобы это не тяготило и не тянуло нас в прошлое. Я очень хочу, чтобы наша дочь родилась в семье, где если не идеальное, то максимальное из возможного понимание и принятие. Я хочу прожить эту жизнь с тобой и избежать всех острых углов, что ранят тебя или меня. Это для меня очень важно, ты можешь, пожалуйста, мне помочь? Я говорила, что в ахуе? Говорю. Я в таком ахуе, что не могу выдавить ни слова, потому что мне одновременно совестно, стыдно, жутко, обидно, страшно, приятно, трепетно, волнующе, благодарно и… Я не смогу всё до оттенков рассмотреть, но одно могу сказать однозначно — Дональд Морин от которого я не ожидала больше открытий или загадок, начинает открываться мне с неожиданной стороны. Я очень хотела узнать его. Он позволяет и это… как-то очень по-особенному ощущается. Его доверие и старания. Пусть я и ненавижу тайны. Что не мешало тебе скрывать беременность, Лей. Мягко напоминает гамма. Тайны не любят все. И мне даже нечего сказать ей в ответ. Потому что права. Потому что по делу. Потому что за мной не один косяк насчитан, блин. — Дональд попросил о совместной встрече, чтобы преодолеть кризис в ваших отношениях, Лейла. — Кризис? — Непонимающе переспрашиваю, повернувшись к Дону, встречая его взгляд. И слыша от него… тишину. Он не исправляет Кейтлин, не спорит с ней — согласен. Шок. — У нас нет кризиса, он пытается принять свои чувства к… — осекаюсь, не зная могу ли говорить о Уолте. — К Уолтеру, полагаю, мы обсуждали это, — кивает с вежливой улыбкой, давая понять, что и о Бушаре я могу говорить прямо. Пиздец. — Лейла, я понимаю, что сейчас вы находитесь в состоянии стресса. — Ровно и как-то без эмоций. Она — нейтральная пастельная краска, что соскоблили со стены. Потерявшая цвет, прекратившая выделяться, превратившаяся в… чёртов камуфляж, как у хамелеона. — Моя задача как психотерапевта — поработать над вашим эмоциональным состоянием и тем, что происходит между вами как парой. Вы готовы к диалогу? — Я не… — Запинаюсь, снова посмотрев на Дона. Что я теряю в конце концов? Упрекая его в том, что он бездействует — сама вставляю палки в колеса, движущейся повозки, на которой он пытается нас вперёд тащить? Я должна быть поддержкой, я Мать стаи и та, что обязана подхватить, если он начнёт падать, прогибаясь под обстоятельствами и ответственностью. Мне нельзя вот так взять и трусливо отступить. Это будет не гордость и не характер — очередная чудовищная ошибка. — Ладно. — Я — медиатор вашего конфликта. Вы говорите всё, что считаете нужным мне — я доношу это до Дональда. Справиться по одиночке у вас не вышло, конфликт встал на паузу, поэтому сейчас мы попробуем взаимодействовать иначе. — Но у нас нет конфликта, — я всё ещё не понимаю до конца о чём, чёрт бы его побрал, идёт речь. Да, у Дона проблемы с принятием того, что есть Уолт и не в качестве друга — ещё одна пара или что-то вроде того. Меня это задевает — его мучит. Но конфликт? Это не конфликт. — Да, может показаться, что в определённые моменты мы в тупике, потому что видим это по-разному и относимся к произошедшему неодинаково, но разве это не норма? Мы же живые люди и не обязаны совпадать на сто процентов во всём. — Расскажите мне, Лейла, в чём по вашему причина произошедшей измены? Как вы ощущаете эту ситуацию эмоционально? — А… То есть сейчас мы будем говорить не о том, что мой муж пытается что-то выстроить с другим мужчиной, а о том, что я с этим самым мужчиной была в непродолжительных отношениях и Дон считает, что это «измена»? Очередной шок, что я даже не пытаюсь скрыть. И очень, ну просто очень хочется возмутиться, а ещё лучше уйти. Просто хлопнуть сраной дверью и оставить тут их двоих. Пусть лечатся те, кто хочет лечиться, я о подобном не просила! Как и обсуждать свою связь с Уолтом с кем-то третьим. Какой же стыд… — Я не ощущаю это «изменой», для начала, — раздражённо выдыхаю, облизав пересохшие губы. Что же, если он хочет что-то там известное лишь ему услышать — пусть слушает. — Что угодно, но точно не «измена» в её классическом значении. Между нами с Доном не было ничего на тот момент, кроме случайности и моего отказа принимать то, что мы пара. Всё. — Чем была для вас связь с Уолтером? — Хитрая стерва, знает какими вопросами бить. — Комфортом, поддержкой, — начинаю перечислять. — Попыткой выжить в одиночестве, что сводило меня с ума. Я не справлялась со всем, что на меня свалилось — Уолтер появился слишком вовремя и неожиданно. — Вы часто чувствовали себя одинокой, Лейла? — Всю свою жизнь. — Как думаете, почему? — Чтобы говорить об этом, придётся вернуться практически в раннее детство, только какой в этом смысл, если изначально мы здесь из-за моей несуществующей измены? — Хочется огрызнуться и Кейтлин обвинить. И в своих, и в чужих грехах. А ещё спрятаться от цепкого сканирующего взгляда. — Хорошо, вы упомянули детство. Вспомните себя в возрасте десяти лет и опишите тремя словами. — Недопонимание, одиночество, — хочется чтобы звучало как можно меньше слов и я намеренно сокращаю, подобрав наиболее обрисовывающее происходящее понятие. — Страх. — Вам было сложно со сверстниками или вы считаете что проблема таилась внутри семьи? — Вы ведь знаете уклад стай, — аккуратно произношу, царапаются фразы в глотке. — Девочек растят с мыслью, которую вкладывают едва ли не с пелёнок — ты обязана стать той, кто даст новую жизнь. Сильное потомство — путь к признанию и поиску идеального места в жизнь, а идеальное место, разумеется, рядом с сильным альфой, желательно самым лучшим в стае. Каждый отец мечтает, что его дочь наиболее выгодно выйдет замуж. Каждый альфа метит быть выше остальных — природа, инстинкт, потребность. Не сумев реализовать себя лично — отцы реализуются через своих детей. Лучше бы я родилась мальчиком, это многое упростило бы. Но у моих родителей родилась дочь. — На вас это оказывало давление? — О, да, — выдыхаю громче, сев ровнее, расправляя плечи. — Постоянно слышать, что я должна найти для себя «лучшее место», а в нашем случае «лучшее», едва ли не идеальное, по его мнению, было рядом именно с Морин — и это выглядело не просто давлением, а приговором, отвратительной перспективой для моего будущего, клеткой. Он мечтал, что я войду в их дом и стану там ещё одной хозяйкой, что это приблизит его и поднимет ещё выше в чужих глазах. Удачно вышедшая замуж единственная дочь — как главный выигрыш его жизни. У отца не получилось найти себе истинную пару, как не получилось и у матери, но она довольствовалась тем, что имеет. Ему же всегда всего было мало. — Долбаные амбиции… — А каким своё будущее видели вы? — Я не смотрела в будущее, никаких особенных планов. Что угодно, только бы мной не распоряжались как вещью. — Это разве так много? — В какой из моментов вы впервые почувствовали, что в глазах собственного отца «вещь»? — Когда в одно из полнолуний, во время общего сбора у костра в коммуне, он указал мне кивком в сторону Морин и сказал, что нет идеальнее варианта для меня как для гаммы. Он смотрел на них как на мелькающий счастливый билет. Ему хотелось этой чести, чтобы его единственная дочь урвала карт-бланш. Даже не одного — три альфы сразу и не каких-то, а из правящей семьи. Ему было всё равно, что я чувствую в этот момент, он не понимал, почему каждый раз я вздрагиваю слыша это. Для него подобное — исключительный дар. Для меня — кошмар. Тогда я и поняла, что в определённом роде «вещь», пусть он и не заставлял буквально, не оттащил к ним и не бросил в руки, не передал. Но он давил и давил сильно, постоянно напоминая мне «плюсы», который сам в этом всём видел. Для меня там плюсов не было. — Расскажите какие вы видели минусы, Лейла. Что больше всего вас пугало? — Стать женой для троих, — произношу с отвращением. — Трое альф — потерять себя полностью, отдать на растерзание, стать инкубатором, что вынашивает их детей и дыркой, которую они используют по кругу, удовлетворяя свои потребности. Я не хотела превратиться из «вещи» в тень. Меня бы уничтожило это. Это не просто кошмар наяву — это смерть, мой самый огромный страх. Каждый раз, когда отец упоминал подобный вариант, я боролась с приступами тошноты из-за не отступающей паники, что это может рано или поздно случиться. Волчицы гордились тем, что гаммы — я чувствовала обречённость. Тупик, в который меня загнали, клетку, в которой оказалась из-за того где и кем родилась. — Каким вы видели идеальное решение сложившейся ситуации? — Подводите меня к теме моего побега из стаи? — Спрашиваю, приподняв бровь. Значит, она знает и об этом. Занятно. Интересно как много всего они уже обсудили? — Да, я сбежала. И сделала бы это снова. Я не жалею об этом. — А о чём вы жалеете, Лейла? — Ловко. Очень ловко. — Ты хочешь услышать, что меня мучает совесть из-за того, что молчала о беременности, мне извиняться в очередной раз из-за Уолта, упасть перед тобой на колени? Для этого мы здесь? — Смотрю на Дона. Мне не нравится здесь. Дискомфорт нарастает. Быть откровенной с кем-то знакомым одно — с тем, кого я вижу впервые… пиздец. Кейт может и отличный специалист и кому-то помогла, может Дон её и ценит, но мне выворачиваться наизнанку в её руки невозможно практически. Раздражает. Очень сильно. А ведь всё было если не идеально, то хотя бы стабильно в последнее время между нами. Мне казалось наши отношения развиваются и мы учимся быть друг с другом. Оказалось, что у нас ворох нерешённых замалчиваемых обид и проблем. — Я в тупике, Лей, — смотрю в глаза собственного мужа и вижу как над ним нависает тень. — И я хочу из него выйти, — выглядит решительно. — Твои отношения с Уолтом… Меня сводит с ума это грёбаное гипотетическое повторение в будущем, твои намёки. Я думал, что у меня получилось отпустить как факт произошедшее. Я простил тебя, оправдал во многом, решил идти дальше. А теперь всё снова разъедает меня изнутри. — Это не чёртова «измена», Дон! — Возмущённо перебиваю его. — Ты не забрал меня из Суринама, — вспоминаю события тех дней. — Тебя не было рядом. Ты просто прилетел, огорошил тем, что мы пара, взял силой в чужом для нас лесу — и вот результат! — Указываю на собственный беременный живот. — Между нами всё решила беременность, Морин, она все блять решила, и если бы не девочки, я бы не вернулась обратно. Я бы не вернулась, потому что ты не звал — ты давил. Поставил меня в известность. Мы пара, Лей, так вышло. А я не хотела этого! Ты знал, что я не хотела! — Дональд, какие эмоции вы испытываете, слыша о том, что единственная причина, по которой Лейла рядом — беременность? — Это не так, я с ним не только потому что беременна, — потираю переносицу, нервно сглатываю. — Да, изначально так получилось, что это послужило толчком, вынудило меня вернуться и попытаться что-то решить раз уж так вышло… Да, это было тем «обстоятельством», что не оставило мне выбора, пришлось думать уже не о себе и собственном страхе стать инкубатором для троих, а о детях. — Да почему инкубатором? Кто тебе сказал, что ты будешь им для троих? Как вообще ты могла допустить мысль, что я стану тобой делиться, когда я одержимо смотрел долгие годы лишь в твою сторону? Меня не интересовало как или сколько нужно потратить ресурсов, каким безумным способом этого достичь, только бы ты была моей! Моей, Лейла, не Дэна или Дениса. Я схожу с ума от ревности долгие годы, а ты считаешь, что увидев тебя с родными братьями — просто смирился бы с мыслью, что ты будешь греть их постели?! Нет! — Потому что ты ни разу не опроверг это, — чувствую дрожь пальцев. Клокочет обида в груди. Он обвиняет, но не видит собственной вины. — Это было слишком очевидно. — Лейла, расскажите как вы видели происходящее. Дональд считает, что его отношение к вам было слишком очевидным, а как считаете вы? — Он просто смотрел, — отвечаю спустя короткую паузу. — Просто смотрел этими своими тёмными глазами. Всегда смотрел, я физически ощущала его взгляд на себе, прекрасно знала в какой из моментов попадала в его фокус. Он смотрел, когда меня трахал Кайден у общего костра, когда рядом со мной вились другие волки, когда я бежала по лесу или просто кому-то улыбалась. Он смотрел и это было всем, что он когда-либо в мою сторону делал. Я помню много моментов, когда мы сталкивались нос к носу, то как он вдыхал мой запах, а во мне билась мысль: что, если он наконец-то начнёт действовать? Как отказать будущему вожаку? Возможно ли это? Хочу ли я? Он смотрел, я не понимала, почему с его властью и будущим, с тем, как он топит в животном желании, которым от него веяло, со всем этим… — хаотично обрисовываю неопределённые фигуры руками. — Я не понимала, почему он ни разу ничего не сделал. Никогда не касался — смотрел. Никогда не пытался — давил присутствием, отсутствием, просто давил. Он будто был всегда, окружил собой как туман, напоминал, что всё ещё наблюдает, а для чего? Ну вот для чего всё это было? Я не понимала, а стать добычей для него и братьев — не хотела. Боялась. У меня было ощущение, что удавка на моей шее затягивается и когда услышала, что Кай и Стив сваливают — напросилась с ними. Казалось времени не осталось и вот-вот эта бомба рванёт и ничего не оставит после себя. Меня присвоят трое и я себя навсегда потеряю. — Вы упомянули, что Дональд ничего не сделал, чтобы изменить ваши отношения и донести до вас мысль о том, что он не планирует делиться своей волчицей с братьями. А что сделали вы, чтобы внести ясность в происходящее? Вы ожидали, что Дональд что-то предпримет, но что помешало вам сделать первый шаг? — Я не считала что должна что-то делать вообще. Он смотрел — нужно было ему, от него я и ждала решительных действий. Не дождалась ничего. И прежде чем вы снова перекрутите мои слова — сейчас легче рассуждать об этом, когда нас свели вместе обстоятельства. Мы женаты, я люблю его, у нас скоро родится дочь и старые обиды и сомнения стали не так важны. Сейчас совершенно другие приоритеты. Тогда меня раздражало его бездействие, но ещё я радовалась, что он медлит и я смогла уйти, сбежать, исчезнуть — называйте как хотите. Нет идеального ответа, Кейтлин. Есть наши решения, поступки и последствия. — Вы сказали, что любите Дональда. Расскажите в какой из моментов вы почувствовали и осознали это, что послужило толчком? — Как же бесит каждое её слово. Как же раздражает. Она мешает. Она мешает… Мы могли бы поговорить обо всём вдвоём. — Мы потеряли дочь и я поняла что панически боюсь потерять его. Великая Мать преподала нам урок — я его усвоила. Какой смысл сопротивляться её воле и этой связи, своим чувствам и притяжению? Я и Дон — неизбежность во многом. Хорошо это или плохо, но мы — единое целое, пусть и не совпадаем во многом. Только нет никого идеальнее для меня. Я верила, что нет идеальнее меня для него. — Оказалось, есть нюансы. Только я решаю промолчать об этом. — Дональд, Лейла назвала вашу связь — неизбежностью, какие эмоции вы испытываете по этому поводу, поделитесь с нами, — втягивает Дона в разговор. — Я чувствую тоже самое, Кейт, — хмыкает, покачивая головой, откидывается затылком на спинку дивана, смотрит в потолок. — Только она с этим живёт какой-то год или около того. Я, блять, всю свою жизнь. Даже не зная, что мы пара, я уже чувствовал себя обречённым на неё. Не получалось не смотреть. Куда бы не была повёрнута моя сраная голова — я находил её глазами. Не было никого в моей жизни, кого я бы хотел так сильно. Всегда хотел. Ненавидел то, что не могу побороть эту тягу, что она в мыслях поселилась, что скребётся внутри. Меня сводило с ума — видеть её с кем-то другим. Залипать на идеальные линии тела, ласкать глазами, вспоминать каждый изгиб. Я был на ней помешан. Да бля… Был? — Смеётся себе под нос, смотрит всё ещё на белый потолок, что нависает над нами, как выбеленная в хлорке туча. — Я и сейчас поглощён целиком. Лейла — дурман. Она присвоила моё сердце давным-давно. Я в ней заблудился, потерялся, исчез. А потом она уехала, Кейт. Просто уехала. Я тогда подловил этих двоих и сказал, что если с её головы упадёт хотя бы волос — им пиздец. Я не стану разбираться — сотру с лица земли, найду где угодно, из самого пекла достану. Я понадеялся, что вдали станет проще. Она получит то, что так сильно хочет — свободу. То ли от меня, то ли от всех установок. Я был готов её отпустить. Мне казалось, что я готов. Но стало хуже. Чем дальше она отходила — тем ближе мне хотелось быть. — Мы выяснили, что вы видите вашу связь одинаково неизбежной. В данном вопросе вы пришли к согласию. Однако, связь Лейлы и Уолта вы, Дональд, считаете «изменой». Объясните? — Она знала, что моя. — Чёрта с два, Морин, — не даю ему договорить. — Чёрта с два, ты улетел молча! Перевернул мою реальность, нагрянул как ночной кошмар, выскочив из-под кровати! Придавил к стволу дерева, позволил прочувствовать пульсацию связи внутри. Ты не оставил ни единого шанса — эгоистично окунул меня в это! — А должен был молчать и подыхать вдали? — Но не так, Дон, боже… — шепчу растерянно и зло одновременно. — Не так. Ты мог прилететь и попытаться поговорить, не догонять меня, не загонять как дичь. Ты мог сказать, что я нужна тебе, одному лишь тебе. Что ты не станешь никогда делиться, окружишь собой, будешь любить и беречь. Ты мог произнести миллиард слов, ты умеешь! Но решил не говорить ничего. И что я должна была додумать за тебя? — А ты могла не выставлять нашу связь наказанием, не повторять в сотый раз что не хочешь от меня ничего, даже узнав, что мы пара. Ты отвергла меня даже тогда, когда осознала, что мы предназначены друг другу и это не просто каприз или моя одержимость. Чтобы почувствовала ты, если бы отвергать начал я, в то время как ты потянулась? — Дональд задал интересный вопрос, Лейла. Давайте сделаем ситуацию зеркальной, чтобы понять что чувствует Дональд, попробуйте встать на его место в текущем конфликте. Какие эмоции это у вас вызывает, Лейла? — Я просто хочу уйти. Оказаться в машине или в номере отеля, а лучше сразу же дома. Нырнуть под одеяло, укутаться и уснуть. В моменте так сильно накрывает усталостью, что я не хочу произносить ни слова — молча на Дона смотрю. Он смотрит на потолок. Ему так проще? А мне сложно без его глаз, я будто без защиты. — Я отвергла его, когда между нами ещё толком ничего не произошло — он отвергал меня беременной. Я шла к нему, а он окружил себя стеной из молчания и обиды, кололся и унижал. Отомстил. Во многом перегнул палку. Но я здесь, я с ним, я простила ему это. — И ещё вчера всё казалось таким правильным между нами. Чувственно, тепло, уютно. Я расслабилась и не ожидала, что за поворотом меня может поджидать его откровенность, что вышибет дух. Иллюзия. Я думала всё хорошо. Настолько, насколько возможно. — Я отвергала его, потому что не понимала, что ждёт меня впереди. Вернее, я думала, что вместе с Доном меня в Сквамише ждут его братья — он не спешил убедить в обратном. — Это было основной причиной вашего отказа? — Да, — и вот это звучит. Снова? — Да, — повторяю, глядя на Дона. — Это была единственная причина по которой я отталкивала его — страх, что меня будут использовать как вещь его братья, что не вызывали даже минимальной симпатии. — Что убедило вас в том, что это единственная модель вашего вероятного союза? — Да все в стае знали, что Сильвиан хочет поставить собственных сыновей во главе втроём. Все знали, что гамма, которую они возьмут — будет матерью будущего наследника от кого-то из троих. Все знали, многие этого как раз и желали, их прельщало то, что трое сильных альф возьмут себе и будут возносить. Куда непонятно, но это уже другое. Фантазий на этот счёт было не одна сотня. Волчицы выстраивались в очередь, представляя как их будут иметь, натягивая на три члена и один из них, таки выплеснет семя, что прорастёт внутри. Одна для троих — как почётное звание, словно не они, а она особенная в этом сложном кривом уравнении. — Но вас не прельщало. — Нет, конечно. Я — не расходный материал. Не ёмкость для их семени. Не сосуд для потомства семьи вожака. Я хотела чтобы меня любили. — Но не трое? — А трое могут одновременно любить одну волчицу? Разве любовь не подразумевает под собой нежелание делить того, кто так много для тебя значит? Как это вообще вяжется? — Спрашиваю, глядя в её голубые глаза. — Я не верю в то, что это возможно. — Но ты хочешь, чтобы я делил тебя с Уолтом, в чём тогда твоя логика? — Встречаю взгляд Дона и замираю. Всё смешалось в кучу. Вообще всё. Или он вот так пытался подвести меня именно к недавнему моменту, когда я озвучила вариант нашего взаимодействия с Бушаром? — Это другое. — Почему это другое, Лей? — Потому что я ищу вариант при котором не буду чувствовать себя стоящей в очереди за кусок внимания с твоей стороны! Я ищу вариант, чтобы не сходить с ума от ревности, при мыслях, что ты где-то с ним, а я вычеркнута из этой формулы! Я не хочу быть в стороне, наблюдать за вашей идиллией, чувствовать на тебе запах его спермы, видеть как ты рвёшься к нему и вы прячетесь, только бы уединиться! Я не хочу быть ущемлённой, обделённой, терпеливо ждущей твоего возвращения в нашу постель! Ты — мой муж. И я готова пойти на уступки и не запрещать, хотя могла бы. И мне кажется честным то, что если он будет входить в наш дом с определённым умыслом, то встретит там двоих, ведь мы с тобой — единое целое. И в чём я неправа? — В том, что я соглашусь тебя с ним делить. — Почему тогда я должна быть согласна делить тебя с ним? — Дональд, поделитесь с нами вашим виденьем сложившейся ситуации, — да уж, ситуация… лучше не скажешь. Си-ту-а-ци-я. — Я не выбирал. Ни в первом, ни во втором случае. Я ничего не выбирал и не планировал. Есть вещи, что нам неподвластны. Уолт всегда был важен для меня и всю жизнь был рядом. Он нужен мне как часть моей стабильности, моё равновесие и спокойствие. — Уолтер помогает вам достичь внутреннего баланса? — Да, — кивает. — Я слишком многое и слишком многих потерял. Он константа в моей жизни. Неизменная переменная, что должна быть всегда. Пока он рядом, я чувствую, что присутствует стабильность и всегда будет тот, кто укажет мне верное направление. — Вы считаете Уолтера своим единственным ориентиром? В какой из моментов для вас стало привычным перекладывать на Уолтера ответственность за выбор пути, по которому вы будете следовать? — Всегда так было, я не скажу когда это произошло впервые или почему вообще это случилось. Я доверял ему больше чем себе, я и сейчас доверяю ему. Безоговорочно. — Как повлияли его отношения с Лейлой на ваши отношения? Вы говорите о доверии без оговорок, но произошедшее оставило неизгладимый след не только в ваших отношениях с Лейлой, но и с Уолтером. Что вы почувствовали, когда узнали о том, что между ними была эмоциональная связь? Что наиболее сильно вас задело? — Она была беременна от меня, но продолжала отвергать, скрыла это. Но не отвергла его. Он знал, что Лей носит моего ребёнка, что она моя пара и я без ума от неё сколько себя помню, но всё равно трахал её. Двойное предательство. Может именно поэтому воспринимается настолько остро. — Я бы не простила. Давно осознанное мной обстоятельство. Я бы не простила, я бы не смогла такое простить, меня бы растерзало изнутри, выпотрошило. После такого не восстановиться и не прогнать ненависть. — Они выбрали друг друга, а должны были выбрать меня. — Назовите три слова, что наиболее полно опишут чувства, что вызывает у вас этот поступок со стороны Лейлы. — Боль, много боли, блять, целый долбаный океан боли. Мне тогда показалось, что меня просто пробило фонарным столбом. Вот так насквозь. Вся грудь нанизана и одновременно с тем бьёт током по каждому нервному окончанию. Это было так больно, что я не думал, что смогу это вынести вообще. Во мне билась одна-единственная мысль: даже будучи парой и отцом её ребёнка, я всё ещё не нужен ей, меня всё ещё недостаточно. Обесценивание. Будто я не стою вообще ничего — пустота. Настолько незначителен сам по себе, что без фамилии, без силы, которой меня наделила Великая Мать, без перспективы править — ничто. Даже будучи беременной от меня — она меня всё равно отвергала. Пустота. Меня будто выбросило в какое-то сжатое пространство. Не знаю, в открытый космос. Мне казалось, что я не хожу — плаваю в воздухе, потерявший вес, заземление, потерявший вообще всё одновременно. Смерть отца, отъезд братьев, отказ от меня Лейлы и Уолт, сука Уолт, который был частью меня с пелёнок, но вонзил вместе с ней нож между лопаток и прокрутил. Лучше бы я умер в тот момент, Кейт, потому что ощущалось это таким разъёбом, что реально, лучше просто нахуй умереть, но никогда больше не чувствовать это. — И это звучит ужасно. Чудовищно. Ещё чудовищнее то, что я чувствую каждое его слово. Нутром. Его боль, опустошенность, разочарование, страх и ещё огромное количество самых стылых и пугающих меня ощущений накрывают, просачиваясь внутрь и захватывая каждый уголок души. Боль… Это не просто боль, боль слабее. Я понимала, что его задело случившееся — не понимала насколько. — Теперь назовите ваши чувства от поступка Уолтера. — Я оправдывал Лей, говорил себе, что недостаточно убедил её, что достоин шанса. Что не внушил доверие, не дал почву-фундамент, не проявил себя правильно как её альфа. Оправдывал, пусть и было пиздец обидно, больно и невыносимо. Любил слишком сильно, чтобы прогнать или наказать. Но Уолт… Его предательство меня уничтожило. Я ожидал подобное от кого угодно, даже от неё… ведь она была ко мне безразлична. Но он… Сука, он, он не мог. Он не мог так со мной поступить, он не мог, я ни разу за всю жизнь не допускал мысли, что мой Уолт просто возьмёт и вырвет мне голыми руками сердце. Что он способен на подобное в мою сторону. Что он так цинично потопчется по моей душе. Я считал его неотъемлемой частью себя. Никаких секретов. Никогда. Пугающая откровенность во всем. Я мог сказать ему то, что было страшно озвучить даже себе. И многие из мыслей просто вываливал в него, Кейт. Вытряхивал себя в него без остатка, а он помогал разложить это, понять, рассмотреть. Я так долго на него опирался, что забыл как без него вообще жить. Я не жил без него никогда. Он закрывал собой всевозможные бреши. Давал и заботу, и поддержку, и близость. Ближе всех в целом мире. Всегда на моей стороне. Его поступок не боль, Кейт, — усмехается горько, гипнотизируя потолок. — Это агония. Мне не нужно три слова, блять, у меня есть одно — агония. И оно одновременно говорит обо всём. В этой агонии миллиард оттенков боли. Мучительная пытка и осознание, что я потерял вообще всё. Без него я потерял всё, себя, в том числе. Он забрал у меня не только своё присутствие, душу, сердце, покой, смыслы. Он забрал ещё и её. Мне не хотелось жить, дышать, видеть, быть. Не хотелось ничего. — Дональд, вы описали то, что почувствовали, когда узнали о произошедшем. Что вы чувствуете сейчас? — Всё ещё больно, когда думаю об этом. Всё ещё обидно. Всё ещё подёргивает, знаешь, как нерв в зубе. Нет-нет, да внезапно защемит, а после отпускает. Мне стало легче. Не в последнюю очередь благодаря тебе, я осознал, что сам не всегда был прав. И, тем более что не безошибочный. Не будь я терпелив и не выжидай так долго, часть проблем сумел бы избежать. Я люблю свою жену, — смотрит на меня. Глаза печальные, ему плохо, но вместе с коктейлем эмоций внутри — в нём ощущается спокойствие. Затихает буря. — И я сделаю всё что угодно для того, чтобы у нас всё получилось. Я хочу чтобы она была счастлива со мной. Готов работать над собой, над отношениями. Разговаривать, решать конфликты, слышать её. Видеть её. — А я люблю его в этот момент и всё то возмущение, что бурлило внутри стен кабинета, исчезает изнутри. Выпаривается горячими чувствами, что от него в меня проникают. Кипяток… Он — кипяток, чёрт побери, кипяток, что согревает, а ожоги заживляет регенерация восприимчивой души. — Но ещё я понимаю, что люблю Уолта. Нуждаюсь в нём. Он очень давно стал частью меня, я без него просто жить не умею. Я не хочу без него жить, это будет как поддерживать системой обеспечения труп. Я хочу чтобы у нас с ним всё получилось. Не знаю как, не понимаю что делать, как поступать. Я слепой, глухой, обездвиженный происходящим. Меня всё шокирует. Но отказаться? Нет. Никогда. И делиться?.. Я словно буду смотреть на измену перед собственным лицом. Меня будет тупо разъёбывать это. Я не справлюсь. — Если бы не было той ситуации, вы бы смогли принять предложение Лейлы? Всё дело в отпечатке, который оставило их предательство? — Я не знаю. — Для нашего вида естественно хвастаться собственной парой, много публичных проявлений чувств происходят ежедневно. Вы с Лейлой, как и с Уолтером неоднократно были свидетелями подобного. В чём для вас, Дональд, принципиальное отличие? Вы бы смогли продемонстрировать интимные моменты с Лейлой перед одним лишь Уолтером? — Мы и демонстрировали, никаких проблем. — Вы задумывались о том, что чувствовал в этот момент Уолтер? — Нет. — А что чувствовали вы, когда видели Уолтера с другими? — Ничего, — хмурится. — Я трахался при нём, он трахался при мне. Или ты о том, что мы видели лишь друг друга в эти моменты, но не тех, с кем был секс? Да, я на него смотрел в большей степени — как выяснилось — он зацикливался на мне. — Ваше сопротивление взаимодействию Лейлы и Уолтера связано с тем, что вы не желаете делиться обоими? Вас пугает, что двое самых близких и дорогих вашему сердцу людей, могут стать ближе и это уменьшит вашу ценность в их глазах? Проблема в страхе перестать находиться в фокусе? — Блять, Кейт, я не знаю, — вскидывается весь, садится прямее, локтями упирается в колени, широко расставив ноги. — Я не знаю вообще как действовать в наших с Уолтом отношениях, всё ещё пытаясь себя отговорить от них. Я не хочу без него, я не могу с ним, потому что вот здесь, — тычет пальцем в висок. — Вложенное дерьмо, вбитое, блять, отпечатанное на подкорке. Два мужика — плохо, даже если на то воля самой Великой Матери. У меня от него крышу рвёт, я себя чувствую ёбнувшимся, помешанным, одержимым. И я не хочу обижать Лей. Я не хочу чтобы ей было больно. Мы потеряли дочь, у нас скоро родится маленькое чудо, мы женаты и всё должно, просто обязано стать идеально, ахуенно, лучше чем у всех в сраном мире! А я хожу и думаю о том, что в Норвегии мой Уолт. Он там — я здесь. Мне пизда, полная пизда. Меня на две части разламывает. Одна к нему тянется, вторая у ног жены растекается. Я не мог справиться с чувствами к ней, я к тебе годами хожу и бесконечно ною о том, как сильно люблю её и чувствую себя больным из-за этих чувств. А теперь приплюсуй сюда чувства к нему и эту запретную тягу. Всё изменилось. Внутри всё изменилось, Кейт. Он был моим якорем и стабильностью. Теперь он внутри штормит. Его взаимность штормит. Его желание, на которое я так естественно откликаюсь. Я тупо не вывезу их двоих одновременно, я, блять, лопну, Кейт. Это слишком много. И они вместе перед моим носом — как оживший кошмар. — И что я по-твоему должна сделать, Дон? — Спрашиваю у него прямо. — Принять как факт твою любовь к нему, одобрить это в собственном доме, уходить в другую комнату и ждать, когда ты закончишь? А после принимать в постели? Составишь график? Выберешь дни? Среда и пятница за Уолтом, понедельник, вторник и четверг мои, потому что у нас ребёнок? А субботу будешь отдыхать от нас двоих? Как ты это видишь в таком случае? — Я не хочу развивать конфликт. Я хочу понять. — Ты думаешь я не ревную? — Спрашиваю его, пытаясь игнорировать присутствие Кейтлин рядом с нами. — Ты думаешь мне приносит удовольствие то, что ты сгораешь от тоски без него? Я рядом, вот она я — твоя пара, за которой, как ты говоришь, шёл всю жизнь. Во мне растёт твой ребёнок, и не просто ребёнок — омега. Я ношу в себе чудо, с нашей смешавшейся кровью. — Малыш… — Протягивает ко мне руки, придвинувшись. — Дональд, мы выслушали вас, позвольте Лейле договорить, — мягко направляет его Кейт и я впервые за сегодня ей благодарна. — Я боялась быть той, которую как разменную монету используют. Я оказалась в чужом лесу под внезапно появившимся тобой, после новости о том, что ты моя пара. Альфа продавил волчицу, мою волю изнасиловали этим контактом. И в итоге я оказалась беременна. После того как ты огорошил нашей связью и сбежал. У тебя была причина, я понимаю. Смерть твоего отца — трагедия. Ты должен был уехать, я прекрасно это знаю. Но ты мог со мной поговорить. Тебе было больно и ты был в шоке? Хорошо, я готова это понять и принять. Но ты мог связаться после. Ты мог позвонить. Тебе было больно, сложно и плохо? Хорошо, я понимаю и это. Я сама вернулась, да могла приехать раньше, да из-за страха я наделала ошибок. Но, когда я вернулась — ты отгородился и игнорировал, а на меня давили, Дон. Каждый чёртов день я слушала о том, что стану белой вороной, у меня отберут детей, я стану брошенной, позором и нам придётся уехать в чужую стаю. Я слушала о том, что ты женишься и моей жизни придёт конец, что так нельзя, непозволительно и вообще, во мне дитя вожака, я обязана прогнуть спину и склонить голову. Меня пытал то игнором и молчанием, то нравоучениями отец. Мать молча смотрела в ожидании. Кайден и Стив уехали. С Эмили мы перестали общаться, больше достаточно близких у меня нет. Я сгорала от одиночества, в непонимании, почему ты всегда шёл и смотрел, а тут вдруг исчез и перегорел. Мне было страшно. Я была подавлена происходящим. Я понимала, что всё чего я так боялась — меня настигло. Что я больше не принадлежу себе. На мне ответственность за дитя и обязательства перед Великой Матерью. Уолт просто оказался рядом в момент моей уязвимости. Я шла к тебе. Я шла к тебе!!! После скандала с отцом, после того как он наорал что сам тебе всё расскажет и припрёт к двери, чтобы бросить в руки вместе с детьми. Я шла к тебе, но на подходе увидела, как ты впускаешь к себе очередную волчицу и просто сломалась. Я бы сидела у стены того дома на земле и ждала, когда от тебя выйдет очередная утёха, если бы не оказался рядом Уолт, что поднял и попытался выяснить: в порядке ли я? И от него пахло тобой, Дон, — хриплю, смаргивая слёзы. — От него пахло, чёрт бы тебя побрал, тобой так густо, будто ты искупал его в своём запахе и я сорвалась. Отчаяние, боль, тоска, истерика, одиночество и жажда банального человеческого тепла и близости. Он не хотел, останавливал, но я гамма, я умею добиваться своего. Я добилась того, что он поддался на провокацию. Жалею ли я? Нет, Дон. Честно? Честно. С ним было хорошо и если бы не он, я бы свихнулась. Мы нашли друг друга в боли. В откровенности. В одиночестве. Многое стало взаимным и очень понятным. Я безумно нуждалась в сильном альфе рядом — он дал мне это ощущение! И как бы тебя это не злило, Уолтер был прекрасен! — Стираю слёзы с лица. Давлю в груди рыдания. Вижу появившуюся перед лицом пачку с салфетками, протянутую женской рукой. — Простите. — В этом кабинете вы имеете право на любое из проявление ваших эмоций. Если вы хотите кричать, Лейла, кричите. Плачьте. Шепчите. Шипите. Рычите. Всё, что необходимо вам для того, чтобы выплеснуть изнутри свои чувства. Здесь нет запретов, нет осуждения, нет опасности для вашего ментального состояния. Я на вашей стороне и я хочу вам помочь. — Когда Дон узнал о том, что мы с Уолтом были вместе, он пришёл ко мне. Наговорил много всего, испугал, расстроил, шокировал во многом. Мне казалось всё рухнуло. Небо просто упало мне на голову, обрушилось. Он огорошил тем, что я должна быть готова к чему-то там, а сам ушёл. Чуть позже появился Бушар. А я смотрела на него и жалела, что всё заканчивается между нами. Что он больше не будет меня обнимать, не выслушает каждый страх без осуждения, не поделится своей болью, не помолчит, глядя в глаза. С ним было легко и очень тепло, уютно. Он умеет окружать собой и внушать это ощущение безопасности, когда душа и сердце замолкают, понимая что им не будут вредить. Я сказала тогда ему, что не будь я беременна, то осталась бы с ним. — Слышу громкий выдох совсем рядом. Представляю как это звучит. Но я не хочу тайн, хочу правды как она есть. Если нужно сорвать всё корки с ран, что начали рубцеваться и вскрыть их — вскроем. — Вы сказали, что хотели бы остаться с Уолтером, но беременность изменила ваши планы. Какие эмоции и чувства вы испытываете сейчас в сторону Уолтера? Какими словами вы можете описать своё к нему отношение? — Сейчас всё иначе, — опускаю глаза на свои руки, комкаю салфетку, вижу как срывается несколько капель и падает мне на пальцы. — Прошло не так много времени, но столько всего стало другим… Я не стану отрицать своей симпатии и теплого отношения к Бушару. Он замечательный. Там под маской идеального альфы, есть умеющий чувствовать, заботливый, тёплый и ранимый мужчина, который очень хочет чтобы любили и выбирали его. Он умеет отдавать себя, дарить и не требовать ничего взамен. Он умеет ждать и молча терпеть боль, в которой давно утонул. Он дорог мне, возможно, я немного в него влюблена. Всё ещё. — Помогают ли ваши чувства к Уолтеру принять как факт существующую между ним и вашим супругом связь? — Да, думаю да. Если бы Бушар был мне безразличен, я бы поступила как Лоуэлл — просто запретила этому существовать. Но я вспоминаю сколько лет Уолт мучался вдали от своей пары, вспоминаю как Дон его топил в ненависти и обиде, сколько всего Уолт вынес… и мне жаль его сердце. Я не хочу ему боли, он заслужил чтобы его берегли и любили, о нём думали и заботились. — Что не мешает вам ревновать Дональда к нему. Или вы ревнуете обоих? — В некотором роде. Я вспоминала наши с Уолтом моменты, мне начало казаться, что отчасти он был со мной, потому что это его связывало с Доном в какой-то степени. Сложно… Я ревную, потому что не хочу, чтобы меня отодвигали в сторону. Чтобы мной пренебрегали. Я тоже хочу любви, заботы, тепла, близости. Чтобы именно меня видели и любили. — Но я люблю и вижу тебя, всегда тебя любил и видел, — встречаю взгляд блестящих от слёз синих глаз и чувствую укол глубоко внутри. Ему очень больно. Больно и мне. Правда травмирует. Сильно. — Если ты действительно так хочешь, мы можем пойти к шаману и сделать всё необходимое. Я никогда не откажусь от тебя, Лейла. Никогда. Ты — моя безусловная. Ты — моя пара. Ты — Мать стаи. Ты — моя жизнь. — А он? — Спрашиваю, рассматривая его лицо, искажённое болью. — А кто он, Дон? — Вижу как опускает веки. Закрывает глаза и молчит. Долго молчит. Кейтлин тоже не стремится нарушить молчание. — Часть меня, малыш, — на грани слышимости. Хрипло и надрывно. — Часть меня, возможно, лучшая из всех. Без него разрывается что-то внутри. Сама сердцевина, ядро страдает. Его невозможно отпустить. Не представляю как без него, но если будет критично и встанет выбор. Мой приоритет — ты. — А как же он, Дон? О нём ты подумал? Что будет с ним, если ты откажешься? Как он это переживёт? — Он обещал оставаться рядом, вопреки моему выбору. — Ты бы смог? — Я — нет. — И он не сможет, — просто говорю, глядя в его глаза. — И я не смогу тебе это простить, потому что нельзя так кого-то ранить. Не Уолта, только не его, он заслуживает большего и лучшего. Он заслуживает искренности. Он достоин любви. — Покачиваю головой. Мне странно подобное говорить. И часть меня всё ещё протестует и так, наверное, будет всегда. — Это нелегко, Дон, это очень нелегко. Но Великая Мать уже преподала мне урок и идти против её воли я не стану. Идти против вас с Уолтом я не хочу. Но и тупо стоять в стороне… — Я не прошу в стороне, Лей, но в одной постели — это пиздец, я не представляю как подобное пережить вообще. Мне пока сложно в принципе нас там с ним представить, в голове стоят десятки блоков, я пытаюсь принять как факт то, что это не неправильно и не грязно. Что любовь не имеет пола, чему бы нас не учили. Что желать его — не грех, не недопустимо. Я пытаюсь не осуждать себя, не ненавидеть за собственное влечение, не заниматься самоедством. Всего слишком много, я просто не справляюсь. — Никто не просит спешить, как и не ставит сроков. Никто не гонит тебя всё мгновенно решать, Дон. Я предложила тебе вариант, что может сработать. Вариант, что скорее всего устроил бы всех нас и дал нам ощущение уместности каждого в твоей жизни. Я не хочу чувствовать себя лишней, ненужной, недостаточной, недооценённой. Той самой «вещью», которую берут в руки под настроение. Мне тоже тяжело принять твои чувства к Уолту, меня учили ровно тем же прописным истинам, я росла с теми же правилами, в том же обществе. Я убеждаю себя, что раз такова воля Великой, значит, оно имеет смысл. Я вижу, что он нужен тебе, нужен так сильно, что придётся найти подходящую нам модель взаимодействия, чтобы не уничтожить собственный покой и не изуродовать сердца. Я говорила, что понимаю твою мать и во многом её решение было просто идеальным. Только ты — не Сильвиан. Ты без Уолта не выдержишь. А я не выдержу стоять и просто смотреть как ты строишь что-то не со мной. Я буду участвовать или этого не будет вообще. Нет другого выхода. — То есть делиться тобой или лишиться его? Для меня есть хотя бы один идеальный вариант решения? — Дональд, давайте сделаем ситуацию зеркальной. — Вмешивается Кейтлин. — Представьте, что у Лейлы появилась волчица, посланная Великой Матерью. Навязанная воля или дар — каждый выберет свой вариант. Как бы вы поступили в данном случае? Поставили бы условия о своём непосредственном участии в этом союзе, разделяя с обеими ложе? Или же наотрез отказались принимать как факт, что у вашей пары появился кто-то ещё, пусть это и является волей Великой? Быть может, вы бы с лёгкостью смирились с подобным раскладом, и приняли как факт, что не являетесь единственным хозяином её тела и сердца? — Стоять и смотреть в стороне я бы точно не смог. Запрещать… Звучит идеально, но правильно ли? Видеть, как мучается любимый человек, которого лишают необходимого… Я не хочу её боли, поэтому — нет, не запретил бы. — Остаётся лишь один вариант, верно? — Уточняет Кейтлин, смотрит слегка склонив голову набок. — Только её тоже разрывало бы одновременно от ревности и потребности быть с обоими. Тупик. — Компромисс как раз включает в себя взаимное добровольное соглашение с ободным отказом от части предъявленных условий. Чтобы достичь результата, придётся принять как факт, что возможен дискомфорт, прежде чем выбранная модель отношений начнёт работать. Как минимум, вам не хватает третьей стороны вопроса, чтобы решать как двигаться дальше. Как максимум, недостаёт времени, что многое расставляет по нужным местам, Дон. — Очередной тупик, Кейт? — Поднимает на неё глаза Дональд. — Я думал, если Лей будет со мной здесь, станет легче. В итоге всё как всегда. Благими, блять, намерениями… И что ты посоветуешь не как психотерапевт, а как друг? Ты знаешь всю ситуацию от и до. Что делать? — Мне странно, что он спрашивает об этом у чужого человека. Для меня чужого. Мне странно, я вижу её впервые и доверия нет даже минимального. Специалист Кейтлин или нет, это не заставляет меня мгновенно поверить в то, что именно она способна помочь нам. Что её мнение вообще может хотя бы что-то значить. — Проблема тех, кто встречает свою истинную пару в том, что они не могут переступить через сложный барьер в коммуникации, — начинает, а я отмечаю, что её поза становится более расслабленной, как и голос приобретает иные оттенки. Профессионал уходит — остаётся молодая женщина, у которой спросили её мнение — она его и высказывает. — К сожалению, Дон, а это, безусловно, многое бы сильно упростило, но… тех, кто являются парой не наделяют очень полезной способностью — читать мысли друг друга. Телепатия облегчила бы существование процентов на девяноста пять. — А остальные пять? — приподнимает Дон бровь. — Что очевидно, мешали бы. Спросишь почему? Иногда в нашей голове появляются совершенно неожиданные, безумные, и абсолютно точно не для чужих ушей сценарии. Желания. Мысли не всегда поддаются контролю и это было бы триггером и провокацией. — Несколько процентов игнорировать не так и сложно. Преимуществ у телепатии было бы гораздо больше вероятных минусов. — Возможно, — пожимает Кейтлин плечами. — Но речь сейчас не об этом. Телепатия закрыла бы потребность в коммуникации напрямую. Звучит почти идеально, на деле это сломало бы естественное взаимодействие пары, уничтожая шанс на органичное развитие. Когда двое настолько тесно связаны, начинает казаться, что нет необходимости объясняться друг с другом, ведь «истинность» сгладит острые углы и нивелирует спорные моменты. И это фатальная ошибка. Тебе может казаться, что ты намного лучше знаешь потребности Лейлы и Уолтера, чем даже они сами. Лейле и Уолту в свою очередь может казаться, что ты прозреешь и заметишь в чём же они нуждаются без слов. А когда вы всё же идёте на диалог, в итоге получается, что слушаете и слышите только себя, принимая свои слова за голос партнера. — Кейт звучит тихо, почти монотонно, едва ли не гипнотически. Заставляет внимательно смотреть в её глаза и внимать каждому слову. Замирает вместе со мной и Дон. — Я видела очень много пар и у каждой есть свой сценарий, интенсивность развития, потребность в близости, эмоциональные качели, провокации и конфликты, стимулы на стороне, чтобы не стихала страсть. Есть пары, что делают упор на ценности и их более всего заботит быт. Благополучие детей, материальные блага, недвижимость. Там страсть довольно быстро увядает, двое превращаются из партнёров в коллег, у которых есть ребёнок. Некоторые пары чётко разделяют свои роли, один превращается в ведущего, второй привыкает быть ведомым и делегирует все решения, чтобы избегать трудностей выбора. То, что укрепляет одних и делает союз более прочным, для других служит поводом для разрыва. Даже в самых идеальных семьях, где царит сильная взаимная любовь рано или поздно наступает кризис. Меняются обстоятельства, вмешивается пресловутый «случай» или третьи лица. Люди меняются и не каждый партнёр изъявит желание заново знакомиться с тем, с кем прожил пару тройку или пару десятков лет. Порой это становится толчком для расставания, не спасают даже чувства. Сценариев очень много. Каждый случай по своему уникален. Но… — Слегка прищуривается, поочерёдно встречаясь с нами взглядом. — Но с истинными парами, с теми, кого нам дарует Великая Мать всё работает совершенно иначе. Не будь вы связаны настолько крепко, рано или поздно перестало бы доставать стимулов, конфликтов, эмоциональных качелей. Снизилась бы интенсивность вместе с чувствительностью. Ваш и дар, и проклятие — постоянный резонанс в виду случившегося импринтинга. Сонастроенность. Химия, что непохожа на любое другое явление. Это больше чем любовь, жарче влюблённости, необъяснимая в своей абсолютности острая реакция на выбранного партнёра. Истинные пары не могут до конца насытиться и потому всегда ярко горят и страстно желают, испытывая непреодолимый тактильный голод. У истинной пары нет «рутины», когда притупляется желание и интимная составляющая отношений превращается в «супружеский долг». «Истинность» обрекает всегда полыхать на пике чувств, с неугасающим интересом и безумной тягой. Вы просто не сможете быть равнодушными. Любовь, ненависть, одержимость, зависимость — лишь оттенки того, что в вас зреет, с того момента как вы впервые вкусите свою пару. И если в обычной союзе кризис — это когда люди отдаляются и со временем становятся чужими, теми самыми сожителями-квартирантами. То в «истинной паре» кризис — это когда ты бы и хотел уйти, отказаться, перечеркнуть всё, но если успел попробовать на вкус своего идеального партнера — никогда не сможешь стать с ним чужим, даже если нестерпимо больно. — Это звучит одновременно прекрасно и в тоже время пугающе. — Мы не сможем решить все скопившиеся у вас проблемы за один-единственный сеанс. И что-либо менять в привычных паттернах вашего поведения со старта я, если откровенно, не вижу смысла. Но мне бы хотелось вам посоветовать кое-что, к чему я не стану вас принуждать, но всё же — разговаривайте друг с другом так много, часто и откровенно, чтобы через почти непрерывный диалог суметь максимально раскрыть собственное виденье каждой возникающей ситуации. Старайтесь вместо взаимных претензий — понять то, о чём говорит ваша пара. Не просто слушать — слышать. Научиться без осуждения признавать, что взгляды могут разниться, как и желания и потребности. «Истинность» — не делает вас копиями друг друга, не подстраивает, не вышлифовывает идеальные стороны, которыми вы обязаны совпасть. Даже будучи парой, вам всё равно предстоит работать, чтобы отношения процветали и все участники чувствовали себя комфортно и счастливо. — Красивая она у меня, скажи, — неожиданно расплывается в улыбке Дон, глядя на Кейтлин, а после поворачивает ко мне голову. — Настоящая драгоценность. Бесценная, — протягивает руку и проводит мне по скуле тыльной стороной ладони, кончиками пальцев по линии челюсти. — Вы очень красивая пара, — мягко в ответ звучит. — Ты дождался своего идеального момента, Дон. То, о чём мы так долго с тобой говорили, теперь у тебя есть. Сохрани. — В тебе сейчас кто говорит? — Уставшая слушать твоё нытьё подруга, — покачивает головой и встаёт с кресла. Поправляет подскочившие узкие брюки. — Рада была повидаться, но у меня через полчаса следующий клиент, а мне бы хотелось успеть пообедать. — Присоединишься к нам? Я угощаю. — Я сама способна оплатить собственный обед, Дон, — фыркает и цепляет сумочку со спинки стула. — Способна, но я хочу угостить, в знак благодарности, раз уж ты отказываешься брать с нашей семьи деньги, — а меня очень сильно интересует эта история. До безумия. — Мы практически породнились, — пожимает плечами. — Было бы странно, относись я к тебе как к случайному пациенту в стенах моего кабинета. Это место, в том числе, принадлежит мне лишь благодаря Денису. — Как он? — Неожиданно звучит вопрос, а я тихо слушаю, не влезая. Мне казалось, что братья Дона далеко, что их изгнали, запретив возвращаться когда-либо. Я не думала, что на самом деле они могут быть где-то поблизости. — Настырен, неугомонен, нетерпелив. Классический Морин, что хочет получить желаемое любой ценой. Во многом утомителен и не желает слышать отказов. — Закрывает на ключ дверь и обогнув нас, спускается по лестнице на нижний этаж. — Душит меня обидой, не хочет прощать, обвиняет в том, что следовала правилам, вместо того чтобы нарушить их и наплевав на всё, остаться с ним. — Мне жаль, Кейт, — выходим на улицу. Я за Кейтлин, Дон за мной, уложив руку на поясницу. Приятное ощущение близости. Жест защиты. И мне хорошо от этого. Очень. — На всё воля Великой, верно? — Оборачивается, бросив на него взгляд. — Если она решит, что я достойна стать матерью — это случится. От Морин или нет — нюансы. — Сомневаюсь, что он успокоится. — Ему придётся, — отворачивается, но я успеваю уловить мелькнувшую боль, сплетённую с решимостью в глубине её ярких глаз. — Я могла бы родить внебрачного ребёнка от сына вожака, я бы даже согласилась жить в стае, пусть это и противоречило бы моим принципам, но я никогда не стану парой отцеубийце. Помимо прочего, ты лишил их возможности продолжить свой род, а я хочу познать радость материнства. У нас нет будущего, Дон, и эта тема в очередной раз закрыта. — А Дэн? — Осторожный вопрос, словно он боится услышать ответ. Но вместе с тем там так много надежды, что у меня привстают короткие волоски по всему телу. — Спрашивал о тебе. — Что? — Быстро в ответ. Выжидающе смотрит ей в затылок, сверлит буквально, а я удивлённо его гипнотизирую. Особенно если учесть, что мы останавливаемся практически посреди улицы, а ведь они говорили, что стоит завернуть — будет небольшой ресторанчик. — Вам стоит поговорить, прекратив использовать меня как буфер обмена информацией. — Я не могу, — цокает Дон и хмурится. — Я не имею права. — Что не мешает скучать и хотеть. — Мать не поймёт, — отрезает резко. — Ей не обязательно знать, Дональд, — бросает взгляд через плечо. — Ты поощряешь ложь? Разве это не ошибочная линия поведения, что всегда без исключений несёт за собой плачевные последствия? — Тебе плохо, Дэн всегда мог с этим помочь. Каким бы ублюдком не был твой брат, какой бы не стал продуманной хитрой мразью, он Морин — в вас течёт одна кровь и во многом вы слишком похожи, потому и понимали друг друга без слов. И как раз во многом, именно он сумел бы поддержать тебя и выслушать как никто другой. Дэн не понаслышке знает каково отличаться от большинства. Как с этим жить. Как скрывать, если требуется. Как принять это в себе. У него получилось достичь гармонии с самим собой. У тебя — нет. Стоило бы поучиться, пусть он и младше тебя. Пусть это и единственное, что есть в нём, из положительных качеств. — Ты делаешь сейчас хуже. — Он — убийца, альфа без будущего, изгой и отшельник. Отцеубийца, предавший собственный род. Амбициозная сволочь, что лишила бы и тебя жизни, если бы подвернулась возможность. Что не мешает одновременно с тем любить почти до одержимости. История знает кровавые истории правящих династий, где мгновение прерывало чужие жизни. История пишется кровью самых мощных среди нас личностей. Слаб тот вожак, что умер естественной смертью, ведь не вызывал ни у кого зависти и желания получить его трон, — заходим в заведение, двигаясь сразу же ближе к окну за свободный стол. Дон цепляет у официанта несколько меню в кожаном переплёте, вручает одно мне, отодвигает стул и помогает сесть. — Оправдываешь его? — Спрашивает Дональд, сев рядом со мной. — Понимаю. Как бы не осуждала их поступок, я понимаю почему они это сделали. Равно как и знаю, что далеко не первые, кто подобное совершили. Это спорно и наказуемо, но они рискнули. Смелость, сплетённая с безрассудством. Рискнуть всем в моменте. Только не до конца у них получилось сделать то, что спланировали. Твой отъезд спутал их карты. Не знала бы, что это случайность, решила бы, что ты предвидел возможное покушение на собственного отца. — Не случайность, Кейт, меня спасла любовь к моей волчице. Тоска увела меня из родного леса, заставляя пересечь половину мира, только бы увидеть её ещё хотя бы один раз, — поворачиваюсь к нему, встречая глубокий взгляд безумно красивых глаз. — Она — даже сама того не зная — сохранила мою жизнь. Ещё и вернулась с лучшим из возможных подарков. — Уже придумали имя? — Позволяет Дону сменить тему. Переключается на меня вместе с ним. — Это очень особенный ребёнок, наверное, вы хотите подобрать что-то уникальное? — Спрашивает у меня, а я хмурюсь, потому что на самом деле сколько бы не думала об этом, так и не смогла ничего найти. Чтобы подошло на всю сотню процентов. — Как ощущается беременность чудом, Лейла? — Как чудо, — коротко и просто. Но в этой простоте весь смысл. Малышка — чудо. Как есть. Прекрасное, неповторимое чудо. Наше чудо. — И имя уже стоило бы выбрать, знаю, но пока ничего не пришло на ум, чтобы действительно подходило ей. — Значит, пока что не время. — Перед нами оказываются тарелки с едой. Дымятся, источая аппетитный аромат. Свежее мясо, салаты и гарнир. Идеально. Ещё и с ягодным морсом. — Приятного вам аппетита, прекрасная чета Морин. — Взаимно, Кейтлин, — отвечаю, впервые улыбнувшись ей.