Нейромедиатором по струнам души

Лейла

Когда мы наконец-то остаёмся только вдвоём повисает тишина. Плотный кокон из молчания окружает нас не один десяток минут, пока мы гуляем по парку, держа друг друга за руку и лишь мимолётное сжатие, даёт понимание, что настроены на одну волну, чувствуем вот так без слов. Утопая в собственных мыслях. Мне нужно многое переварить. Открывшаяся тайна оказалась не такой пугающей, как преподносил Дон, но вместе с тем шокировала ни разу не меньше. Я скептически относилась, да и отношусь к психотерапии. Все эти попытки налепить заплатки на бреши в собственной ментальной броне — звучит как попытка сбросить всё на чужие плечи, отказываясь самостоятельно решать скопившиеся проблемы. Я не привыкла доверять кому-то незнакомому, я в принципе не привыкла доверять и делала это считанные разы. И быть может именно по этой причине настолько одинока, Лей. Гамма как и всегда ненавязчива и мягка. Осторожна и внимательна к моим чувствам. Щадит. Даже если не стоит. Я благодарна ей и её поддержке, но мне сложно принять это безукоризненное согласие ровно с каждым поступком собственного альфы. Её обожание граничит с глупостью. Любить каждую шероховатость характера пары мы не обязаны. Видеть то, что он из себя воплощает и принимать — да. Но оправдывать сомнительные поступки или идти на поводу его необоснованных страхов… Обоснованных, Лей. Отзывается тихо. Смотрит чуток виновато, сверкая печальными глазами. Ты думала о себе в момент, когда связалась с Уолтером. Ты не думала о том, каково будет ему, когда он узнает о ваших отношениях. Твой эгоизм — его неизлечимая глубокая травма, с которой он очень старается справиться, но не может. Меня восхищает его желание преодолеть этот барьер. Ты всегда его защищаешь. Я понимаю его чувства. Ту боль, о которой он говорил, я почувствовала её. Всем своим существом. И сама суть застонала от малейших оттенков. Просто подумай о том, что чувствует он, если отголоски пригибают к земле. Отголоски, Лей… Крупица в огромном океане, в котором он, оставшись наедине с собой тонет. Что не заставит меня смириться с тем, что он хочет получить всё, не отдавая ничего взамен. — Мы можем делать вид, что ничего не произошло, Дон. Но разговаривать внутри кабинета психотерапевта и молчать вне его — точно не поможет «проблеме», «конфликту», «кризису» или как вы там нашу ситуацию с Кейтлин назвали? — А как хочешь назвать это ты? — Спрашивает, повернув ко мне голову. Пропускает проходящего мимо нас человека, подавшись ближе ко мне. — Я хочу назвать это «прошлым», а то, что становится «прошлым» — там же должно и остаться. — Когда-то так и будет, если я смогу эту ситуацию окончательно отпустить. Пока что у меня не получается. — Садится на лавку, притягивает за руку к себе, чтобы я села к нему на колени. — Послушай, я знаю, что для многих психотерапия очень сомнительная вещь, для оборотней тем более. Это стыдно, лишнее, слабость, не работает — перечислять варианты я могу пиздец долго, но, Лей… Я годами подвергаю анализу свою жизнь, в попытках отпускать травмирующие моменты и прекрасно осознаю, что без помощи Кейт, Дэна, Уолта, матери… давно сошёл бы с ума. И легче, проще не становится. — А мне хочется спросить: может как раз потому, что твоя психотерапия просто не работает? Переливание из пустого в порожнее. Обсуждения по кругу. И? А после всё резко щёлкнет и решится? Сколько сотен раз нужно повторить одни и те же слова, сколько расковырять ран на душе, как долго те должны на радость психотерапевту кровоточить, чтобы настало время прекратить эту пытку? — Испытаний становится больше, нагрузки на мою психику тоже. Столько всего одновременно свалилось, что прошлое кажется детским лепетом. Раньше я шёл к ней, потому что постоянное, непрекращающееся давление отца, моих чувств к тебе, сложности в отношениях с братьями — дестабилизировали. В стенах её кабинета я чувствую себя защищённым. Там нет осуждения, нет оценки моим поступкам, она не выносит приговор или вердикт, просто слушает и помогает мне рассмотреть происходящее под разными углами. И не будь её, кто знает как часто я бы срывался и творил хуйню? — Ты же сказал, что Уолт — твой якорь и стабильность. Так может с многим помогал справиться именно он, а не Кейтлин? — Совокупность, — смотрит мне в глаза. Прямо и открыто. Подкупает ли? Откровенность пусть и ранит местами, но очень ценна. То, что он делает — важно. Необходимо. И я благодарна. Как бы там ни было сомнительно местами — я благодарна за его попытки. — А после… — явно намекает на нас с Бушаром. — Я остался как выброшенный на берег из привычной воды жизни, в которой плавал так долго, что о существовании суши забыл. Вопрос доверия, фундаментальная проблема, с которой столкнулся, а был не готов. Я не думал, что Уолт когда-то меня предаст. Я ожидал этого с любой из сторон, но не с его. И сейчас… — И что сложнее всего в этом? Любить его после совершённого поступка? Вот так вопреки всему? — Я не Кейт, я не умею задавать правильные вопросы, но идущий на тесный контакт Дон, что открывается и готов отвечать — что-то новое и очень впечатляющее меня. Его откровенность и искренность. Его чувства, что я осязаю, буквально вдыхая полную грудь. Мне всегда было важным чтобы меня слушали, чтобы меня слышали и видели, чтобы со мной считались, ко мне прислушивались. Мне всегда было важным, чтобы со мной разговаривали, выслушивали, поддерживали. Понимание и принятие, взаимность, тепло, ощущение, что мы на одной волне, единение. Попытка начать смотреть в одну сторону. Уолтер очень сильно подкупил меня долгими разговорами, близостью, тесными объятиями. Он подарил мне ранее незнакомое ощущение заботы, внимания к мелочам, нежности. И получать подобное от Дона, пусть и в его стиле, немного иначе, но… Удивительно и вместе с тем травмирующе, потому что ему больно и он не в порядке. Я тоже. И мы сталкиваемся своими острыми боками, когда соприкасаемся, и вместо того чтобы идеально совпасть — раним друг друга. Неизбежность? Об этом говорила Кейтлин? Мы не сможем друг без друга, даже когда невыносимо. Чужими нам никогда не стать, попробовав на вкус эту уникальную связь. То, что мы пара, не спасает от агонии, в которой Дон горит. Радует, что он сказал прямо об этом. Не радует, что подобное вообще происходит. Хотелось покоя… Совсем скоро родится наша дочь, а мы оба разобраны, и в попытках собраться лишь теряем мелкие детали, что оказываются разбросаны вокруг. — Сложнее всего представлять вас снова вместе, пусть и с моим участием. Видеть это, как вспарывать себя и истекать кровью. Это не просто ревность, малыш. Это агония от вашего поступка. Это понимание — я мог вас обоих убить, просто в моменте сорваться и убить, а после уйти самому. Неподконтрольное желание присвоить до крупицы, но не позволить чтобы хотя бы капля досталась другому. Кейт говорит, что здесь просто наслоилось слишком многое в моменте, что нужно отсеять свою скорбь и потери, отцедить страх остаться совсем одному, отделить от общей массы чувства, рассмотреть их. И я пытаюсь, все эти месяцы пытаюсь, иначе хуй пошёл бы на примирение с Бушаром, как и не произошло бы остального стопроцентно. Давил на меня альфа или нет, есть вещи, в которых я непреклонен. — Уолт мне нравится. Никогда не думала, что моё отношение к нему настолько изменится, но знаешь… — Раз он откровенен, я тоже попробую. Ради него. Ради нас сделаю эту попытку. Потому что очень ценю оказанное доверие. Мы вместе не так и долго, по сути всего лишь знакомимся. Какие-то считанные месяцы, что в сущности почти ничего. Да, чувства ярко пылают, да, я до безумия хочу его и всегда нуждаюсь в близости, да, меня восхищает этот невероятный накал и его самоотдача. Страсть топит в себе, всё горит от его присутствия. Но за этот короткий промежуток времени мы столкнулись с очень болезненными вещами, что ранили обоих. Потери. Обида. Он чувствует себя преданным. Я недооценённой и наказанной. Сидеть в иллюзии нормальности — не проблема. Проблема после из этого выбраться самому, чтобы нас не вбросило в это насильно. И тогда мы не справимся… Я смотрю на Дона и понимаю почему он сделал сегодня то, что сделал. Не понимала в кабинете Кейт, не понимала слушая её, не понимала проговаривая то, что чувствую, не понимала и после — сейчас понимаю. Дон не боится прошлого — боится повторения, и что незажившая правильно рана запустит воспалительный процесс, что захватит всё тело и разум, и тогда будет почти невозможно это преодолеть и в итоге измучит всех нас. Всех. А значит начнёт страдать стая, начнёт страдать не одна лишь наша семья, что превратится в капкан и условность — пострадает намного больше тех, кто напрямую от вожака зависит. Он не может позволить себе потерять стабильность, ему нельзя быть не в балансе, на нём слишком много ответственности — теперь и на мне. И поможет нам Кейтлин или мы начнём вместе пытаться справиться со всем, что нас настигло — не столь важно. Важен конечный результат, к которому нам предстоит очень долго идти. И Дональд, мой Дональд — он прекрасен в своём рвении решить, а не бросить на полпути, он прекрасен… Каким бы упрямым не был в своей ревности и нежелании меня и Уолта делить. — Он всегда выглядел таким… душнилой, — вижу как хмыкает, в согласии. Слушает меня внимательно. — Слишком правильный, раздражающий этим. Всегда с выражением лица: я знаю лучше. Я знаю всё. И хотелось просто вмазать, когда начинал умничать, когда смотрел с осуждением или снисхождением. Много раз он заставал меня в спальне Стива, и нет, — закатываю глаза, когда вижу мерцание во взгляде Дона. Ревнует. Не зря, наверное. Но… — Я не спала с ним, ни разу, Дон, ничего никогда не было, пусть и могло. Но мы были со Стивом близки, очень близки. С Кайденом тоже, но чуть меньше. Он та ещё задница и моментами его хотелось прихлопнуть. — Понимаю, — тянет, а я не давлю усмешки. И не скрываю повлажневших глаз, потому что скучаю по ним. По тому какими мы были. Те самые идиоты, что шли против всех. Намеренно. Дерзко, с вызовом, неуместно, но так хотелось показать свой характер — мы показывали. Неоднократно. Я много раз нарывалась специально — Кай и Стив были рядом, закрывая собой. Теперь их нет, нас разбросало. Но появился Уолт. Великая Мать всегда замещает кем-то другим наши потери? Это и есть её баланс? — Уолт всегда так смотрел, что хотелось послать его нахуй и демонстративно свалить. И в Суринаме он просто изнасиловал меня в мозг. Но вспоминая о чём Уолт так настырно говорил, что в меня вбить пытался… Он так сильно, так самоотверженно заботился о тебе. Думал о твоём сердце. Пытался помочь. Не оставлял попыток, даже когда его гнали от себя. Упорный, когда дело касается тебя. Я не знала его настоящего, вряд ли узнала слишком сильно за те недели, что мы были вместе. Но Уолт… он другой. Не душащий, не давящий, не слишком до тошноты правильный — он душа. Тепло, что прогревает до самой глубины, понимание, которым пропитан тёмный взгляд и молчаливая стена поддержки, которой он окружает и не позволяет пробиться никому и ничему. Я не знаю откуда в нём столько силы, но он заряжает собой. И сам стоит словно врос в землю, не позволяя вырвать его с корнем. — Промаргиваюсь, слёзы срываются с ресниц — Дон их кончиками пальцев ловит, встречая мой взгляд. — Он очень нравится мне. Не внешность, не то каким внимательным и страстным любовником был. — Лей, блять… — Не рычи, — покачиваю головой, видя как Дональд обострился, вспыхнув. — Мы занимались сексом, много раз, это не вычеркнуть из моей жизни. Это было, Дон. И раз уж мы сегодня решили во всём порыться — терпи и принимай мою откровенность. Ты же этого хотел? Ну так получай. Вот оно. — Это очень больно — слышать о вас вдвоём. Очень, Лейла. — Мне тоже не приносит удовольствия понимание скольких ты трахал с момента моего возвращения из Суринама. Не скрывался. Демонстрировал. Мне тоже неприятно, когда я осознаю, что оказалась недостаточной для такого масштаба личности, как Морин — потребовался ещё и Бушар в придачу. Я не понимаю как можно мужчине хотеть другого мужчину, но я пытаюсь, Дон. Я не сопротивляюсь открывшейся истине — воля Великой может быть даже такой. Спорной. Странной. Лишней как будто. Но это Уолт. И я скажу тебе честно, будь на его месте кто-то другой — не стояло бы вопроса о принятии этого факта, я бы поступила так, как когда-то сделала Лоуэлл. Если бы ты привел другого мужика в наш дом и сказал, что он нужен тебе по понятной лишь Великой Матери причине, я бы отказалась это даже просто слушать. Мне было бы всё равно что чувствуешь ты, или чувствует он. Я бы не согласилась. Но это Уолт, Дон… Уолт, что помог мне в момент, когда я распадалась на части, совершенно потерянная и цепляющаяся за него как за якорь, который удерживает меня в реальности. Он успокоил моё бунтующее тело, закрывая потребность в сексе, потому что гормоны были беспощадны. Он успокоил моё бунтующее нутро, впитал моё одиночество и боль, бесконечно оправдывал тебя, проглатывая обиду за Сару. Я не дала ему ни-че-го, кроме проблем и в последующем конфликта, что до сих пор имеет последствия для вас обоих. Я не дала ему ничего, но он не отвернулся, он рискнул, он не отказался, не сбежал, не испугался и готов был нести ответственность. Уолт восхитителен в своей стойкости и преданности тебе. Прекрасный друг и лучший из кандидатов на то, кому стоит вручить своё сердце — сбережёт, если и есть кто-то, кто никогда не станет намеренно причинять тебе боль, то это он. — Так много самых красивых и приятных слов ты обо мне никогда не произносила одновременно. Если ты хотела, чтобы стихла моя ревность, то ты добилась противоположного эффекта, — поигрывает желваками, но слушает. — Я хочу почувствовать его снова, — и я только что выпустила зверя, озвучив это. — Я хочу почувствовать каково это, когда нас стягивает в единый клубок. Хочу увидеть как ты сгораешь от нашей близости, хочу гореть с вами в этом. Не отодвигай меня, не отбрасывай за черту, не лишай этого. Может тогда эта боль переродит всех нас. Его избавит от болезненной одержимости Сарой, которой он сопротивляется, трансформируя любовь в ненависть, но это не отменяет того насколько ему невыносимо на неё смотреть. Тебя избавит от призраков прошлого, очистит. А мне даст понимание, что я необходима. И возможно даже вам обоим, не одному лишь тебе. — Нет, — закрывает глаза, дышит глубоко, морщится, будто ему физически больно. — Нет, — покачивает головой, а когда я беру в руки его лицо, отказывается поднимать веки. Отказывается на меня смотреть. — Дон… — Нет, блять, нет. Невозможно. — Посмотри на меня, — провожу большими пальцами по горячей коже скул, по короткой щетине, что царапает мне подушечки. — Послушай, это сложно, я знаю, что это сложно, я понимаю о чём прошу. Но, возможно, чтобы принять это — нужно просто прыгнуть в омут, прыгнуть с разбега и попробовать. Да, может не получиться. Да, может стать хуже. Но это лучше бездействия или моего протеста, верно? — И как же тяжело не злиться, а думать о его чувствах в первую очередь — не о себе. Как же блядски сложно, Великая Мать, у меня шерсть встаёт дыбом, а в глотке застревает шипение. Я прикусываю язык и держу себя в узде. А хочется нарычать, укусить, влепить пощёчину, встряхнуть и заставить очнуться. Твою мать! И мне нужен в этом всём Уолт. Неожиданно я понимаю, что для решения всего этого дерьма — мне нужен Уолт. И не только потому, что он непосредственный участник кривого треугольника куда нас насильно вогнало. — Ты садистка, Лей, ты чёртова садистка, тобой как скальпелем можно снимать с души слой за слоем. Я и без того на всю голову ёбнулся, пока он где-то там — я здесь. И всё сложно. То, что ты предлагаешь — выстрелить себе в висок. Выдавить пальцами глаза. Насадиться на остроконечное копьё, прошивая сердце насквозь, выдавливая его из тела. Это меня убьёт. — Или же почувствовав — ты уже не сможешь отказаться. Двойная ударная доза в моменте. — Ну и зачем?.. — Морщится, отводя взгляд. Не злится. Тоской весь заполнен. — Давай позвоним Уолту, — предлагаю. — Сейчас, сидя в парке, вдвоём. Поговорим с ним, расскажем где были, что ищем возможность всё решить. Он умеет тебя успокаивать. — Только когда он звонил мне — я не брал трубку и вряд ли согласится разговаривать вообще, — удивлённо приподнимаю брови, когда слышу сказанное. — И почему? — Спрашиваю, снова погладив его колючие скулы. — Я не знаю. Это, блять, сложно. Он далеко и меня это обидело. Ощущение, что он просто сбежал от меня, что я слишком на него давил или ему стало… не знаю. Может он жалеет? Или не думал, что нас так сильно накроет? Может я его разочаровываю тем, что не срываю с него шмотки и не нагибаю у ближайшей стены? Может он хотел получить всё и сразу, а в итоге ему достались крупицы? Может ему стала противна моя слабость? Я не знаю. — Как же много в нём боли, страхов и блоков, Великая Мать. И это с учётом работы Кейтлин? А если бы не было её? Откуда в Доне эта непонятная хрустальная хрупкость? При всём том сколько мощи он несёт внутри?.. Как это вообще умудряется в нём сочетаться? — Меня сжирает тоска и стыд за собственную нерешительность. Я так долго выжидал, когда дело касалось тебя. Не потому что мне не хватало смелости — казалось так правильно. С ним я тоже боюсь спешить, боюсь двигаться рывками, боюсь всё испортить. — Ты говорил с Кейт о том, что он чуть себя не убил на твоих глазах? — Нет, — смотрит сквозь ресницы. — Я хочу вычеркнуть это изнутри навсегда. Тот ужас, что почувствовал, пока из него вытекала жизнь. Никому нельзя этого знать. Никому, никогда, ни при каких условиях. — И я с этим согласна. Попытка суицида — клеймо, которое не нужно никому. Уолт совершил ошибку в момент отчаяния. — Я думал о том, что сделал бы, если бы ты поставила меня перед выбором. — Не моргает. Глубокая синева его взгляда темнеет почти до черноты. — Если бы ты выдвинула ультиматум: я или он? Я бы всегда выбрал тебя, Лейла. — Но я не хочу чтобы он выбирал. Я бы о подобном не попросила. — И ты никогда не останешься в стороне. Недостаточной или неважной. Это невозможно. Я так долго шёл к тому, чтобы ты была моя, что отпустить — проще сдохнуть. Я прощу тебе всё. Даже то, что никому не стоило бы прощать. Оправдаю даже перед самим собой. — Почему у меня в груди печёт от его слов? Жжётся, словно по сердцу проводят раскалённой острой спицей. Царапая, пуская кровь и оставляя ожоги одновременно. — Но я не хочу выбирать, малыш, я так сильно не хочу вставать перед подобным выбором. И я не знаю как всё решить. Я не знаю, Лей. — Хочешь я позвоню Стиву, чтобы спросить как дела у Уолта и в порядке ли он? — Не протестует, молчит, вдыхает один со мной воздух. То ли боится открыть рот и произнести что-либо вообще, то ли сам не знает чего конкретно хочет. Телефон оказывается в руке. Нахожу в списке контактов Бушара. Поднимаю глаза на Дона, всматриваюсь в них, выискиваю хотя бы намёк на то, что ему это не по душе. Не нахожу. И мне странно брать решение в свои руки. Странно заставлять его смиряться с этим. Странно проявлять инициативу в том, чтобы между Доном и Уолтом всё улучшить. И не потому что они близкие друзья — влюблены друг в друга. Мне странно это чувствовать — волнение, которое сочится в меня порами. Дональд пропитан им. Пульс ускоряется — моё сердце синхронизируется, а я бездумно поглаживаю его колючую щеку, пока в трубке идут гудки. — Сегодня какой-то праздник? Мне звонит сама Королева, надо же, — я отвыкла от его сочной хрипотцы, от того как рычаще и низко звучит, от сочности тембра, что вызывает привычную волну мурашек. Узнавание мгновенное. Телом, душой, сердцем. Мой чёртов придурок, который был рядом всю жизнь, но теперь это невозможно. Печально. Как есть. — Рядом со мной каждый день — праздник, забыл? — Ты в порядке? — Серьёзнее, прямо и без хождения по кругу. — Да, всё хорошо, — не хочется никого тревожить или пугать. — Просто хотела узнать как проводишь время с семьёй, как ощущения от встречи? Рад? — Пытаюсь не сдохнуть от духоты, — со смешком отвечает, явно намекая на Уолта. Без раздражения, просто привычный прикол, которому очень много лет. — Как Сильвия? Поговорили? Успокоился теперь? — Всё прошло намного лучше, чем я предполагал. Вероятно, я привык недооценивать близких. Мама приняла меня, Уолт давно всё знает. Я не потерял семью — уже прекрасно, остальное нюансы. — Охотился с Кайлом? Его не хватил удар от твоей новой личины? — Вряд ли Дону интересно звучащее, но со старта заваливать вопросами Стива о его собственном брате кажется странным. Тем более мне действительно искренне интересно как у него дела. — Мы не виделись, мимолётно в здании аэропорта. На расстоянии он меня не унюхал. А с учётом того, что с Кайденом мы не поддерживаем общение, было бы странно делать что-то совместно с его семьёй, — холодно отвечает, а я понимаю, что задела за что-то болезненное. Не хотела, но… Чёрт. — Что-то случилось? — Осторожно интересуюсь. — Ничего из того, что не должно было произойти. Рано или поздно. Так бывает. Не забивай свою красивую головку всякой хуйнёй. Как сама? Как мелкая? Уолт сказал у тебя внутри растёт омега, я впечатлён. Видимо действительно волшебный хуй у этого вашего Морин, — хмыкает, чиркает зажигалкой и выдыхает дым, я слышу звук его дыхания, шорохи, шаги. Дон же глаза закатывает. Слышит ведь каждое слово. — Имя уже выбрала? Или как обычно мечешься между вариантами? — Не выбирала, нет вариантов, как-то ещё не дошло дело. Заканчивали комнату для дочери, покупали мебель и вещи. Время быстро течёт, слишком быстро, кажется только недавно я узнала о беременности от Малы — и вот уже совсем скоро будут роды. — Давай, спрашивай уже, а то ведёшь светскую беседу, как будто не позвонила чтобы выведать что-то про Уолта. — С чего ты взял, что я звоню по этому поводу? Просто так не могу набрать твой номер? — Не набирала, пока старший не появился в моих краях. Какое ахуенное совпадение, правда? — Я была занята, время правда быстро летит, не успеваю за его течением. Если хотел меня услышать — мог и сам позвонить. — Не упрёк, но… Правда ведь. — Мог, — коротко отвечает на выдохе. — Если бы это было нужно тебе. Да и муженёк твой не будет в восторге. К чему тебе лишние нервы? Отношения — то ещё токсичное дерьмо с кучей проблем, что таятся на каждом сраном повороте. Ещё мгновение назад казалось всё почти идеально, моргнул — пошло по пизде. Так что… — И он прав. В каждом чёртовом слове. Но мне грустно, что нить связи, тянущаяся с детства от него ко мне становится всё слабее. — Меня тут кое-кто гипнотизирует уже пару минут как, грея свои любопытные навострившиеся уши. Трубку дать? Или побыть вашим почтовым, блять, голубем? Что-то передать ему? Привет от «любимого»? Или «любимый» там отморозил себе к хуям руки и разучился отвечать, когда ему его мужик звонит? — Стив и прямолинейность — это Стив и прямолинейность. Раньше он был чуть мягче, вероятно, тьма сделала его другим в этом плане. Он не смягчает больше, а говорит прямо и как есть. И это не плохо. Просто нужно привыкнуть. Или не привыкать… Ведь Бушар далеко и вряд ли наши пути будут часто пересекаться. — Голубь из тебя будет просто отвратительный, лучше оставайся волком и будь в порядке, Стив. Рада была тебя услышать, — выдыхаю, прекрасно зная, что поймёт намёк и сам передаст трубку, без просьбы. — Будь в порядке, малышка, — с привычной нежностью, вызывая у меня улыбку, вместе со сверкнувшими золотом глазами Дона. Ревнивый… Но сейчас мне это по вкусу. Тихий шорох. Звуки движения. Чужое дыхание на том конце провода. Уолт молчит и я молчу. Молчит и Дональд. Замер, даже не моргает. И это ощущение очень… волнительное, глубоко проникающее. Какое-то ненормальное единение в моменте. Он там, между нами огромное расстояние. Тысячи километров. Но словно совсем рядом дышит. Стоит лишь прикрыть глаза — и почувствуем близость и жар тела. А в носу запах Уолтера стоит. Аномалия… Или это так восприятие Дона работает? Это его накрывает, а я стягиваю?.. Так странно. Так необыкновенно. — Привет, Лей, — первый прерывает молчание. А у меня загривок мурашки грызут. Руки Дона сжимаются, впиваются мне в бедро, и вряд ли он вообще это замечает. — Привет, Уолт, — в тон ему отвечаю. — Как тебе Норвегия? — Красиво, — в его голосе чувствуется улыбку. Мягкая, крошечная, тень её. Едва заметная, но… Слышу грусть, тоска во мне осадком отсеивается, опускается на самое дно души. Как же они заебали оба. Сидят и мучаются. Мужики… — Местный лес очень отличается. Не тропики, там было шокирующе, жарко, липко и инородно. Здесь иначе. Волшебное, очень мощное место. Земля от магии вся вибрирует, пьянит сила, заряжает до самой макушки, я почти не сплю. — Только ли по этой причине? так и хочется спросить — молчу. — Много дичи, много дикой природы, много общения с вампиром — непривычно. И видеть влюблённого брата — тоже. Но в целом, всё хорошо. Как ты? — Доделали комнату. — О, поздравляю, это всегда хлопотно и нервно. Нашла всю мебель, что хотела? Не передумала с цветом стен и полов? В последнюю беременность Рей перекрашивала всё дважды. Видит Великая Мать, я думал с ума сойду от перепадов её настроения и постоянного желания всё переделать. Гормоны… — посмеивается. Дон напрягается всё сильнее. Отводит глаза, хмурится, опускает взгляд на свои руки, что впиваются мне в бёдра. — Да, всё готово. И мебель, и ремонт, и вещи. Отстираны, отглажены, сложены. Приятные хлопоты. — На автомате отвечаю, всматриваюсь в лицо собственного мужа и думаю не поспешила ли со звонком. Что сейчас так на него действует? Что Уолт рядом с братом, а у него нет такой возможности? Скучает по Дэну и Денису? Или его терзает разлука с Уолтером? Всё вместе? Почему так много боли в меня втекает как стылые воды? — Когда собираешься обратно? — Мать хотела встретить здесь полнолуние, на пару недель задержаться. Стив ждёт Гектора, она ждёт с ним же знакомства. Впереди экскурсия на фьорды, экспедиция в горы и всё остальное. Сильвия активничает и не планирует останавливаться — никто и не сдерживает. Так что пока сложно сказать когда конкретно мы вернёмся. — Кажется, я сделала действительно хуже этим звонком, потому что на Доне буквально нет лица. Вообще. Нет его. Он не пытается выхватить трубку, не требует передать её, не сыплет вопросами, не участвует — существует, изображая неодушевлённый предмет честное слово. — Не буду изображать дурочку. Я в курсе, что вы не общались после твоего отлёта. Но всё не так, как ты думаешь. — Зачем я вообще в это лезу?.. — Мы сегодня были у психотерапевта. Шокирующий для меня опыт. Для Дона, как оказалось, нет. — Я знаю, он как-то упоминал, пусть это и было очень давно. Кейтлин, кажется, верно? Девушка Дениса. — Конечно же, он знает намного больше меня. Это логично. После стольких лет предельной близости, Уолт поселился у Дональда под кожей и это нормально. А мне внезапно становится завидно. Я такого проникновения не достигла и вряд ли сумею. Перевес на стороне Бушара. Значительный. — Да, Кейтлин, — подтверждаю. — Не удивлена, что ты о ней знаешь. С другой стороны для вас это норма, я новенькая в вашем кругу, если так можно выразиться, — фыркаю, садясь ровнее на замершем Доне. — В общем, мы поговорили о многом. Понятно, что не обо всём, но… Он любит тебя. Напуган и растерян. Сидит без движения, смотрит на меня сейчас со смесью тоски, благодарности и осуждения. Мне не нужно вообще во всё это вмешиваться. Но я вспомнила наши с тобой разговоры в палатке, то как молча мы смотрели друг на друга. И кажется всем нам сейчас это очень нужно, но ты далеко. Давай ты как-то побыстрее вернёшься, ладно? — Дон в порядке? — А вот и нужный вопрос, что слышит Дональд и он словно трещина расползается по его лицу. Я смотрю и понимаю — ему сейчас больно. Он очень хочет ощутить близость необходимого ему человека. Хочет так сильно, что это проникает в меня острыми иглами. Чёрт бы побрал их. Колется… Очень. И понимание, и ревность. — Нет, — зато честно. — Все мы не в порядке, если придраться. Только разлука не сделает лучше. — Подумаю, что можно сделать, — выдыхает как-то устало, словно его это ломает на части. — Дашь ему трубку? Пожалуйста, — тихо добавляет. А я встречаю взгляд Дона, вижу как его штормит, чувствую, что сжимает моё бедро сильнее и остаётся без движения. Сама к его уху телефон подношу. И в момент, когда у него как-то беспомощно опускаются веки, а пальцы обхватывают смартфон — встаю с его колен. Забираю у него из кармана связку ключей и ухожу. И не потому что боюсь что-то услышать — просто им нужен этот момент наедине. К чёрту ревность, к чёрту мысли, к чёрту всё и всех, я хочу побыть одна пару мгновений. В тишине. *** Не хочу отдавать все лавры Кейтлин, но после поездки в Ванкувер что-то начало меняться. Казалось бы тот же вектор движения. Те же цели. Те же действия в большей степени, но восприятие происходящего… Мне не стало спокойнее, скорее наоборот, тревога изнутри не исчезает. Беспокойство за себя, за дочь, за совместное с Доном будущее, за Уолта, за стаю, за всё одновременно — ворочается внутри неугомонным зверем и не позволяет выдохнуть ни на минуту, находясь в постоянном напряжении. Мать внезапно отмечает, что мой взгляд стал другим. Произойти подобные метаморфозы не могли мгновенно и что именно послужило толчком к переменам — сложно ответить. Тем не менее это есть, от этого никуда не деться. Жизнь меняется, увеличивается ответственность, растут риски, происходят события и ситуации. От меня многое попросту не зависит, я заложница того положения, в котором оказалась. Но мама мягко направляет и повторяет: «Ты справишься, такова женская доля, мы все справляемся. Материнство во многом закаляет и учит не для себя жить. Материнство эгоизм не уничтожает, но отодвигает, открывая глаза на чужие нужды и то, что не все собственные капризы и желания настолько важны, как могло показаться. Материнство учит такому простому «мы», единению с ребёнком и партнёром, доверию Великой Матери и самой природе. Так устроено. Ты далеко не первая». И проглатывать ком в её присутствии, глядя в тёмные глаза и умалчивая часть информации — становится привычным. Тайны… Наверное, в детстве что-то подобное казалось настоящим подарком. Что-то, о чём больше не знает никто, лишь маленький избранный круг, крохотная горстка единомышленников, что тихо хихикает, глядя на несведущих и считает себя лучше, выше, круче других. В том возрасте каждая крупица уникальной информации — клад. Ты чувствуешь себя особенным, задираешься и гордишься, намеренно выделяя при всех, что в отличие от них «всё знаешь». Помимо слов выделяешь это и мимикой, и интонацией. Тайны. В зрелом возрасте — груз. На меня давит то, что я не могу поделиться даже с самыми близкими тем, что мой мужчина в другого влюблён. Что в его сердце живут двое. Что он предназначен двоим. Такова воля Великой и эту волю я как бы не силилась не понимаю, пусть и вынуждена принять. Это же Уолт… И всё мгновенно меняет свой ракурс. Стихает злость. Затухает недовольство. Скукоживается ревность. Я не могу и не хочу думать о нём или них в негативном ключе. У меня не получается. Я в некотором смысле люблю обоих. Дон — мой супруг, моя пара, моё сердце. Уолт, в особенности после разговора в Ванкувере и возникших осмелевших мыслей — становится душой. При мыслях и воспоминаниях о нём тепло. Я хочу для него, а не только для Дональда лучшего. И если «лучшее» — их любовь?.. То так тому и быть. Их отношения — выбор не мой. Но я могу выбрать как к этому относиться. Тайны, чтоб их. Мать смотрит и как всегда не удивляет своей проницательностью. Видит всё. Чувствует. Молчит. Могла бы зарыться поглубже в мой разум и выудить всё до крупицы — останавливается, ограничиваясь простыми вопросами о моём самочувствии и самоощущении. Её интересует: счастлива ли я? Я не могу ответить однозначно. Ведь небесная гладь моей реальности застлана облаками, благо не тучами. Тем не менее… Тайны. Изнашивают. Я ловлю себя на мысли, что было бы, наверное, лучше просто не знать некоторых вещей и делать вид, что ничего не замечаю, не слышу, не вижу, не чувствую. Было бы проще. Не представлять их вместе. Не смотреть цветные картинки под опущенными веками, не чувствовать огромное количество смешанных чувств и к обоим, и по отдельности. Только ничего сделать с собой не могу. Я с этим не справляюсь. А сказать некому. Матери нельзя подобное знать, с Доном обсуждать это — глупо и лишнее, Уолту озвучивать то как воображала его стонущим под собственным мужем — неуместно будто бы. Стиву? Звонить и грузить чередой не самых радужных, странных, местами сумасшедших мыслей? У него хватает и без меня проблем. У Кайдена — тоже, да мы никогда и не делились подобным друг с другом. Хватало других тем. Эмили? Я забыла когда мы последний раз разговаривали с ней. После случившегося с Лиамом, Стивом, всей той мешаниной, нашим отъездом и прочим — отношения просто закончились. В один момент. Вот мы были подругами — стали чужими, просто знакомыми, просто соседями в коммуне каких тут сотни. Обидно ли? Я не заметила её отсутствия, так может ли это значить, что она никогда не была нужна мне по-настоящему сильно? Да и подходить к бывшей подруге с переживаниями на тему однополой любви — выстрелить себе же в голову. Звучит как суицид. Эмили слишком дотошная, слишком правильная и следующая каждой букве законов и правил. Она осудит. Её не волнуют чувства ни свои, ни чужие. Есть цели, что стоит достигнуть. Есть уместные желания, есть недопустимые. Точка. Эмили отпадает… Лоуэлл? Вездесущая свекровь, всезнающая и с этим её глубоким взглядом, переполненным мудростью и опытом — давит. Слишком сильная, слишком умная, слишком таинственная. Неразгаданная. Хитрая. Впечатляющая и пугающая в равной степени. Она мне не подруга и не вторая мать. И я благодарна, действительно, очень благодарна ей за поддержку и помощь, но откровенничать во всём не обязана. И желания делать этого нет. Остаётся лишь два варианта, что приходят мне в голове. Взять номер Кейтлин и позвонить ей, попросить о встрече или просто беседе по телефону, если она такое практикует, конечно. Или пойти к Рейне, ведь как не крути волчица тоже является заложницей сложившейся ситуации и ей не легче чем всем нам, а в чём-то намного сложнее. И второй вариант отзывается внутри, второй вариант мне ближе во всех имеющихся смыслах. Рей может и не подруга, ещё не успела стать ей, но нравится мне. Мы успели стать теплее друг к другу, то ли понимая, что в схожих условиях, то ли просто рассмотрели в череде мелькающих поблизости лиц. Я выгодна ей, Мать стаи и супруга вожака. Его пара. Я выгодна сейчас абсолютно для всех и прекрасно осознаю, что не будет отказа, к кому бы я не захотела пойти. Но Рейна всё же воспринимается каплю иначе, а ещё она добрая, понимающая и относится с теплом к Уолту, Дону и мне, чем подкупает. Если, конечно, её отношение не лицемерно и не просчитано до мелочей. Но тут пока не приблизишься — не узнаешь. А мне узнать хочется. — Неожиданно, но очень приятно увидеть тебя на пороге моего дома, Лейла, — с виду искренняя улыбка, что отражается в её глазах. Не тянет фальшью, не хочется чтобы было ей. — Ты, как и твой муж, умеешь приходить абсолютно вовремя, я только-только достала пирог, он ещё горячий и отлично подойдёт к ягодному чаю. Позволишь себя угостить? Вас, — поправляет, на мгновение прикрыв глаза, указав обеими руками на мой живот. — Надеюсь, я не помешала, — не привыкла к кому-то вот так врываться, но куда деться, когда хочется сбежать от себя же, от своих мыслей, и не важным становится направление вообще… Когда хочется облегчить душу, выговориться или послушать, что чувствует тот, кто ровно на той же точке без какого-либо прогресса в ситуации. Это неразрешимо во многом. Но кто мешает обсуждать варианты? Кто мешает об этом говорить? Кейтлин ведь советовала и вряд ли этот совет касается лишь выбранной Великой пары, наверное, он относится и к другим. Должен, как мне кажется. — Конечно нет, — пропускает в дом, закрывая за моей спиной дверь, мягко направляет жестом в сторону столовой, а когда сажусь за стол, спустя мгновение получаю и дымящуюся ароматную чашку чая, и свежий, не менее ароматный кусок пирога с овощами и мясом. — Мальчишки упросили Нейла взять их с собой на охоту, он сегодня подрабатывает нянькой вместе с отцом. Пока мы — девочки — отдыхаем. Без Сильвии непривычно. Лишь когда её нет рядом начинаешь замечать как много процессов запускалось ей, или на ней заканчивалось. Воистину незаменимая волчица в наших жизнях, — выдыхает и усаживается ровно напротив. — Уолт говорил она пришла в полный восторг от Норвегии и хотела бы встретить полнолуние в том лесу. Думаю, ей не помешает такая смена обстановки, как и всем нам время от времени. Приятные впечатления и положительные эмоции становятся редкостью. Так редко можно увидеть искренние улыбки вокруг. Так печально от этого, — втягиваю аромат выпечки. Желудок отзывается голодным урчанием, но набрасываться на еду не спешу. — Сильвия присылала много фото и видео, мальчики любят с ней болтать и расспрашивать. Требуют от неё прямого эфира из экспедиции в горы, как бы она не объясняла им, что там плохая связь и ничего из этого не выйдет. В итоге они выпросили у отца как можно больше фото и видео. Дети… Для них не существует преград и рамок. Их «хочу» стоит приоритетом и кажется, что ровно каждый просто обязан разбиться в лепёшку, но желание ребёнка выполнить. А теперь представь, когда их трое, — покачивает головой, но столько тепла в голосе. Таким ощущается материнство? Нервным и одновременно греющим изнутри? Может ли мать испытывать одиночество и чувствовать будто осталась совсем одна в целом мире, недопонятая и недооценённая? Или собственное чадо способно перекрыть несколько сфер жизни? Разом. — Пусть попросят дядю лучше, — хмыкаю, размешав сахар в чае крошечной ложкой. — У Стива теперь так много ресурсов и возможностей, что он спокойно организует им высококачественную съемку в горах с этими модными дорогими летающими роботами. Может и с трансляцией, кто его знает. — Хорошая мысль, — задумчиво тянет. — Мальчикам точно понравится, слушай, и правда, я как-то не подумала о Стиве. Подождёшь пару минут, пожалуйста? Пока я не забыла, лучше сразу же позвонить. — Да, без проблем, — немного растерянно киваю. Очевидно, что она осталась в тёплых отношениях с братом собственного мужа. Логично, что может в любое время обратиться, прекрасно зная, что ей не откажут, только если не будет возможности выполнить просьбу. Но Стив редко отказывает, никогда практически, я такое помню считанные разы. И слушать разговор Рейны с ним, то как улыбается, пытаясь объяснить чего именно хочет, закатывает глаза на определённые фразы, обещает сама когда-нибудь вырваться и прилететь в Норвегию с мальчиками, чтобы они своими глазами всё увидели. И замечает или нет… болтает с ним не менее часа. Я успеваю съесть остывший кусок пирога, допить чай и просто смотрю на неё. Просто впитываю. Просто впечатляюсь знакомой, но незнакомой во многом женщиной, которую успела обидеть, пусть она и говорит, что приняла это и простила, ведь мне теперь простительно вообще всё. Поступки… Последствия. Тайны. Ложь, плевать во благо ли. Эгоизм. Как часто мы раним кого-то, даже не зная об этом? Просто не задумываясь о чувствах других принимаем решения? Я не вспомнила ни разу за ночь, что провела с Уолтом, о том, что дома его ждёт жена. Пусть они не пара, пусть не истинные в жизни друг друга, но это не значит, что подобное не задело чувства Рейны. Я не вспоминала о ней, пока стонала под Уолтом, пока вбирала в себя его член и закатывала глаза от кайфа. Я не вспоминала о том, что она в это время находится дома с детьми, которых родила от него. И сейчас меня снова заполняет вина и стыд. Совесть просыпается, поднимая свою чёртову голову и скалится. Сидя в чужом доме, становится слишком просто себя осудить. Вчера, в кабинете Кейтлин я сыпала уверенными словами о том, что это была не измена и не надо вменять мне вины. Не надо меня этим терзать, не надо мучить, я была свободной одинокой волчицей и нуждалась в заботе, тепле, чьей-то любви. Но был несвободен Уолтер. А я буквально свалилась в его руки, впилась в его тело требовательной занозой, продавила сопротивление. Плевать, что он не пытался отталкивать в полную силу. Плевать, что не на одной лишь мне ответственность — я спровоцировала это. Я. Не он. Что чувствовала Рейна, когда он пришёл и огорошил новостью? Что было внутри её сердца и головы? Как много боли она уже проглотила, как рыба наживку, сама позволила себя нанизать и не сорвалась с крючка? Удобство? Осознанное принятие? Или она уже получила всё, что только могла желать от Уолта и потому в некотором смысле расслаблена? Рейна продуманная взрослая женщина или жертва, что к собственной модели поведения слишком привыкла, адаптировалась, прониклась и не умеет иначе? Завидовать или сочувствовать? Извиниться снова? Но тогда как нас сумеет отпустить произошедшее — обеих отпустить — если я буду регулярно одно и тоже повторять? Имеет ли это смысл? Я сижу в её доме. Извечное напоминание об измене её мужа. Сижу, потому что теперь мне никто не откажет. Я — Мать стаи. Она стоит ниже. Сижу, являясь женой вожака и его парой. Вожака, который претендует на её мужа. Теперь уже он. Раньше была близость и дружба. Сейчас всё иначе. И что чувствует она? На самом деле чувствует, а не говорит, когда спрашивают? Отвечает то, что хотят слышать? Привыкла скрывать истинные чувства? Или она не признаётся даже себе в том, что её это задевает, потому что так проще? Так легче… Рейна — загадка. Рейна нравится мне. Отзывается, откликается что-то внутри, тянется, хочется сблизиться. Виной тому Уолт, который открылся мне с иной стороны и настолько впечатлил, что я немного влюбилась или она сама по себе привлекла мягкостью, но в тоже время… твёрдостью своей личности? Не знаю. И как бы не кололась вина, как бы не царапал стыд, как бы не зудела совесть — остаюсь без движений, дожидаясь, когда она с ним договорит. — Мальчишки будут прыгать от счастья до потолка, — садится, широко улыбаясь на своё место за столом. — Прости, я заболталась, мы давно с ним не говорили вот так. Раньше он постоянно к нам заходил, чтобы забрать мальчишек в лес, просто принести им что-то, поесть, а когда без настроения даже поспать у Уолтера в комнате. Братья… что могут заниматься грызней большую часть времени, но когда плохо — приползать друг к другу в безопасное убежище-нору, чтобы переждать бурю внутри или снаружи. — А у Дона больше такого убежища-норы нет. Да, есть безопасное место — дом Уолта. Но это не одно и тоже, я уверена, что нет. Дон лишился обоих братьев. Один-единственный поступок перечеркнул их близость и оттолкнул друг от друга. Я слушаю Рейну и вспоминаю глаза собственного мужа, то как его сковывало от тоски, отторжения, злости и боли в моменте. Он скучает по ним, очень сильно скучает. Он лишился огромной и очень важной части своей жизни — семьи. И в момент, когда Кейтлин посоветовала связаться, не сказал, что не хочет этого — сказал, что не может и мать его не поймёт. Значит, ему самому это нужно? То есть между ними стоят обстоятельства и невозможность, в виду их наказания? Как же всё чертовски сложно… — Я рада, что подкинула тебе идею, с удовольствием посмотрю вместе с вами эти видео, очень любопытно, чем же так богата Норвегия, что настолько их восхитила, — отзываюсь, взаимно расплываясь в улыбке. Чуть менее широко и более нервно, но искренне. — Я на самом деле зашла поговорить. Хотелось бы соврать, что просто проходила мимо и решила заглянуть, вот так без причины, но нет… Не стану ничего изображать, играть или придумывать. Я хочу поговорить о наших мужьях и том, что в целом происходит. Я просто хочу это… — Обсудить? — Помогает подобрать верное слово. — Но не с кем, верно? Никому нельзя знать, я понимаю. О подобном не с кем поговорить, к сожалению. Информационная ядерная бомба, если такое вырвется в массы — начнётся ад на земле. Локальный, но… — Встаёт и вновь греет чайник. Забирает мою кружку, начав делать нам чай по второму кругу. — Я, если честно, не знаю, что ты хочешь услышать, Лейла. Мне кажется всё уже прозвучало ещё в стенах вашего с Дональдом дома, разве нет? — Смотрит через плечо, встречая мой взгляд. — Я не пойду против воли Великой, это наказуемо и всегда имеет последствия. Не знаю как Уолт умудряется сопротивляться решением Всематери, игнорируя свою пару, находясь на расстоянии, медля. Не знаю как у него выходит быть настолько терпеливым. Перед моими глазами далеко не один пример развития отношений запечатлённой пары, и там не существует варианта отказа, это невозможно по ряду причин. Природа — не идиотка, Великая Мать — хитрая, мудрая, всезнающая и не оставляющая шансов. И когда ты выходишь замуж не за избранного, всегда существует риск, что он встретит свою предназначенную и покинет. История знает сотни, тысячи, быть может миллионы подобных случаев. И всё было оговорено на старте наших отношений. Он сказал, что не станет силой удерживать, если появится мой истинный, я сказала, что не буду препятствовать или претендовать, если появится его половина, данная Великой. Мы знали на что решились. И я не жалею, Лейла. У меня потрясающие сыновья, очень сильные, перспективные, с мощной кровью древнего рода, текущей внутри. Я награждена безумно щедро. Трое альф — великий дар. И Уолтер был прекрасным мужем, внимательным, нежным, честным. Пронзительно честным, Лейла. Жить без тайн во многом сложно, ведь порой правда ранит очень глубоко, но эта откровенность убирает ряд проблем. Я не ожидала от него никакого подвоха, и его не было. Он приходил и говорил прямо как есть. И о тебе, и о Саре, о многочисленных случайных связях, о Дональде. — Ты совсем не ревнуешь его? — Во мне нет этой стойкости. Нет столько понимания. Нет этого блять ненормального принятия, которое и восхищает, и бесит. Нет этого во мне. Я эгоистично хочу присваивать и не делиться. Но в тоже время понимаю, что мой эгоизм искалечит одновременно два сердца. Великая Мать… Это невыносимо. — Я не бесчувственная, — грустная улыбка и взгляд полный понимания. Ставит перед нами обе кружки. Сдёргивает салфетку с небольшой тарелки, а там лежат свежие, ароматные кексы. Щедро посыпанные апельсиновой цедрой, с ароматом корицы и моркови. — Конечно, я ревную. Конечно, мне не приносит удовольствия то, что я могу остаться одна, пусть он и клялся, что никогда не оставит ни детей, ни меня как их мать. Он глубоко уважает и ни разу за годы, что рядом, не обидел и не унизил. Задевало ли меня, что он оказывался в чужой постели? Да. Как задело бы ровно каждого. Волчье самолюбие и желание быть единственной. Это присуще каждому. Не в нашей природе делиться. Мы не кошки. Но я всегда понимала, что мы не пара. Всегда понимала, что ему будет меня мало. Но эмоционально он был с нами, эмоционально, сердцем, душой, он тянулся обратно в дом. И меня перестало волновать то, кто прикасается к его телу. Достаточно было того, что он не игнорировал меня в постели. Наша сексуальная жизнь не страдала. Все в итоге были довольны. Неидеально. Со стороны выглядело намного красивее. Но у нас с Уолтом всё по-настоящему, без ненужных секретов, взросло, зрело, откровенно. — Я бы не смогла так, как ты, — честно отвечаю. Меня шокирует степень её принятия. Самоотверженность и осознанность. Завидую. Потому что во многом это очень полезно. — И если бы шла речь о том, чтобы делить Дона с волчицами, меня бы разорвало на части. Никогда, ни за что. Всё в тотальном протесте. — Вы истинные, Лейла. Вы связаны на особом уровне. В тебе омега — плод ваших чувств, смешавшаяся кровь и сила двух родов. Чудо. Ваш случай другой. В вашем случае делиться — невозможно. Сама природа взбунтуется. Всё воспринимается острее. Вы живёте в вечном шторме чувств, притяжения, эмоций. У нас же большую часть времени тихая страсть и комфортный штиль. — Да, мы истинные, но Дон и Уолт?.. Их связь что-то очень схожее, но всё же другое. Они так привязаны друг к другу. Я чем больше наблюдаю за этим, тем больше осознаю степень проникновения. Уолт словно у Дона под кожей. Очень давно туда проник и изучил до дюйма. Не тело — душу, сердце, разум. Неотделимые словно. Всегда вместе. Только если раньше воспринимались братьями — теперь всё чаще я думаю о них как о влюблённой паре. — Тише, словно нас могут подслушать. Хмурясь, но не отводя взгляд, глядя в тёмные глаза напротив. — И я не понимаю, что с этим ощущением делать. Как справиться с тем, что меня терзает. Я не хочу быть в стороне, терпеливо ждать и наблюдать. Не хочу стоять в очереди за лаской. Не хочу быть отодвинутой, лишней, мешающей. Он так долго шёл за мной, он так одержимо желал, смотрел… Я с ощущением его взгляда на мне жила долгие годы. А теперь меня мало?.. Теперь я всего лишь одна из. — Ты — Мать стаи, Лейла, его жена и пара. Не знаю почему в тебе поселилось ощущение недостаточности или неполноценности, почему ты чувствуешь себя отодвинутой или лишней, для всех очевидно, что Дональд без ума от тебя. Вся стая видела сумасшедшей силы чувства, что из него в тебя переливались потоком, во время вашего слияния. Он видел лишь тебя. — Но бросал, пусть и мимолётные, взгляды на Уолта, — добавляю, перебив её. — Я видела это. Я чувствовала, как он тянулся ещё и к нему. — Я думаю для них это тоже шокирующее открытие. Просто Уолт понял это намного раньше и смог принять, срастись с этим, впустить. Дональду нужно больше времени. Пока они оба в определённом раздрае и что-то решают между собой, нам стоит просто наблюдать, как мне кажется. Если таков замысел Великой, то рано или поздно, всё начнёт работать так, как она задумала. Это ведь для чего-то было дано? А кто отказывается от даров? И зачем им это делать? — Не боишься остаться не у дел? — Прямо спрашиваю, отпивая горячего ягодного чая. — Нет, — пожимает плечами. — Я молода, у меня прекрасные сыновья, и если таков мой путь — я приму это и пойду дальше. Жизнь не закончится с уходом Уолтера. Это будет болезненно и неприятно, но не станет концом света. И в любом случае мы навсегда останемся близкими друг для друга — нас связывает дружба и дети. Он всегда будет важен для меня, дорог и близок. Я для него. Мы взрослые люди, к чему страхи, если это жизнь? — Приподнимает бровь, а я смотрю на неё во все глаза и не знаю, что здесь вообще ответить. Я бы так не смогла? Я и не стану пытаться. Но мы с Доном истинные. У нас нет подобного варианта — разойтись и остаться друзьями. Я это не рассматриваю. У меня от одной лишь мысли — шерсть встаёт дыбом. Я его никому не отдам. Не отпущу. И сама не смогу уйти. Он проник слишком глубоко и слишком нужен мне. Мы повязаны навечно. Кровью, любовью, предназначением. Вожак и Мать стаи. Вариантов попросту нет. — Дикость, да? — Хмыкает понимающе. — Представляю как это всё для тебя звучит. Но у вас с Дональдом абсолютно другая ситуация, Лейла. И чувства у вас другие. Связь другая. Глупо сравнивать и думать о том, смогла бы ты так же или нет. Я за тебя отвечу — не смогла бы. Потому что отпустить предназначенную тебе пару — себя же уничтожить. Однажды попробовав — будешь гореть в этом вечность. Без нормального запечатления выдерживать дистанцию — пытка. А с сработавшим импринтингом… — Одного я ему не желаю точно — попробовать Сару. Намеренно или случайно. Потому что это его уничтожит. А следом уничтожит Дона, ибо тот и без того сгорает от ревности. Помимо прочего она вряд ли будет терпеть то, что у него есть семья и начнёт вставлять палки в колёса. Попробовать Сару — трагедия с самыми ужасными последствиями. — Я думала об этом. И до открывшейся связи с Дональдом, до осознания, даже представляла, как он мог бы оказаться с ней в один из моментов. Какая-то часть меня желала ему этого. Познать связь с истинным — великий дар. Говорят, что это несравнимо ни с чем. Ни с кем не будет так, как с парой. Ни с кем и никогда. — Может быть раньше, не знаю, но точно не сейчас. — Не сейчас, да, — кивает в согласии. — Как помочь им? Как нам самим к этому относиться? Как правильно поступить? Я предложила вариант, что если Уолтер будет вхож в наш дом и постель, то с моим непосредственным участием, чтобы меня не сжирала ревность и я не чувствовала себя исключённой из этого уравнения. Но… по отношению к тебе это нечестно. И я растеряна, потому что у меня нет вариантов. Их нет… — Знаешь, — отпивает глоток, делая паузу. — Для меня нет принципиальной разницы спать он будет лишь с Дональдом или с вами обоими одновременно. Это в любом из случаев свершённый факт. То, что меня в той постели никогда не будет — стопроцентно. И не потому, что ты или Уолт против — я этого не хочу. — Рейна — загадка. И разгадать её по мере развивающегося диалога не получается. Она продолжает удивлять меня. Из раза в раз. Шокирующая женщина. — Для меня намного важнее, чтобы он продолжал уделять внимание нашим детям, исполнял супружеский долг по меньшей мере в периоды полнолуния и течки, с остальным мы разберёмся, я думаю. Нет нерешаемых проблем. Если есть желание найти рабочую схему — найдётся. — Я кажусь тебе глупой со своими сомнениями и ревностью? — Нет, почему ты так думаешь? Твоя реакция естественна, Лейла. Дональд — твоя пара, не просто муж или партнёр, он твой альфа, с которым ты связана на наивысшем уровне. Нет ничего удивительного в том, что ты хочешь быть единственной в его сердце и тебе сложно смириться с их связью. Ты и без того идешь на уступку и не спешишь запрещать. Огромный шаг. — Но мне хочется запретить. Очень сильно. Просто встать между ними и не позволить. Разбросать их в разные стороны и не подпустить друг к другу. Но я чувствую Дона, его боль, нужду и тоску. Его любовь, что раскрывается, наливается оттенками, заполняет его. Эти чувства проникают в нашу с ним связь, они смешиваются в нём. Я знаю, что очень важна для него. Но очень важен и он — Уолт. Уолт был всегда в его жизни. Я — какой-то незначительный период. — Не преуменьшай и не обесценивай, — смотрит серьёзно. — Вы не взаимозаменяемые величины в жизни Дональда. А сосуществующие рядом, параллельно. Здесь не нужно отсекать как побочную ветвь, а наоборот принять то, что у древа есть два сильных, независимых, но вместе с тем укрепляющих дерево ответвления. — Возможно, когда у нас родится дочь, я отвлекусь на материнство и часть переживаний покажутся мне мелочными, а фокус сдвинется и тогда станет проще, легче, что ли. Пока что мне очень тяжело. Я стараюсь, но пока результата нет. И неизвестно будет ли. — Я могу посоветовать тебе одно — отстань от себя. Позволь себе чувствовать, ничего не требуй. Ты не обязана идти на компромиссы, если не хочешь этого. Как и принципиально стоять в позе и отказываться что-то решать — не поможет, лишь усугубит. Дай себе время, некуда спешить. Насладись каждым неповторимым моментом — в тебе растёт жизнь, — мягко улыбается. — Я пока никому не говорила, только Уолту, но… Кажется, получилось, Лейла, — смотрит на меня, а я не сразу понимаю о чём речь. — Срок совсем крохотный, но я снова беременна. Если Великая Мать вновь решила одарить и на сей раз девочкой, я буду самой счастливой волчицей из всех. Это мечта! — Восклицает эмоционально, а глаза блестят от сдерживаемых слёз. — Я так рада, что хочется об этом петь. И я так вам с Дональдом благодарна, уверена, что лишь благодаря вам в этот раз всё получилось. Я чувствую себя немного иначе, всё отличается даже вот так на старте. — Боже… — шепчу шокировано. Замираю, широко распахнув глаза. Рейна ждёт ребёнка? Четвёртого?! То есть тот странный недоритуал в нашем доме сработал? То есть и правда мы с Доном уже сейчас способны настолько влиять на происходящее вокруг? Такую силу как пара мы несём? Шок. Осознание своих возможностей, что накрывает горячей волной. Дрожь, что растекается внутри. Мне хорошо и одновременно с тем страшно. Ведь наше влияние с Доном может иметь ровно настолько же сокрушительные последствия. Это ответственность. За так много вещей одновременно… Великая Мать. Мне страшно, мне очень и очень страшно. Я всё ещё не готова к этому. Целая стая… на нас двоих. Целая стая! Рейна лишь одна-единственная волчица, пусть и капельку ближе остальных. Боже… пиздец какой. — Я, если честно, шокирована. Поздравляю, я рада, что всё получилось, — звучу слишком тихо и как-то сипло. Рей же продолжает улыбаться. — Спасибо, — и свет её глаз отдаётся теплом внутри. — Спасибо вам. Тебе спасибо, Мать стаи, спасибо за то, что подарила эту возможность, как проводник с Великой. У тебя внутри растёт чудо — чудеса и ты творишь. *** — Хочу сходить к шаману и одновременно боюсь, — честно признаюсь, набрав заветный номер посреди ночи. Подавив первый порыв — набрать Уолта, чтобы он успокоил и внушил мне, что всё можно исправить и всё наладится — звоню Мале. И ведь прекрасно знаю, что услышав в каком я состоянии — вампирша с вероятностью в сотню процентов скажет, что скоро ко мне прилетит, чтобы убедиться на деле, но это не мешает мне дергать её за нервные окончания и провоцировать показать, что я действительно стала важна для неё. Очень важна. По известной лишь ей причине. — Хочешь заглянуть в будущее? С этим способны справиться не одни лишь шаманы твоей стаи. Необязательно подталкивать их перебирать нити твоей судьбы своими сраными пальцами. — Не становись грубой, — шепчу, чувствуя, как всё до сих пор внутри дрожит. Мне приснился кошмар. Снова. Сотканный из реальности, страхов, мистических образов, громко звучащих слов и детского плача. Не первый по счёту и думать о причинах их появления мне немного жутко. Я бы попыталась сама во всём разобраться, если бы была способна на это. Только я устала от бесконечного потока странностей в собственной жизни, я устала бороться то с эмоциями, то с чувствами, то с их проявлениями типа ревности и прочего отравляющего дерьма. Я устала. В одиночестве думать, стёсывать как огромный камень собственный мозг о чёртовы скалы противоречий. Я устала. Мала прекрасно умеет слышать сильно больше прозвучавшего и видеть суть — это помогает. И вроде нечестно вот так её дергать лишь тогда, когда душат мысли или проблемы. А вроде дружба ведь в подобном и заключается? Не только в этом, понятное дело, но… Разве мы не идём к тем, кто нас услышит, поможет, поддержит, когда пригибает к земле? Когда хорошо — общаться можно с кем угодно. Когда хреново и страшно — тяжело открыть душу, а перед многими вообще опасно, не нужно. Оголённая слабость — открытая уязвимость не тому… чревата. Последствия могут быть страшные. Последствия нам с Доном не нужны, таки мы не просто пара и не просто волки. Теперь. — Мы в очень натянутых отношениях с Конрадом, но если тебе критически нужен ясновидящий и яснознающий, я свяжусь с ним и мы прилетим. Необязательно оголять свою душу и позволять копошиться в голове шаманам, особенно в стае, где ты во главе. Я не грубая, Лейла, меня просто злит расстояние, что я не могу мгновенно пересечь, когда нужна тебе, — меня не злит — мне грустно. Вряд ли я бы дёргала Малу к себе каждый день, даже будь у меня такая возможность, но хотелось бы быть хотя бы в паре часов езды, а не нескольких сутках дороги. Она не обязана быть на одном со мной материке. У неё своя жизнь. Была, есть и будет после моей смерти. — Вы расстались? — Если опускать всё до понятных смертным понятий, то можно и так сказать. Меня не устраивает его нежелание слышать мои требования, его не устраивает, что я хочу жить по своим правилам. Иногда слишком по-разному видеть некоторые вещи — достаточно весомая причина всё прекратить. — Мне казалось ты любишь его, — легче говорить не о себе, намного легче. Влезать к другому в душу — как прыгнуть в прохладную воду, после горящей словно чёртов ад на земле реальности. Собственная боль и беспокойство приглушаются. Ты просто в чужую проблему сбегаешь. На время, но… — Я не могу позволить себе любить смертного. Как и не могу заставить себя прекратить чувствовать. Тысяча лет тебе или двадцать, всё равно остаётся угроза вляпаться в очередное дерьмо с чувствами. Просто потому, что пока мы чувствуем — остаёмся живыми, а не бродящими по земле трупами, с минимумом эмоций и базовыми потребностями. — Слышу, как шипяще выдыхает. Снова, что очевидно, курит. — Конрад смотрел на меня так, как очень давно никто не делал. Но даже этого оказалось мало, чтобы согласиться остаться со мной дольше, чем ему отведено. Он знает, что не доживёт до старости. Ему давно об этом сказали. Тьма меняет смертных слишком быстро, а сотрудничество с нижним миром, без привязки к одному из них… Я потеряю его через десяток лет, быть может, раньше. Так какой в этом смысл? Снова хоронить? Нет, спасибо. У меня и без того уже есть личное кладбище старых привязанностей. Личное кладбище и на земле, и внутри. — Откровенность Дона меня восхитила. Это сблизило нас достаточно сильно. Его боль, сокровенные мысли, что звучат внутри лишь наедине с самим собой. Мой муж очень старается, я это ценю и благодарю за каждый подобный разговор. Но Мала… Откровенность существа, что так долго наблюдает за укладом жизни, в глазах которой погибали целые империи, всё то расцветало, то увядало следом — полный пиздец. — И что ты будешь делать? — Глупо звучит — знаю. Но что тут спросить? — Ничего, волчица, ничего я не буду делать. Могу, но не хочу и не стану. Он сам принял решение — пусть. Не первый, не последний. А тоска пройдёт. — Мне снова приснился кошмар, — признаюсь. Она просила говорить прямо, если подобное повторится. Я не спешила. Дура?.. — И потому ты хочешь пойти к шаману? — Я бы спросила Лоуэлл о многом, она ведь несущая магию и скорее всего у неё вышло бы помочь мне. Но я смотрю в её глаза каждый день и начинает казаться, что для неё и без того не осталось уже ни одной тайны, касающейся меня, моей семьи, ребёнка, мужа, всех вокруг. Напрягает. Я благодарна за принятие и помощь… — Но во всём должны быть границы и выставлены рамки. Ты вышла замуж за её сына и не обязана впускать внутрь и вытряхивать всё до капли его матери. — Обожаю то как быстро Мала схватывает и цепляется за саму суть прозвучавшего. Понимает. Без слов во многом. — Излишняя откровенность будто навредит. Но знаешь о чём ещё я думаю? Она может что-то уже знать, просто отмалчивается, пока я не касаюсь определённых тем. Возможно, всё же имеет смысл хотя бы частично что-то ей рассказать о том, что я вижу в этих странных картинах? — Я бы не говорила ни тем, ни другим. Я бы тебя вообще оттуда забрала, ты знаешь, — фыркает. — Что хорошего тебе принесла эта связь? Смерть ребёнка? Едва ли не заточение в огромном доме? Навязанная власть? Тебе нравится? — Я не хочу уезжать, — приятна её забота, но вместе с тем, она не понимает природу связи в паре. Ей кажется это легко — отказаться. Для меня невозможно. — Это место, в котором я родилась, росла и умру после. Мой лес, моя стая, моя семья. Но во мне как поселилась тревога, так не исчезает. Страх повторения, желание избежать боли и разочарования. — Это нормально, волчица ты или нет, никто не захочет повторения травмирующих моментов. Желание избежать триггеров — естественная реакция психики. Приближаются роды. А после появятся новые страхи. Из них, к сожалению, состоит смертная жизнь. Из страхов и ожидания. — Начнёшь и меня убеждать в том, что лучше стать вампиром? Это вообще возможно? Вот так из волка в кровососущего демона? — Спрашиваю с улыбкой. — Так я — кровососущий демон? — Самый добрый, заботливый и нежный из всех. — Прилечу ближе к твоим родам, чтобы ты была спокойнее. Ни с тобой, ни тем более с ребёнком ничего не случится — обещаю. Я лично всё проконтролирую. — Представляю её рядом в настолько важный момент, представляю лица тех, кто понимает кем она является, но вампиршу подпускают настолько близко, представляю смесь ужаса и отторжения на их лицах… Только вопреки всему внутри отзывается одобрением. Если бы она и вправду смогла беспрепятственно находиться со мной при родах, я бы боялась вполовину меньше этого. — Так нельзя, Мала. Это будет как сбросить бомбу посреди коммуны. — Мне всё равно, — фыркает упрямо. — Я не собираюсь никого трогать, меня не волнует никто в твоей стае, я буду рядом с тобой, чтобы ты не сходила с ума от беспокойства, доверив процесс криворуким… — Не одно поколение родилось и все живы, здоровы, ты утрируешь. — Я за них рада, а ты родишь рядом со мной, снизив до минимума все угрозы. Никто не посмеет покуситься на тебя или ребёнка. Если им нужна демонстрация силы и защиты, которую ты лично имеешь, без привязки к мужу-вожаку, то мы это покажем. — Странно звучит. И я не понимаю в хорошем или плохом смысле. Мала словно на что-то намекает? Но не хочет прямо говорить?.. Она что-то знает? — Мал… — Всё будет хорошо, ты будешь в порядке, твоя дочь будет в порядке, даже твой сраный слабак-муж, раз стал настолько дорог тебе. Хотели вы того или нет, правильно ли это по вашим волчьим правилам — плевать. Демонстрация силы — знакомый всем существам язык. — Логично, но… — Что тебе приснилось, волчица, что тебя мучает? — Стоило ли сомневаться, что она не отстанет теперь? — Я чувствую себя странно после смерти малышки. Все эти кошмары очень хаотичные и разрозненные, но начинаются всегда одинаково — я запускаю обе руки в землю. — Связь с землёй у оборотней, да и у несущих магию очень сильна, почему тебя это пугает? — Потому что я запускаю руки не просто в землю, Мала, я погружаю их в землю, что плотным слоем лежит над моей похороненной дочерью. Мы не делали могильной плиты. Я не захотела замуровывать память о ней в этот бетонный кокон. Только если в реальности земля успела стать плотной, твёрдой, сформировать достаточно большой слой — во сне она мягкая, рыхлая, свежая. Распадается в руках как песочное тесто. Комья, что я сжимаю, вонзаюсь пальцами. — Тёплая, она всегда такая тёплая во снах, словно её что-то прогревает изнутри. Тёплая и немного влажная. В крови? Я не могу определить её цвет, во сне всегда царит полумрак и вдоль почвы сочится то ли белый дым, то ли туман, но земля тёмная, насыщенная, напитанная. Это невозможно, ведь, по сути, в земле никого нет — моя боль, облачённая в подготовленные для дочери вещи. Нет физического тела, нет там ни её, ни моей крови. Эта могила — символ моей потери. Это моё с маленькой волчицей прощание и обещание, как матери, больше не облажаться перед своими детьми. — И что происходит после? Ты чувствуешь её вкус? — Вкус? — Удивлённо спрашиваю. — Нет, только структура. То, что она тёплая, влажная, мягкая. Почему ты спросила о вкусе? Это что-то означает? — Поиск защиты, связь с родом. Земля — корни. Вы — оборотни — очень привязаны к ней. Подсознательно ты можешь пытаться заземлиться, сблизиться с самой своей сутью, тянешься к истокам. Есть землю не страшно. Страшно, когда она отторгает, выплёвывая из себя, в момент твоей боли. — Нет, такого не было, — шепчу задумчиво. Чтобы не происходило во сне — земля не отталкивала, наоборот при соприкосновении с ней — становилось спокойнее. — А что было? — Во снах всегда темно и ощущение, словно что-то приближается. Неизбежно, давяще, гнетуще, не знаю. Я слышу детский плач. Болезненный, надрывный плач ребёнка, будто его бросили или пытаются растерзать. Во сне всегда очень много боли и страха. Мелькают тени, вытянутые, длинные тени. Шумит лес, что-то закрывает собой луну, на небе её просто не видно. Туман… Или дым, непонятно. Я просыпаюсь и хочется спрятаться, тихо плакать и не выходить из постели. Я не мать, пока нет — но матерью себя ощущаю. Может ли моя земля, мой лес устанавливать подобным образом связь, ведь я стала Матерью целой стаи? — Об этом ты хотела Лоуэлл или шамана спросить? Я не знаю как это работает, в подобные вопросы не вникала — не было потребности. Но я могу поговорить с Гектором, если кто-то и знает о различных нюансах в укладе жизни огромного количества самых разных существ, то это он. А если ему и незнакомо подобное, то явно найдёт у кого спросить. Хочешь? — Я просто не понимаю как относиться к этим зловещим снам, понимаешь? Может, меня предупреждают о чём-то? Но я не нахожу смысл. — Или в тебе открывается более глубокое виденье, внутри растёт омега, это способно изменить саму твою суть. Ты связана со своей уникальной дочерью, что будучи в утробе — уже пролила кровь. — Лоуэлл пережила подобное. — Нет, не подобное, Лейла. Лоуэлл родила сына-альфу. Омега ближе остальных к вашей Великой Матери. И то, что бывшая Мать потеряла ребёнка, а твой муж-вожак выиграл когда-то свой первый бой в утробе, объединяет тебя с ней по касательной и только лишь тем, что правящая династия сталкивалась с подобным неоднократно. Это объясняет гибель твоей девочки. Или же это просто совпадение, и произошедшее несёт в себе иной смысл. Нельзя все случаи бездумно объединять. То, что твой ребёнок — омега, меняет абсолютно всё. Для всех. Такова уж ваша природа, — выдыхает. Твёрдо, спокойно, как и всегда собрано. — Если тебе станет легче — ты можешь с ней поговорить, безусловно, можешь, но я бы не стала. То, что нужно увидеть — несущие магию и без просьбы видят. То, что они считают необходимым озвучить — озвучивают. Будь уверена, если она решит посвятить тебя во что-то — посвятит без твоего на то согласия. К шаманам ходят только в те моменты, когда хотят получить предсказание и заглянуть в будущее. Твоё не настолько туманно, чтобы обращаться к ним лишний раз. Да и увидеть они могут больше, чем стоило бы. Пока всё так шатко у вас — зачем лишние риски? — Ты права, — и мне грустно, что это так. Что всё настолько сложно и ответы искать приходится вслепую. Но ещё я вспоминаю, что несёт в себе магию не шаман, не моя свекровь — Дональд Морин. Неизвестно насколько он обучен, но мой муж способен на многое, и вероятно именно с ним о подобном поговорить будет максимально правильно. — Иногда помощь намного ближе, чем может казаться. — Я только подумала о том, что мы можем попробовать со всем разобраться не с кем-то со стороны, а с Доном. В нём течёт кровь шаманов, помимо правящей. Его мать по своей сути куда больше шаманка. В нём тоже всё это есть. — Умная девочка, — одобрительно улыбается, это прекрасно чувствуется в её голосе. — Ты хотела чтобы я поняла это сама? — Он не нравится мне, но отрицать то, что Дональд Морин полон магии, и его мощь осязаема — не стану. Он сильный волк, но пока неумелый юный вожак. — Он старается, — тихо отвечаю. — Его учили с детства, готовили к трону, но сесть на него ближе к тридцати? Ещё и вот так внезапно… — Защищаешь, — снисходительно. — Старается он или нет, пока что вожак зациклен на себе в большей степени, становясь всё более уязвимым. А пока уязвим он — уязвима и ты, стая меня не волнует. Ему нужно собраться и укреплять позицию, пока не стало поздно. Вокруг вас сгущаются тучи, мне это не по нраву. Забрать тебя я не могу — придётся искать варианты как обезопасить тебя с дочерью, с минимальным вмешательством. — Можешь кое-что для меня сделать? — Покусываю губы, жалея, что не попросила об этом раньше. — Хочу побольше узнать о Квебекской стае. Что у них происходит, какие настроения, почему их наследники до сих пор у нас находятся, пусть на это и нет очевидных причин, кроме одной. — Одна и есть, — хмыкает в ответ. — Дональд уязвим — захватить власть в такие моменты легко. Твоя беременность спутала их планы. И не просто беременность — омега. Или же план теперь не один. — О чём ты? — Не понимаю к чему она клонит. — Ты что-то знаешь? — Лишь то, что у тебя нет повода для волнения. Чтобы кто-то из них не задумал, я не позволю этому произойти. — Мала… — я так дезориентирована чёртовым сном, сонная и беспокойная, что до меня многое доходит с опозданием. Это плохо. Потому что вредная вампирша объяснять каждое свое слово не спешит. — Отдыхай, Лейла, тебе нужно черпать силы для двоих и следить за собственным самочувствием. Поспрашиваю о твоих Квебекских гостях, свяжусь на днях. Не беспокойся, волчица, я рядом, даже когда ты этого не видишь и об этом не знаешь. — Спасибо. — Спи сладко, — мягко выдыхает и отключается, а я переворачиваюсь с бока на спину и смотрю в тёмный потолок детской спальни. Нужно возвращаться в нашу с Доном комнату, но здесь мне спокойнее, словно этот угол в огромном доме охраняется самой Великой Матерью. Я чувствую её в этом месте намного больше, чем в собственной постели. Или мне хочется верить, что это так? Что я для неё особенная? Что она всегда рядом и по какой-то причине выделила? Мне нужно возвращаться, только веки тяжелеют, сон накрывает собой пушистым пледом, окутывает и утягивает из реальности.