The Moon

I go crazy 'cause here isn't where I wanna be And satisfaction feels like a distant memory And I can't help myself All I wanna ever say is, "Are you mine?"

      Тонкие пальцы с длинными белыми ногтями подбираются к крану с красной головкой и поворачивают против часовой стрелки. В воздух взметается волна пара.       Она ложится в ванну, отдаваясь чувству шума воды, стучащей об эмаль. Чем-то напоминает маленький водопад возле уха. И хотя она нативная японка, она предпочитает набирать воду вместе с собой — её маленькая слабость. Ощущать, как постепенно обволакивает обжигающая влага.       Водит пальцами по телу, отдаваясь неге. Она даже немного возбуждена — соски торчат и щиплют, посылая в тело волны мучительного удовольствия. Но нет, не сейчас, не здесь: возможно, ей не помешает отпустить это чувство, но она хочет насладиться им побольше. Этим ожиданием. Этим омерзительно долгим ожиданием. Поэтому она не трогает себя больше необходимого, но не отказывает в лёгком поддразнивании, водя ногтями по гладкому животу. Её кожа белая, ненормально белая. И ей это нравится — красный — её любимый цвет — хорошо смотрится на белом. Классика моды.       Она играется, запуская ладонью небольшие волны, пока ванна наполняется всё больше и больше. Уже даже начинает немного плавать на поверхности — можно опустить голову вниз и погрузиться, что она и делает.       Прикрыв глаза, наслаждается обжигающим теплом и приглушенными звуками, пока хватает дыхания. Выныривает и протирает сомкнутые веки пальцами. Ей нравится чувство мокрых волос — они болтаются точно кучка рыжих листьев, упавшая в лужу. И это приятно, расслабляет.       Боги тоже любят удовольствия. Даже такие простые, подвластные смертным. И она наслаждается каждой секундой этого обжигающего жара. А когда вода доходит до края — нащупывает пальцами ног пробку и вынимает.       Это ритуал — её ритуал, которым она отмечает новый период в своей жизни. После большой победы ведь можно позволить себе расслабиться? Тянет руку из ванной и выставляет наружу, точно бы в ней невидимый бокал. И он там появляется — самый настоящий, в котором, точно кровь, плещется красное вино. Она подносит его к губам и делает глоток буквально пощипать нёбо. Вино отзывается приятным жаром и сладостью — она терпеть не может сухие напитки. Благородства в них столько же, сколько в современных аристократах — ничего, кроме дани традиции и крови, которая за годы изобилия стала жидкой, точно вонючее поддельное саке.       Нет, вино должно быть сладким — именно в этой комбинации кислого, жгучего, горького и сладкого раскрывается его подлинная суть. Ещё один осторожный глоток. Да, она не может захмелеть — это всего лишь такая же переменная, как и тысячи других, а у неё в руках власть над ними. Но это вино — её цель, которая впервые за долгое время близка к осуществлению. Наверное, примерно так чувствует себя счастливчик, который ухитрился поймать падающую звезду. То самое осознание, когда у тебя в руках покоится безграничная мощь. Миллионы возможностей, сотни дорог — можно загадать любое желание, и оно станет явью.       Но любое ли? Новый глоток. Катает хмельную алость на языке.       Даже имея абсолютную силу, даже будучи богом, всё ещё остаются вещи, которым ты должен подчиняться — как простые смертные. Безграничная власть не означает всемогущество. И даже получив согласие, которое пришлось ждать так долго, она осознаёт, что это всего лишь начало.       Да, начало величайшей игры. Величайшей игры Юкизоме Чисы.       Воды становится мало, снова затыкает дырку пробкой. Во всём этом гедонизме смысла примерно столько же, как в попытке имитировать жизнь. Можно есть, пить, спать, но прямой нужды в этом нет. Однако в этих маленьких ритуалах она напоминает себе, что когда-то была человеком. Из плоти и кости, таким же как и все. И это воспоминание… Многие теряют голову, осознав, что сама ткань реальности готова лечь к их ногам. Она тоже, впервые попробовав этот вкус, творила множество безумных вещей.       И поэтому эта ванна, эта вода, это всё — якорь для её разума. Якорь, который помогает помнить о своей истинной природе.       Богом надо родиться. Богом нельзя стать. И Юкизоме Чиса, к её величайшему сожалению, родилась смертной. И даже взойдя на Олимп, где-то в глубине души останется то, что делает её человеком.       Но это… и неплохо, что ли?       Наконец, она насыщается теплом и поднимается. Бокал тает вместе с остатками вина. С ним — пробка для ванной. Она отряхает голову и смотрит на своё отражение — пересекается взглядом со своими зелёными глазами и ухмыляется.       — Ещё немного, Чиса, ещё немного, — говорит сама себе.       В её руке появляется махровое полотенце, которым она начинает неторопливо собирать влагу, начиная с кончиков. Разумеется, можно просто щёлкнуть пальцем и получить идеальную укладку, но это скучно. Забавно: она ненавидела сушить волосы и заниматься утренним марафетом в той, человеческой жизни, теперь же, убивая скуку, с радостью делает это в божественной — ирония, да и только.       Наконец, обмотав голову, выходит наружу, накинув поверх тела тонкий малиновый халат с поясом.       Время действовать.       Она садится у кровати и смотрит на спящую Каэде. Чиса знает, насколько чуток этот сон, и небольшое заклинание ложится превентивно. Ей не нужно, чтобы их интимному свиданию помешали — в особенности сама Каэде, она может.       Комната залита утренним светом — окна выходят на восток. Небо яркое, кричаще синее, с улицы доносится гомон первых птиц. И она — Юкизоме Чиса — вся в этом сиянии, сидит на чужой постели. Каэде спит на боку — отвернулась головой к стене, поджала под себя ноги, да так и замерла, чуть дыша. Чиса тянется рукой и гладит алые волосы, перебирая пряди в ногтях. Этот цвет будит в ней самые сильный жар и чувства. И эта ситуация — сердце ноет от тоски и счастья, буквально воет, как стая волков. Ей страшно. Ей прекрасно. Она счастлива и хочет разрыдаться от тоски.       Берёт за щеку, чуть сжимает. Наклоняется к лицу и вдыхает запах. Пряный, очень нежный, с нотками шампуня — лаванда, кажется?       Изучает лицо. По-детски умиротворённое, расслабленное, с аккуратными розовыми потрескавшимися губами…       У них уже была вечность вместе. Такая же им ещё предстоит. И всё же, даже спустя столько лет, она не может налюбоваться Каэде. Наверное, так ощущают себя писатели и живописцы, найдя ту единственную музу, ради которой готовы пройти ад и ад. Её Беатриче.       Чиса наклоняется и нежно целует в губы спящую Каэде.       Она уже не первый раз встречает рассвет на чужой кровати. Подобно алкоголику, который жадно причащается в церкви и вдыхает аромат своей единственной святой воды в винной лавке, она наслаждается этой близостью. Не позволяя себе лишнего — если она хоть раз сорвётся, она сорвётся. И этот поцелуй — уже грань, которую не стоит переходить так просто — несмотря на то, что было вчера.       Вся её жизнь — повторение одного и того же, да?       Но сегодня можно. Сегодня день… нет, не победы — для неё ещё нужно сокрушить последний неприступный бастион — само сердце Каэде. А это… так, всего лишь небольшой успех — сколько у неё таких было в прошлом?       Каэде никогда не отдаёт себя целиком — она милостиво позволяет владеть частью себя — может быть, даже очень большой, но никогда — до конца.       Наконец отстраняется и шумно выдыхает.       Как она хочет её трахнуть. Без прелюдий, без долгих разговоров, просто слиться в животной страсти. Расцарапать спину, покрыть кожу засосами и наблюдать, как выгибается тело, пока дыхание становится всё тяжелее и тяжелее, а эти лиловые глаза наполняются голодной страстью и нежностью. И как по красным волосам текут тяжёлые крупные капли пота. Но нет, нельзя. Большая власть означает и большую ответственность. Даже с державой и скипетром в руках трон всё ещё принадлежит Каэде — она просто разрешила — да, разрешила — Чисе побыть регентом. Приглашённым советником, который интригами и коварством добился своего особого положения.       И потому — Noblesse oblige.       Она идёт в сторону кухни, на ходу меняя одежду — сегодня у неё настроение для алого. Пурпур — не её, оставьте для людей благородных кровей — навроде Каэде. Алый пиджак облекает плечи, свободные чёрные брюки в полоску ложатся на ноги, походка меняется под туфли. Она даже не идёт — просто делает шаги, как во сне, пока окружение стремительно меняется. Кухня отеля, да?       На ней суетятся люди, но они даже не дёргаются с её появлением — она так захотела. Просто ещё один призрак, населяющий это место.       Опять же — стоит пожелать, и завтрак возникнет сам, из воздуха, но ей очень важно приготовить этот кофе — вьетнамскую робусту (редкостная дрянь, кстати) — своими руками. Шаг за шагом, честно, как обычный человек.       И пока ставит воду, Чиса задумывается. Возможно — возможно — её воспитанница заслужила небольшое поощрение за вчера. Приятный сюрприз, не более — с Каэде никогда нельзя расслабляться. Испечь круассаны? Слишком долго и много мороки — надо поступить проще.       Она оборачивается и уже стоит у прилавка французской пекарни. Жадно вдыхает ноздрями аромат свежей выпечки, наклоняется к стеклянной витрине и бегает глазами.       — Вы что-то будете покупать?       — Да, вон те, вон те и вот эти, пожалуйста…       Едва её рук касается пакет, снова на кухне, где как раз вовсю кипит вода. Пора заняться кофе.       Она садится за письменный стол и ставит поднос. Неторопливо наливает себе из кофейника. В руку ложится тяжёлая книга в твёрдом переплёте, довольно потрёпанная. Раскрывается и шелестит страницами, пока не останавливается где-то посередине.       Каэде спала как убитая — вот и всё, что там написано.       У Чисы появляется простенькая шариковая ручка. Отпив кофе, начинает водить по бумаге.       До носа донёсся до боли знакомый запах, который она бы узнала из тысячи и который с недавних пор сопровождал утро. Поморщившись, она открыла глаза и…       Чиса не удостаивает Каэде ни каплей внимания, когда слышит, как меняется дыхание, как скрипит кровать и как, наконец, она садится прямо.       Молчание. Чиса откладывает ручку, продолжая вглядываться в книжку — там тем временем появляются новые слова.       Каэде смотрела на Юкизоме — опять уселась за письменным столом и пила кофе — на этот раз из чашек. Каэде молчала, неуверенная, с чего начать. Госпожа? Сенсей? Юкизоме-сама? Учительница много пообещала, поэтому Каэде была разочарована, когда после таких громких слов всё закончилось как обычно.       И что Юкизоме с таким интересом читала, полностью игнорируя её? Очередную порцию душевной боли за авторством Акамацу Каэде?       С губ Чисы срывается невольный смешок, пока рука тянется за круассаном. Наконец, устав ждать, Каэде поднимается с кровати и молча наливает себе кофе.       Чиса лениво поднимает взгляд.       — Доброе утро, Каэде-чан.       Каэде кивает и замирает. Ждёт — она ждёт от неё каких-то действий, исполнения обещания, чего-то — но Чиса лишь шелестит страницами книги, не предпринимая новых шагов. Каэде шумно втягивает воздух носом.       — Сенсей.       Сенсей, значит? Лицо Чисы не меняется. Что ж, хочет её подразнить — пожалуйста.       — Я сделала что-то не так?       В лиловых глазах Чиса видит непонимание с раздражением — Каэде сомневается, а сомнение вызывает злость — примерно как когда покупаешь в элитном магазине вещь и теперь пытаешься осознать, что тебе подсунули брак. Ведь это невозможно, верно? Особенно за такие деньги?       Что ж, она думала о награде для хорошей Каэде?       — Нет, ты всё сделала правильно. Садись, — Чиса прикрывает глаза. — Разрешаю.       Каэде устраивается у неё на коленях. И по тому, как напряжено её тело, чувствуется ожидание. Чего угодно, как угодно, чтобы то обещание, которым её поманили, стало реальностью. Однако вместо этого Чиса продолжает смотреть в книгу — как будто это самое интересное, что можно сделать.       Краем глаза видит, как Каэде не сводит с неё взгляда. Который с каждой секундой становится всё раздражительнее.       — Юкизоме-сенсей, — уже куда более требовательно.       — Сенсей? — уголки губ Чисы расходятся. — Мне кажется, вчера ты называла меня как-то иначе.       У Каэде нехорошо прищуриваются глаза.       — Госпожа, — ядовитое.       Чиса продолжает игнорировать, перелистывая страницу книги. Что ж, пора начинать урок.       — Госпожа… как думаешь, почему я ждала именно этих слов? — наконец, удостаивает Чиса Каэде прямого взгляда.       Молчание, пока они играют в гляделки. Каэде усмехается.       — Потому что это то, что я хочу? Сами же говорили, — хмыкает, — мне нужен ошейник на шее.       — Пятьдесят баллов из ста. Плохо стараешься, Каэде-тян. Особенно для отличницы.       Чиса наслаждается тем, как внутри Каэде полыхает пламя гнева. Лицо, впрочем, остаётся непроницаемым.       — Тогда научите глупую меня, великая Юкизоме-сенсей.       Ёрзает на коленях, очень требовательно. Чиса, впрочем, остаётся безучастной к намёкам.       — Потому что вчера мы заключили договор. Клятву, если хочешь.       Каэде поднимает бровь, но молчит.       — Твои глубины отчаяния, в обмен на ма-аленькие слабости для твоей старой-старой сенсей.       — Слабости? — усмешка.       — Именно, Каэде-чан. У твоей сенсей их та-ак много, — зловещий смех. — Ты назвала меня госпожой, но готова ли ты мне подчиниться на самом деле?       Каэде моргает, затем недоумённо хмурится.       — Если это позволит мне стать сильнее…       Чиса качает головой, хихикая.       — Даже если это будет что-то, что идёт вразрез с твоими предпочтениями?       Каэде недовольно смотрит на Чису. По глазам видно, как этот словесный пинг-понг начинает её раздражать.       — Говори прямо, что задумала.       Чиса поджимает губы. Голос звучит обманчиво мягко:       — А кто тебе позволял так разговаривать со своей госпожой?       Каэде не успевает ничего ответить, даже моргнуть, как рука Чисы оказывается на шее. Сжимается. Глаза Каэде округляются — хватка стальная, душащая. Пытается вырваться, что-то сделать, оттолкнуть, однако рука остаётся непоколебима. Наконец, слышен хруст — тело обмякает беспомощной куклой с широко раскрытыми глазами и полоской слюны изо рта.       Чиса без лишних сантиментов сбрасывает с себя труп. Наклоняется к нему и смотрит в потухшие глаза.       — Запомни, Каэде. С тех самых пор, как ты назвала меня госпожой, твои жизнь, смерть и ты сама у меня в руках.       Шёлкает пальцами и снова откидывается на кресле. Делает глоток кофе. Вглядывается в книжку.       Каэде помнила, как умерла — это было чертовски больно, пусть и не так, как с прыжком без парашюта. А в следующую секунду, которая показалась ей вечностью, новый хруст — будто бы ей сначала переломали кости, а потом с нежностью садиста начали выгибать обратно. Шею и весь организм свело от спазма, а уж когда в лёгкие ворвался обжигающий воздух…       До Чисы доносится глухой кашель. Краем глаза видит, как Каэде поднимает взгляд, полный ненависти, на неё. Ничего не говорит, но всё понятно без слов. Сдувает наползшую на лицо алую прядь.       — Урок первый, Каэде-тян, — Чиса перелистывает страницу. — Пока ты делаешь всё так, как я говорю, тебе будет хорошо. Начнёшь упрямиться, — губ касается улыбка — не обещающая ничего хорошего никому. — У меня есть слишком много свободного времени и фантазии, чтобы превратить наше совместное проживание в твой личный маленький ад.       Каэде усмехается фирменным «Попробуй, если сможешь». Чиса игнорирует провокацию — все Каэде одинаковы, когда дело доходит до силового метода — даже смерть их не сильно пугает. Вот ведь больные…       Неудивительно, что Каэде The Prime такая же.       Она снова кашляет, держась за шею. Дыхание сиплое, сбивчивое.       — Касательно того, чем мы займёмся сегодня, — Чиса захлопывает книгу и поднимается. — Поговорим после тренировки. Сегодня завтрак не очень полезный, — кивает в сторону еды, — считай это подарком от доброй-доброй меня.       Каэде ничего не отвечает, провожая её испепеляющим взглядом. Чиса не оборачивается, только останавливается у порога.       — У тебя десять минут, потом пеняй на себя, если пойдёшь на свою любимую тренировку голодной.       Стоя по ту сторону двери, она смотрит на руку — ту самую, которой только что самолично убила Каэде. Складывает и раскладывает пальцы. Губы сами собой расплываются в улыбке. Подносит ладонь к лицу и вдыхает аромат.       Она знает, что там не может быть ничего, однако почему-то ей кажется, что она чувствует запах Каэде и смерти, которыми не может насытиться.       Ладно, пора переодеться. Щелчок пальцев — на ней появляется красный спортивный костюм с белой майкой.       Чиса на автомате отдаёт указания, погружённая в мысли. Каэде, явно обиженная, тоже отвечает холодно и формально, в каждом «Госпожа» или «Сенсей» подчёркивая своё отношение. Чисе, впрочем, плевать, хотя можно и наказать за дерзость… хотя смысл наказывать Каэде за то, что она — Каэде?       Ей не нужен робот. Ей нужен её всегда непокорный демон. Иначе она заскучает.       Какая ностальгия. Глядя на эту старающуюся Каэде, Чиса вспоминает их первую встречу — их первую настоящую встречу — ибо всё, что до этого, будто и не существовало вовсе.       Цепкие глаза медленно обводят аудиторию. Ты не пытаешься найти что-то конкретное, нет. Это часть спектакля, который ты играешь почти каждый день для множества зрителей — строгая, но справедливая, добрая, но не прощающая ошибок. Приветствуешь класс — что-то очень формальное и даже милое, язык работает совершенно отдельно от мозга.       Некстати вспоминается Лилия. Что ж, не всем цветам суждено умереть своей смертью, верно? Во всяком случае, эта выбрала свой конец сама. Что у них сегодня? А, Байрон, да. Вернее, «байронический герой». Заученными жестами и интонациями ты повторяешь то, что уже множество раз говорила с вершин кафедры.       —…основными чертами типажа можно назвать следующие. Байронический герой… как правило, этот человек очень умён. Гораздо умнее окружающих. Или, во всяком случае, он считает себя таковым. И именно эта исключительная мыслительная способность к анализу и саморефлексии и становится тем первым камнем непонимания между героем и социумом. Видите ли, байронический герой наделён огромными способностями. Но вместо того, чтобы ставить их на службу обществу, он решает использовать их исключительно для себя.       Глаза заволакивает дымка. Она будто снова оказывается там, тогда, на кафедре. Губы сами собой начинают читать-шептать с выражением:       — О Titan, to thee the strife was given between the suffering and the will, which torture where they cannot kill…       — Сенсей. Сенсей. Сенсей!       Чиса моргает, выныривая из погружения. Каэде, высокомерно поглядывающая на неё из аудитории, сама собой сменяется на точно такую же, но потную, которая, почти не запыхавшись, недоумённо смотрит на неё. Те же глаза, те же липкие алые волосы, прилипшие к черепу, та же фигура. Чиса прикрывает глаза, сглатывая и ощущая дрожь в теле. Слишком увлеклась, да?       — Да, Каэде-тян?       — Я закончила с разминкой. Что дальше, сенсей?       — Сегодня будешь играть с живым противником. Снова.       Даже без книжки она видит и чувствует хаос и смятение в мыслях Каэде вместе со всколыхнувшимся огоньком надежды. Чиса мило улыбается, предчувствуя разочарование. В её руке появляется резинка, сцепляет волосы в хвостик. Недоумение на лице Каэде возрастает.       — Сенсей?       — Ты будешь играть со мной, Каэде-тян.       Каэде сжимает руки. Молчит, не сводя с неё пристального взгляда.       — Что, сомневаешься, что сенсей окажется достойным противником?       Ничего не отвечает в ответ, а лишь поворачивается спиной. Ну да, ну да, ты надеялась немного на другое, верно?       Вообще-то у Чисы отвратительные отношения со спортом: в прошлом она не испытывала к нему ни малейшей искры страсти. Зачем, если книги — лучшие друзья на все времена? Другое дело, что когда у тебя есть вечность — очень долгая вечность — ты можешь стать мастером в чём угодно. Просто потому, что больше нечем заняться.       А у Чисы было желание и причина. Более чем. Едва осознав, что нужно этой Каэде, она в ту же ночь самым жестоким образом ментально выпотрошила несколько тренеров и команд, жадно усваивая их память и знания. Разумеется, это дало ей голую теорию. Однако когда тебе не надо спать, а твоей воспитаннице очень даже, можно провести сотни часов, отрабатывая технику. Не считая того, что её дар позволяет очень быстро стать профи в чём угодно, стоит только захотеть — и кому в администрации пришло в голову назвать Юкизоме Чису «Супер домохозяйкой»?       Учитывая её настоящие таланты и страсть, звучит как издёвка.       Конечно она бы не обыграла никого уровня академии (для этого бы не хватило опыта и страсти), но для Каэде хватит за глаза.       Чиса делает несколько привычных ударов по мячу, ощущая его пружинистость. Каэде не сводит с неё пристального взгляда — чувствуется, как концентрируется.       Но недостаточно. Нужна дополнительная мотивация.       — Ты знаешь, я тут подумала…       Каэде напрягается — разумеется, ведь в воздухе отчётливо запахло подставой.       — Я не буду биться против тебя в полную силу. Это будет нечестно.       Каэде моргает несколько раз. Приоткрывает рот.       У Чисы появляется томик манги. Она раскрывает его правой рукой, пока левая начинает дриблинг. Довольно неудобно, и не будь у неё таланта и лишней тысячи лет в запасе, не справилась бы.       — Хочешь, чтобы я начала воспринимать всерьёз — заставь меня, Акамацу Каэде.       Чиса прекрасно видит боковым зрением, насколько перекосило Каэде: неверие, злость и, разумеется, толика отчаяния. Впрочем, довольно быстро она возвращает свой фирменный покерфейс — «попробуй, если сможешь». Слизывает наползшую на губы каплю пота.       …Чиса успевает прочитать несколько глав (кажется, One Piece?) и забить порядка сорока очков, пока очень злая, очень взмыленная Каэде всё ещё пытается отнять у неё мяч. Иногда приходилось переключать внимание на воспитанницу — всё-таки та за месяц ухитрилась достичь неплохого результата. Сказывается фирменное упрямство, наверное? Даже имея околонулевые задатки, она компенсирует их упорством, работой над собой и советами тренера.       Лёгким шагом Чиса уходит в сторону, пропуская Каэде мимо. Перелистывает страницу, пока до ушей доносится гулкий звук падения — её воспитанница запнулась и полетела вниз, в процессе всё же приземлившись на ладони. Тренировки не прошли даром — хотя бы падать она научилась.       Чиса захлопывает томик, символизируя тем конец занятий, уже около часа возятся. И когда они встречаются взглядами, то в глазах Каэде видно очень много злости. Холодной, молчаливой, но злости. Ровно то, что надо.       — Как ты себя чувствуешь?       — Ещё, — цедит она сквозь зубы.       Гулкий смех вырывается сам собой. План по мотивированию выполнен и перевыполнен.       — Куда тебе ещё, Каэде-тян?       Она упорно продолжает смотреть на неё. Чиса вздыхает.       — Нет, на сегодня урок окончен. Надо отдохнуть, набраться сил и поесть! — улыбается так приторно и сладко, что Каэде на мгновение впадает в ступор.       Чиса лёгким движением распускает волосы и расправляет их — не мешало бы помыться. Им обеим.       — Возвращаемся.       Игнорируя Каэде, начинает двигаться в сторону отеля. На грани слышимости доносится новый удар. О, кажется, Каэде ударила кулаком об землю?.. То, что надо.       А, кстати, важный вопрос. Резко оборачивается.       — Да, забыла спросить, кстати.       Каэде поднимает убийственный взгляд.       — Тебе кто больше нравится — кошки или собаки?       По лицу видно, что она думает об очередном издевательстве.       — Без разницы, сенсей.       — Я поняла.       Чиса хихикает, мысленно ставя пометку. Что ж, без разницы, значит, без разницы. Смех нарастает по мере того, как в голове прокручивается предстоящее шоу.       — О, вам весело, сенсей?       Продолжает хихикать в нос, затем мотает головой. Наконец, переводит дыхание:       — Когда приведёшь себя в порядок, приходи к моему номеру. Спросишь на ресепшене, проведут.       И прибавляет шагу. Надо успеть привести себя в порядок. Да, разумеется, можно щёлкнуть пальцем, но какой в этом смысл, если Каэде такой поблажки она делать не собирается?       Девочка ещё успеет стать богом — так пусть побудет человеком, пока может.       Вокруг Чисы раскидывается небольшой сад — если считать за него то, что она заставила всю комнату кадками, в которых цветут и благоухают её дети. Сейчас вот возится с орхидеей — вносит удобрения и проверяет древесную кору, к которой девочка тянет свои щупальцеобразные зелёные корни, сверкая россыпью нежно-розовых лепестков.       До уха доносится стук. Даже без чутья бога она прекрасно знает, кто находится по ту сторону.       — Открыто.       Не поднимает взгляда, пока на пороге появляется чуть менее недовольная Каэде. Не голодная — Чиса распорядилась, что подать этой спортсменке. Едва Каэде делает шаг внутрь, как от запаха и пыльцы чихает — каждый сантиметр помещения, кажется, пропитан величием её прекрасного сада. Чиса не может сдержать улыбки, показательно игнорируя Каэде, пока сама вешает горшок у окна.       Молчание затягивается — у кого-то сдают нервы.       — Если это всё — я пошла.       Хихиканье.       — Я почти закончила, Каэде-чан.       Возле окна стоит плетёное кресло с подушечкой — Чиса усаживается на него и наконец смотрит на Каэде напрямую. Подставляет кулак под щёку.       Та оглядывается по сторонам и снова чихает. На лице можно увидеть всё, что она думает про этот запах, цветы и отдельно — про вкусы Чисы.       — На колени.       Каэде поднимает бровь, точно бы пытаясь убедиться, а не ослышалась ли она.       — На колени, Каэде.       Хмыкает, затем медленно опускается на них. Взгляд остаётся по-прежнему дерзким, подбородок вздёрнутым. Чиса отвечает лёгким кивком и приподнятым уголком рта. Наводит белый ноготь указательного пальца, затем манит им.       — Ко мне.       Каэде некоторое время сидит в нерешительности, сомневаясь, как она должна это сделать. Наконец, сверкнув глазами, начинает медленно ползти. Чиса снова поощряет действие кивком и чуть более широкой улыбкой.       Каэде замирает возле ног, затем поднимает взгляд, ожидая действий. Чиса медленно наклоняется вперёд, смотря в лавандовые глаза сверху-вниз.       — Хорошая девочка, хорошая.       Кладёт руку на голову и гладит — памятуя о прошлом, Каэде инстинктивно дёргается, но успокаивается, когда ей просто гладят макушку. Чиса наклоняется ещё ниже и, наконец, соприкасается губами с Каэде. Руки сами собой скользят вниз, дразня поглаживаниями и круговыми движениями сквозь одежду. Её пальцы точно бы наигрывают мелодию на чужом теле — как пианист воплощал бы партию, касаясь клавиш. Снова отмечает про себя, насколько же за этот месяц изменилась её когда-то хрупкая воспитанница — теперь и мышцы есть, и твёрдость чувствуется, и сама она словно… чуточку мужественнее. Ну, раз просила провести дорогой силы, она ведёт.       Но едва руки Каэде поднимаются и касаются Чисы, она резко даёт по ним и отстраняется. Медленно качает головой. Каэде нехотя убирает руки и упирает в пол. Чиса возобновляет поцелуй и ласку, в этом неудобном положении — она — полупривстав с кресла, Каэде — сидя на полу, точно животное подле её хозяйки.       Наконец, обрывает поцелуй и снова возвращается в прежнее положение. Улыбается, жадно облизывая губы. Каэде тяжело дышит, не сводя с неё взгляда. Он явно потеплел, но что-то колкое в нём так и видно. «Так просто ты не отделаешься». Каэде переводит дух, а потом молча садится у её ног, будто случайно проведя щекой об коленку.       Чиса медленно кивает, удовлетворённая таким послушанием.       — Хорошая девочка, хорошая.       Опускает руку и снова лохматит алую макушку — у самых корней проглядывает родной блонд.       — Как ты думаешь, Каэде, почему я разозлилась утром?       Она поднимает глаза, в которых видна усталость. Каэде явно не в том настроении, чтобы играть в очередные словесные ребусы.       — Потому что я сделала что-то не так, госпожа?       В голосе не слышно ни капли обожания, только насмешка. Чиса, впрочем, её игнорирует.       — Или почему я была так холодна весь день?       Каэде поднимает бровь выше. Кажется, у неё на языке вертится что-то колкое, но она сдерживается.       — Потому что вам это нравится?       Чиса не сдерживает смех — Каэде попала в точку. Не считая того, что глобальная идея, разумеется, шире.       — Семьдесят баллов из ста. Есть куда стараться, но лучше, чем было.       Каэде шумно втягивает воздух носом.       — Так научите, госпожа. Или ваше обещание вчера — пустой звук?       — Нет, не пустой. Видишь ли, Каэде-чан, ты не задумывалась ли, что в основе своей составляет доверие?       Та выглядит как человек, который предпочёл бы прикопать Чису вместе с её философией.       — Доверие — это нож, который ты отдаёшь другому человеку. Отдаёшь с осознанием, что, однажды, им могут проткнуть и тебя.       Каэде закатывает глаза, намекая, насколько ей скучно это слушать.       — Именно поэтому мой вопрос очень простой, великая Акамацу Каэде: доверяешь ли ты мне, Юкизоме Чисе?       — Не доверяла бы — не согласилась бы, — без тени сомнения отвечает она.       Чиса снова качает головой.       — Речь о куда более глубоком доверии, Каэде-чан. Согласна ли ты доверять своей сенсей, своей госпоже, даже если она будет делать вещи, которые тебе не нравятся, противны и вызывают внутреннее отторжение?       Каэде напрягается, как и утром. Ощущает за этими словами опасность, подобно тому, как дикие животные предчувствуют природные бедствия.       — Отчаяние Акамацу Каэде не та вещь, к которой можно подступиться так просто.       Чиса не сводит пристального-пристального взгляда с Каэде, делая самое серьёзное лицо, какое может.       — И я вручу тебе этот дар, Акамацу Каэде.       — Так начинайте, сенсей, — гордо задирает подбородок. — А то поговорить вы любите.       Чиса хмыкает — за такую дерзость стоило бы наказать, однако с учётом задуманного, эта Каэде ещё своё получит. Не волнуйся, никто не уйдёт обделённым.       — Раздевайся.       Каэде пожимает плечами и начинает снимать с себя одежду, как будто это самое нормальное, что можно сделать. Поднимает взгляд на Чису и прищуривается.       — Можешь подниматься. Нет, стриптиз мне не нужен.       В глазах Каэде видно лёгкое разочарование. Поднимает бровь, точно бы спрашивая: «Это точно то, чего ты хочешь?». Чиса прикрывает глаза и фыркает. Чего я хочу? О, ты даже не представляешь…        Каэде не пытается прикрываться или смущаться. Даже больше: её надменность и гордость излучаются в воздух только сильнее и ярче. Чиса лениво поднимается с кресла. В руке возникает небольшая коробочка — подарок, перевязанный алой лентой.       Она протягивает его.       — Прошу.       Каэде молча принимает и начинает возиться с завязками. Наконец открывает крышку и… Поднимает взгляд, в котором видно немой вопрос. Не самый цензурный. Чиса кивает.       — Это тебе, Каэде-чан. От меня, с любовью.       Каэде медленно достаёт наружу ошейник. Алый, с шипами, прямо под цвет её волос. На нём болтается табличка с именем: Рекс. Она некоторое время пристально смотрит на это всё. Её пальцы сжимаются добела.       — Меня зовут Акамацу Каэде, — наконец произносит, не отрывая взгляда.       — Собственность зовут так, как хочет хозяин, — Чиса складывает руки на груди. — Или кто-то забыл правила?       — Меня зовут Акамацу Каэде, — не требует, не возмущается — утверждает.       — Ну, знаешь, я долго выбирала подходящий вариант! — Чиса смеётся. — Основная конкуренция развернулась между Пушком и Счастливчиком, но потом я решила, что целую Акамацу Каэде стоит назвать Рексом. Да, псина? — треплет за щёку.       Каэде оскаливается и от неё слышно рычание.       — Или мне нужно его самой на тебя надеть?       Каэде дёргается, практически на автомате, когда рука Чисы опасно тянется к шее.       — Так что давай, Рекс, будь умницей! И помаши хвостиком!       Если бы Каэде умела убивать взглядом, то сейчас одна преподавательница литературы бы валялась в виде кучки пепла — или на что там ей бы хватило фантазии?       Наконец, злополучный ошейник оказывается зафиксирован. Чиса умиляется.       — О, как тебе идёт, Рекс!       Оскал на лице Каэде недвусмысленно намекает, что она думает кое о чьём мнении.       — А теперь правила, Рекс, — серьёзное лицо, — пока ты собака, ты собака. Собаки не говорят, собаки не ходят на двух лапах, а ещё собаки делают то, что от них хочет хозяин. Уяснила?       Каэде уже порывается что-то ответить, но на полпути замирает. Медленно опускается на четвереньки.       — Умница, умница!       Чиса лохматит ей голову.       — Так что теперь ты можешь только лаять, Рекс.       Во взгляде Каэде читается желание откусить одной любительнице домашних животных что-то лишнее. С мясом.       Хлопок в ладони.       — Что ж, а теперь посмотрим, насколько ты хороша в этом, Рекс!       Одним шагом оказывается на другом конце комнаты.       Каэде, моргнув, только и успевает, что вздрогнуть. Крутит головой по сторонам, пока не замечает Чису возле двери. Та наклоняется вниз и манит.       — Рекс, ко мне.       Каэде не двигается с места. Она не особо горит желанием участвовать в этом… в этом. М-м, кажется, это называется петплей, да?       Уголки губ Чисы расходятся в нехорошем оскале.       — Рекс, ко мне.       Каэде не двигается, продолжая хмуро-хмуро смотреть на Чису. Упорства ей не занимать, конечно.       Чиса прикрывает глаза.       — Что ж, придётся начать с основ.       Щёлкает пальцами. За окном видна вспышка, слышен удар грома.       — Если твоя госпожа говорит, то ты…       В следующее мгновение Каэде скрючивается на полу в позе эмбриона. Её трясёт, дёргает, точно она схватилась рукой за оголённый провод. Резко всё прекращается. Поднимает взгляд, полный ненависти, на Чису.       — Ты…       — Собаки не говорят, Рекс.       Щелчок. Новая вспышка за окном, и снова Каэде бьётся в конвульсиях на полу. Она пытается сдержаться, явно, но вскоре тело предаёт её, и доносится протяжный хрип. Поднимает слабый-слабый взгляд на Чису — она не пожалела вольт и ампер — или в чём там измеряется мощь электроудара? Ну не в ньютонах же? Короче, должно быть больно.       Чиса прищуривает глаза, по-змеиному улыбаясь.       — Ко мне, Рекс.       Каэде кое-как садится на попу. Ставит трясущуюся руку на пол, упирает. Другую. Начинает очень неторопливо ползти в сторону Чисы. Она неотрывно наблюдает за этим, кивая по мере того, как к ней приближается это несносное животное. Всего-то пара щелчков кнута, и вот уже какое послушание!       Каэде замирает перед Чисой. Поднимает замутнённый взгляд, в котором умерли всё намёки на эмоции.       — Умница, Рекс!       Щёлкает пальцами — этот жест заставляет вздрогнуть Каэде… она моргает. Осторожно поднимает руку — не дрожит.       — Я могу чинить и ломать твоё тело как пожелаю, Рекс.       На лице новоиспечённой Рекс видна борьба — что-то среднее между раздражением и благодарностью. Наконец, она просто молча кивает и ставит руку обратно, на пол.       — Дальше. Лежать!       У Каэде дёргается лицо. Молча ложится на пол.       — Сидеть!       Принимает горизонтальное положение.       — Лежать!       Вертикальное.       — Сидеть!       Снова. Каэде начинает рычать.       — Лежать!       Раздражение слышно всё громче.       — Умри!       Каэде моргает, не понимая, что от неё нужно. Наконец, расставляет руки в сторону, высовывает язык, и замирает в такой позе, чуть дыша.       — Сидеть!       Вертикальное положение. Каэде выглядит очень, очень, очень недовольной.       — Голос!       — Гав? — доносится хриплое и грубое.       Чиса радостно хлопает в ладоши:       — Молодец, молодец, Рекс!       Щёлкает пальцами — по всему телу Каэде проносится волна удовольствия. Её невольно выгибает дугой, пока она, тяжело дыша, в недоумении смотрит на Чису. Невысказанное «какого чёрта?» так и виднеется в её выпученных глазах.       — Гав, — матерится она.       — Лапу!       Каэде протягивает руку. Чиса её принимает и сжимает в своих ладонях. Гладит.       — Вот видишь, Каэде-чан, как просто и приятно быть послушной, не находишь? Тебе не нужно думать, тебе не нужно переживать, ничего — просто слушайся хозяйку и всё у тебя будет.       Скепсис на лице Каэде можно черпать столовой ложкой, как йогурт. Чиса же тем временем достаёт из кармана поводок — небольшой шмат кожи с крючком на конце. Цепляет его к ошейнику и защёлкивает.       — Что ж, а теперь нам пора на прогулку! Выйдем на улицу, покажем, насколько ты послушная собака, Рекс!       Каэде щурится, и у неё внутри лопается струна. Она пятится, устало и неверяще качает головой.       — Пройдёмся голышом по всему отелю, по улице… — Чиса вздыхает. — Ах да, наверное, тебе нужно будет сделать дела там, снаружи. Ну, псине не привыкать к собачьей жизни.       — …       Чиса щёлкает пальцами. Перед глазами Каэде проносится будущее — один из возможных вариантов. Как они будут гулять перед толпой народа, на неё будут показывать пальцами, а закончится всё обязательной встречей с Миу-чан, которая замрёт посреди трассы и ничего не скажет, но во взгляде будет читаться…       Смех. Из губ Чисы вырывается очень злой смех. Такой, по которому сразу понятно, что кто-то предвкушает чьи-то страдания.       — Ты готова, Рекс?       Каэде пятится назад. Ещё. Ещё. Ещё. Она мотает головой, упрямо глядя на Чису. Та лишь сжимает конец поводка, и когда тот натягивается — с силой дёргает на себя. Каэде несильно падает на пол, её протаскивает вперёд, и она кашляет и хватается за горло.       — Мне напомнить, что бывает с плохими собаками, Рекс?       Глаза Каэде слезятся — чуть не задохнулась. Она приподнимается, садится на полу, прогибаясь из-за натянутого поводка. Разочарованный взгляд замирает на Чисе — та делает шаг вперёд и повторяет:       — Мне напомнить, Рекс?        — …иди ты, — хрипит Каэде.        Чиса моргает, а затем склоняет голову набок и скалится.       — А, так это всё твоё послушание? Я не ослышалась? «Иди ты»?       Медленно подходит, пинком разворачивает на спину и ставит ногу на грудь, вглядываясь в лицо. В лиловых глазах Каэде не видно ничего, кроме пустоты и разочарования. Она молчит и смотрит куда-то сквозь неё. Пытается сбежать, да? Чиса наматывает на руку ошейник, натягивая и приподнимая голову. Видно, как он давит на шею. Каэде едва-едва дышит, но отвечает только усталостью во взгляде.       — Я думала, ты с первого раза поняла, что меня надо слушаться, — рука тянет сильнее — будет уроком.       — Я позволяю тебе делать со мной что угодно… и ты выбираешь это?       — Каэде-чан, — обманчиво-ласково говорит Чиса, пока её глаза сужаются до небольших щёлок. — Здесь я главная, а не ты. И в твоих интересах делать так, чтобы у твоей сенсей было хорошее настроение. А иначе…       Она ослабляет хватку на ошейнике, позволяя Каэде набрать воздуха. Чиса ощущает медленно закипающее внутри бешенство.       — Я жду.       Каэде кашляет. Кладёт руку на ошейник и сжимает.       — Я готова служить госпоже, — слышно слабое. — А не маньяку, которому интересны только мои страдания.       …что-то внутри Чисы хрустит. Что-то очень болезненное и неприятное. Что-то, из-за чего прямо здесь, прямо сейчас, она хочет превратить эту Каэде в хнычущий комочек боли и пепла. Что-то, из-за чего ей хочется взять эти слова и засунуть их Каэде внутрь, до кишечника.       Молчание. Каэде закрывает глаза. Чиса до боли закусывает губу. В ней борются несколько начал. Одно требует прямо здесь и прямо сейчас устроить нахалке свидание с настоящим маньяком — отбросить любой намёк на человечность и мучить этот кусок мяса в своё удовольствие. Чиса не шутила, когда говорила, что у неё богатая фантазия и слишком много свободного времени.       Однако она знает, что в этом её поражение. Был опыт. А значит, у неё не так много вариантов.       Наконец, приняв решение, фыркает.       — Госпоже, значит. Ладно.       Чиса отпускает ошейник и присаживается на корточки, а после аккуратно берёт Каэде на руки (как пушинку) и поднимается. Несёт в сторону большой двуспальной кровати у левой стены, обставленной со всех сторон, разумеется, её нежными зелёными детьми.       Каэде напряжена — и даже предпринимает попытки вырваться, но Чиса держит крепче. Аккуратно кладёт её на кровать, подтыкает под голову подушку и ложится рядом. Отщёлкивает поводок от ошейника.       Молчание. Каэде поворачивает голову на Чису и смотрит. Та на это ничего не отвечает, уставившись в сторону.       — И что теперь? — слышно хриплое от Каэде.       — Урок окончен. Я разочарована, — щелчок пальцами. — Увидимся позже.       Глаза Каэде округляются, пока веки начинают слипаться, против воли. Её рука, дёрнувшись, клещом впивается в запястье Чисы.       Настроение настолько дряное, что она решает помурчать колыбельную — а то Каэде, как видно, отчаянно сопротивляется сонным чарам.       — Летняя звезда, почему красна? Оттого, что сон приснился страшный…       Чиса никогда не отличалась особыми вокальными данными. Что при жизни, что после. Говорили, у неё есть слух, но вот особенного голоса, такого, каким можно завораживать людей, ей не досталось. Тихий, ровный, его впору назвать невыразительным. Это не значит, что она не умеет петь совсем — чаще она это делает наедине с собой и цветами. Как, например, мурлычет им колыбельные, чтобы детям не было страшно, пока солнышко скрылось за окном — она не раз обращала внимание, что цветы куда отзывчивее людей. Куда честнее. Куда откровеннее.       А иногда, как сейчас, пение помогает прогнать дурные мысли. Она прикрывает глаза, выпуская голос на волю.       Эта колыбельная — одна из её любимых. Не народная — те все как одна заунывные, их ещё исполняй в классическом стиле. А эта — простенькая и очень нежная. С текстом, который легко запоминается и ещё легче повторяется на разные лады.       Чиса вспоминает о матери — именно она пела ей в детстве. И даже позже — во втором классе, когда она мелкая пришла расстроенная, плачущая, и уткнулась носом в подушку, пытаясь спрятать грусть. И мама ничего не сказала, а просто села рядом и начала петь — тихо, но чувственно. И Чиса-чан тогда просто взяла и уснула.       По её щекам текут слёзы.       Никто и никогда больше не споёт ей. Никто, кроме неё самой.       Хватка на руке Чисы становится слабее. Медленно открывает глаза — Каэде, смотря большими лиловыми глазами, сжимает ей руку. В её взгляде читается что-то странное — удивление, растерянность… Чиса слабо улыбается, продолжая напевать повторяющийся мотив снова и снова.       Дыхание Каэде постепенно выравнивается, веки смыкаются, и вот она уже сначала дремлет, а потом просто спит, держа руку Чисы заместо мягкой игрушки.       Она аккуратно высвобождает конечность из плена, а после укрывает Каэде одеялом. Некоторое время просто стоит и смотрит на неё, мирно спящую. Качает головой.       — Какая же ты всё-таки… Каэде.       Сон был лёгким. Даже слишком лёгким и спокойным — наверное, так она спала только в детстве — в те годы, когда в жизни был ещё какой-то смысл, кроме всепоглощающей скуки и погони за эмоциями. Словно лунный свет — эта мелодия звучит рядом с ней, окутывая тёплыми и нежными волнами.       Чиса перелистывает страницу, держа в ладони чашку с заваренным жасминовым чаем. Подносит к губам и делает глоток. Рядом с ней на письменном столе вазочка с печеньем, фруктами и круассанами. Чуть поодаль — блюдо с французскими блинчикам и мёдом.       И так же внезапно, как он наступил, пришло пробуждение. В нос сразу ударили чёртовы ароматы — будто стоишь посреди цветущей аллеи весной, когда пришёл на ханами. Каэде поморщилась, ощущая в происходящем неправильность, которую она же не могла осознать.       Чиса делает глоток, пока с кровати доносится шуршание. Лениво поворачивает голову, чтобы встретиться с очень заспанной и лохматой Каэде взглядами. Некоторое время они смотрят друг на друга, ничего не говоря. Наконец, у Каэде на лице появляется какое-то понимание — она молча опускает глаза.       Вся комната залита рыжим светом закатного солнца. Из-за чего сама Чиса, в его сиянии, выглядит как маленькое живое пламя — спасибо зеркалу на стене.       — Доброго вечера, Каэде-чан. Как спалось?       Молчание. Каэде ставит ноги на пол и смотрит вниз, сцепив пальцы в замок.       — Что такое?       — Почему?       — Что «почему»?       — Я ведь разочаровала тебя, — звучит ядовитое. Медленно поднимает взгляд. — Тебе ещё охота со мной возиться?       — Разве? — Чиса склоняет голову набок. — О чём ты?       Каэде поджимает губы и молчит. Чиса пожимает плечами и делает новый глоток.       — Урок, конечно, пошёл к чёрту по кое-чьей вине…       — Кое-чьей, — перебивает Каэде, намекая, кто именно виноват.       — Однако твоя сенсей — твоя госпожа — способна найти подход даже к таким тугодумным упрямцам, как ты.       — Спев колыбельную?       — Остудив чью-то горячую голову, пока она не нарвалась на моё плохое настроение. Я тоже не железная, знаешь ли.       Каэде морщится, словно от зубной боли. Рывком поднимается с кровати.       — Зачем тогда вы возитесь со мной, сенсей? — резко оборачивается на Чису. — Разве вам нужно разочарование навроде меня? И вот это, — молча касается ошейника. — Не моё. Найдите себе кого-нибудь другого. Зачем вам быть именно моей госпожой?       — Тебя это так волнует?       — Да, — доносится уверенное от Каэде. — Вы говорили о доверии, о том, что это нож, который ты даёшь другому человеку. И я дала вам нож. Но вы не дали мне свой, — усмешка. — Как я могу доверять человеку, который сегодня поёт колыбельные, завтра без причины отправит на электрический стул, а потом вообще убьёт, — кладёт руку на горло. — Просто потому, что в его больную голову что-то ударило. Нет, сенсей, — мотает головой. — Если вы хотите доверия от меня, то и вы должны что-то сделать. И вообще-то, — оскаливается. — Это я здесь могу говорить о разочаровании. По вашему что, моё сокровенное желание — стоять на корточках и радостно тявкать?       Чиса смеётся. Делает глоток из чашки.       — О, вам смешно. А вот мне — нет.       Какая она всё-таки наглая. Сунешь ей палец, откусит по локоть. Может, ей и правда стоило поискать кого-то ещё?       — А не много ли ты хочешь, Каэде-чан?       — А вы мне многое обещали, сенсей, — вздёргивает подбородок. — Давайте, теперь я жду. Если вам есть что сказать, конечно.       Чиса качает головой.       — Знаешь, Каэде-чан, — делает глоток и отставляет чай в сторону. — Обычно люди понимают с первого раза, когда им показывают, где их место.       Каэде усмехается.       — Может быть, это вы плохо объясняете, сенсей?       — Нет, просто ты мелкая и противная дрянь, Каэде-чан.       Чиса схлопывает книжку и откладывает её. Сцепляет вместе пальцы и молчит, глядя на них. Доверие, значит?       — Меня зовут Юкизоме Чиса, Акамацу Каэде.       — Я знаю, и?       — Только вот я не совсем та Юкизоме Чиса, о которой ты могла подумать.       Чиса закрывает глаза, пока перед ней предстаёт память тысячелетней давности — весь её длинный-длинный путь. Забавно, неужели это всё, что нужно, чтобы человеку перестать быть человеком?..       — Юкизоме Чиса вашего мира родилась и выросла в вашем мире. Я же — иллюзия, порождённая компьютерной симуляцией. Можно сказать, — усмешка. — Я Юкизоме Чиса из параллельного мира?       Она даже с закрытыми глазами может увидеть, как Каэде на это скучающе пожимает плечами.       — Ну и? Тогда тем более какое вам дело до меня, сенсей? Особенно если мы из разных миров.       — Потому что в том мире тоже была Акамацу Каэде.       Молчание. Чиса открывает глаза и грустно улыбается — это не та боль, которую можно забыть, сколько бы времени ни прошло. И эти алые волосы и лиловые глаза — её укор и напоминание.       — О, какое совпадение. Это от неё подарок? — Каэде дёргает за ошейник.       Чиса вздыхает. Вот поэтому она не любит устраивать вечера откровений.       — И встреча с ней, той Каэде, стала для меня судьбоносной. — грустный смех. — В каком-то смысле она моя муза.       — Муза? Сенсей что — творческий человек?       — Можно сказать и так, Каэде.       Та на это отвечает скепсисом.       — И что же в вас такого творческого? Музыка? Живопись? Учите музыкально гавкать? Или эти сраные цветы? — мотает головой назад.       Чиса смеётся. Некоторые вещи не меняются, да?       — Не любишь ты мои цветы, Каэде. И никогда не любила. Нет, я творю боль, Каэде.       Она склоняет голову набок.       — Боль?       — Боль.       — Что может быть творческого в боли?       Чиса хранит молчание и улыбается. Каэде фыркает.       — Хорошо, допустим. Но какое имею к этому отношение я? Особенно если у тебя была твоя личная Акамацу Каэде, — снова тянет за ошейник. — Донашивать вещи твоих бывших я не собираюсь. Как и следить за тем, чтобы не дай бог твоё плохое настроение меня не убило.       Чиса сжимает пальцы до хруста.       — Она умерла, Каэде. Она безвозвратно умерла. Вместе с миром, который я считала своим домом.       Каэде порывается сказать что-то ещё — явно обидное и язвительное, но Чиса прерывает её щелчком пальцев — когда Каэде открывает рот, из него не вырывается ни звука.       — Если бы твоя Ирума умерла — там, в том мире, Каэде, ты бы тоже сказала — умерла и умерла, что переживать-то?       Глаза Каэде расширяются, и она замирает. Чиса хмуро смотрит на неё.       — Ты бы тоже сказала себе — иди дальше и не переживай?       Каэде опускает взгляд. Щелчок — Чиса снимает запрет.       — Я поклялась своей душой, Акамацу Каэде, кусками кода, которые составляют кусок моей личности, — Чиса оскаливается, по-звериному. — Что сдохну, но найду тебя, снова, где угодно, на любой точке земного шара и в другой реальности.       Молчание.       — А ты бы как поступила — Акамацу Каэде? — она прищуривается. — Просто переступила через труп своей ненаглядной и улыбнулась новому дню? Посмеялась в лицо её смерти и сказала бы — всё пройдёт? Что сделала бы ты…       — Хватит, — звучит глухое. — Я поняла.       Фырканье.       — Ты хочешь знать, почему я здесь и трачу время на разочарование навроде тебя?       Каэде морщится, но терпит.       — Потому что я так захотела. Потому что ты моё отчаяние, Акамацу Каэде.       — Какая она была — твоя Каэде?       Чиса моргает. Она сбита с толку неожиданным вопросом. Поднимает бровь.       — Тебе это так интересно?       Каэде вздыхает.       — Если ради неё ты так искала встречи со мной — да. Какая она была?       Чиса хмыкает.       — Наглая, самоуверенная, считающая, что весь мир вращается вокруг неё, и скучающая — ибо на вершине горы — сюрприз — нет никого кроме ветра, снега и тоски.       Каэде ухмыляется, глядя в глаза Чисе.       — А у вас отвратительный вкус, сенсей.       — Да уж, соглашусь. И что я в тебе такого нашла, действительно?       — Я умею запоминаться.       Чиса хохочет — вот наглость, вот Каэде! Чёрт возьми, как она её ненавидит за это! И как она снова и снова к этому возвращается — потому что это Каэде.       Вздрагивает, когда ощущает к себе прикосновение — она стоит перед ней и требовательно смотрит в глаза, уперев руку в колено.       — Однако в одном вы ошиблись, сенсей.       — И в чём же?       — Я куда хуже неё. Но вам же так больше нравится, верно? — играет бровями. — Вам ведь так интереснее, если я вас разочарую?       Чиса задирает голову и смотрит прямо в бесстыжие-бесстыжие лиловые глаза, горящие страстью. С учётом того, что она голая, залитая светом закатного солнца, укрытая только алыми прядями, концы которых лежат на груди…       Будь Чиса художницей, она бы взяла в руку кисть и запечатлела её такой — с этим желанием на лице, нагло улыбающуюся, смотрящую на неё. И — близкую. Чиса чувствует, как её самоконтроль, отточенный тысячами битв флирта и соблазна начинает давать трещину.       Она хочет её. Хочет больше, чем кого и что-либо на свете. Хочет, чтобы эти глаза всегда так смотрели только на неё и никого больше. Наконец, она снимает замок со своих чувств.       — Интереснее, — хрипло произносит. — Сядь, — хлопает по колену.       Каэде, снисходительно улыбнувшись, присаживается, ожидая действий. И они следуют: Чиса обхватывает Каэде за спину, наклоняется и соединяется в поцелуе. В жадном, животном, требовательном, собственническом. Свободной рукой — правой — скользит к горящим нижним губам. Резким движением входит.       О, её тут ждали — и пока сверху длится поцелуй, который ни одна из них не разорвёт по своей воле, такой же происходит снизу. Пальцы Чисы тонут и греются в тепле и влаге чужого тела. Темп, ритм, динамика — она знает Каэде как Библию. Каждый уголок, изгиб, вздох и спазм предстают в тысячный раз для неё — но вызывают ту же страсть, что и в первый. У самой грани Чиса замирает, отстраняется, левой рукой держит Каэде — та впивается ногтями в спину.       Она тяжело дышит, они обе, смотря глаза в глаза. От Каэде веет лёгкой обидой. Наконец её рука скользит вниз и требовательно ложится к Чисе на запястье. А та не торопится что-то делать, лишь только дразнит, складывая и раскладывая веер пальцев снаружи.       — Нельзя, — нараспев произносит она.       Каэде снова смотрит ей в глаза. С просьбой, с яростью, со страстью.       — А что надо сказать, Каэде-чан?       В лиловых глазах снова видны искры обиды и возмущения. Она некоторое время молчит. Ухмыляется, а затем рывком наклоняется и впивается в шею Чисы. От неожиданности она даже издаёт стон — очень несолидный по её меркам. Что ж, можно считать это за ответ?       — Наглая девка, — хрипло произносит Чиса, когда Каэде наконец отстраняется.       Та прикрывает глаза.       — Сама такую выбрала.       — Действительно.       Рука Чисы врывается обратно, завершая начатое. В глазах Каэде видно благодарность, пока она обмякает на ней, до боли сжав и расцарапав спину.       Чиса вытаскивает липкие и мокрые пальцы правой руки. Подносит их к лицу и смотрит. Складывает веером, прежде чем наконец высунуть язык и докоснуться им до кончика пальца.       Вкус Каэде. Как же ей этого не хватало. Она почти готова заплакать от счастья — рывком облизывает руку, точно кошка свою лапу. Она здесь, она рядом с ней, она её. Ей кружит голову, её одолевает слабость — от простого факта близости.       Чиса чувствует, как хватка на её спине ослабевает — руки Каэде скользят теперь уже по её телу. Замирают.       Они смотрят друг на друга.       — Да, Каэде?       Каэде сглатывает, а потом выразительно кивает на Чису — уже не намёк, а прямой вопрос, заданный без слов. Чису это забавляет — сразу хочется подразнить.       — Знаешь, если ты не скажешь, то я не пойму, что ты хочешь.       Каэде некоторое время помолчит, а потом её губ касается лукавая улыбка.       — Гав.       Чиса едва сдерживается, чтобы не взорваться от хохота. Кажется, её оружие только что применили против неё? Вот ведь!..       Пальцы Каэде осторожно водят по ней. Робко — от кого-то навроде неё не ждёшь такой… нежности. Даже сомнения — она точно спрашивает: «Пожалуйста, можно я?..»       Чиса прикрывает веки. Она тоже хочет побыть на принимающей стороне, но она также знает, что у неё свои трудности с этим. Доверие — не её сильная черта.       Вместо ответа она берёт Каэде за щёки и смотрит в глаза. Медленно кивает, прежде чем наклоняется к её уже шее и вонзается зубами — дыхание сразу учащается, пока вена пульсирует на губах Чисы.       Возможно, стоило бы наказать Каэде — заслужила, более чем. Весь день ведёт себя отвратно, хотя она, Юкизоме Чиса, проявила более чем ангельское терпение и понимание. Однако… ладно, сегодня — можно. Сегодня она не будет королевой боли. Если Каэде соизволила снять корону, почему бы ей не сделать то же самое?       Регалии слишком тяжелы и мешают. Особенно в чём-то настолько простом и искреннем, как секс.       Чиса не мешает, но и не помогает, пока Каэде стремительно избавляется от одежды уже на ней. Руки скользят по телу, ища те самые точки, от которых бы прошёл разряд тока.       — Посмотри на меня, — доносится до неё.       Чиса поднимает голову и глядит на Каэде.       — Какая Каэде тебе нравится — та или я?       Чиса фыркает, пока длинным белым ногтем дразнит чужую грудь.       — Мне нравится Каэде.       — А, то есть тебе подойдёт любая? — прищуривается.       Чиса ловит сосок между ногтями большого и указательного и с силой сжимает, впиваясь в кожу.       — Меньше слов, больше дела, псина.       В глазах Каэде вспыхивает возмущение.       — О больше дела, значит? И что же мне такое сделать, госпожа?       — Отсоси, — Чиса усмехается. — Встань на колени и отсоси, как псина.       Каэде закатывает глаза.       Вскоре ремень и пуговица на поясе раскрыты самым грубым способом, являя на свет её естество, укрытое алой тканью.       — Без рук, — тут же говорит Чиса.       Каэде поднимает на неё взгляд и молчит. Качает головой.       — Многое теряешь.       — Собака должна быть…       На губы Чисы ложится палец.       — Просто помолчи, Юкизоме.       И когда в неё наконец вторгается чужой язык, она, не сдерживая страсть, берёт Каэде за волосы и вжимает в себя — не волнуясь ни о чём, кроме собственного наслаждения. И её грубость вызывает ответную грубость Каэде.       Наконец, Чиса ослабляет хватку, выпуская Каэде наружу, ощущая знакомую приятную дрожь в коленях. Рука Каэде лежит у неё на бедре и нежно гладит — без рук, называется, да?       Они поднимают глаза и смотрят друг на друга. С вызовом, с высокомерием. Но и — с нежностью. Чиса, в своё очередь, поддразнивает Каэде, водя по ней ногтем.       — Благодарю за угощение, — наконец произносит Каэде, пока она облизывает губы и сплёвывает.       Какая она наглая, эта девка. И что она в ней нашла, и правда? Почему именно на неё указал перст вдохновения? Наверное, она никогда этого не поймёт. Человеческие чувства похожи на удар молнии: никогда не знаешь, в какой момент и как они зажарят тебя и твою жизнь до хрустящей корочки.       — Надеюсь, тебя хватит на большее, — фыркает Чиса, поднимаясь с кресла. Идёт в сторону кровати, по дороге скидывая с себя штаны и одежду.       Оборачивается.       — Или великой Акамацу Каэде этого достаточно?       Каэде качает головой и усмехается, но молчит. «Кто бы говорил».        Чиса присаживается на кровать. Манит пальцем Каэде.       — Не разочаруй уж на этот раз, — прикрывает глаза. — Иди ко мне, Каэде, — наконец произносит ласковым и нежным тоном.       Этот мучительно долгий месяц ожидания и воздержания наконец-то подходит к концу.       Но это не конец её войны. Даже не конец битвы — именно так думает она, прижимаясь лбом ко лбу Каэде и смотря в любимые лиловые глаза.       — Моя Каэде.       И она знает, что не её. Ещё нет. Ещё нет…       Между ней и Каэде есть последнее и очень важное препятствие. И имя ему…