The Moon

King of Sodom, I want the flesh Gotta have it, I love it to death King of Sodom, I eat'em alive Like a savage, the strong will survive

      — Хороший пёсик, хороший!       — Гав, — дёргается лицо у Каэде.       Она сидит на корточках, голая, опять. На ушах надеты собачьи уши, внизу болтается хвост, а Чиса в чёрном платье до пола напоминает вдову — только вуали не хватает, да вырез спереди слишком непристойный. В руке кнут жокея, напоминающий кожаную лопатку с рукоятью — бьёт больно и надёжно.       Поздний вечер — в очередной раз заигрались в саду Чисы — солнце уже скрылось за горизонтом, и теперь сумрак медленно укрывает помещение.       Чиса наклоняется к Каэде и чешет ей голову.       — Разве не в этом счастье, Рекс?       — Гав? — склоняет голову набок.       — Просто выбрав меня, ты получила всё это, — Чиса делает круг вокруг своей оси, вслед за ней кружатся и её огненно-рыжие волосы. — И даже больше! Величие, слава, власть. И в конце, — наклоняется, улыбаясь. — Вечное счастье. Ну разве не этого искала и ищет Акамацу Каэде?       По лицу Каэде видно, что она так не думает. Чиса притворно вздыхает.       — Вот всё тебе не так и не эдак, Рекс. Что тебе ни сделаешь — на всё будешь фырчать и высокомерно вздёргивать нос.       Каэде ничего не отвечает, но Чисе это не и требуется — она понимает её почти что на телепатическом уровне.       — Ты разве не заметила? Твои результаты медленно, но улучшились. Ты стала больше концентрироваться. И твоё тело… — Чиса наклоняется и шумно дышит, пока её пальцы гуляют по оформившимся бицепсам и трицепсам на руке. — Разве тебе не нравится эта сила? Это животное чувство верховенства?       Каэде легонько качает головой. Чиса разочарованно цокает языком.       — Вот всё в тебе не так, Рекс. Тебе даёшь сокровище — величайшее сокровище в мире — а ты его кладёшь на стол и используешь вместо коврика для мышки.       Берёт Каэде за подбородок и смотрит ей прямо в глаза. Наклоняется, почти касаясь носом.       — Не ценишь ты хорошего отношения, Рекс. Тебе нужно, чтобы над тобой измывались, чтобы тебя использовали, чтобы тобой вытирали пол — и только в этом случае великая Акамацу Каэде подумает о том, чтобы записать твой номерок, а не просто трахнуть, как случайную однодневку.       Грубо отпускает. Со всего размаха даёт себе по ладони кнутом.       — А значит, ты получишь то, что заслужила.       Взмах приходится по лицу, на щеке Каэде остаётся широкий алый след. Чиса наклоняется и грубо дёргает за ногу, отправляя её на живот. Облизывает губы, снова хлещет себя по руке — красная полоса появляется и у неё. И, прежде чем Каэде успевает что-либо сообразить, лопатка кнута соприкасается с её ягодицами. Она дёргается от резкой и острой боли. А затем ещё, ещё, ещё, ещё…       Чиса, войдя в раж, хлещет её по заднице, пьяно улыбаясь и облизываясь, точно бы это — лучшее, что с ней происходило за последние месяцы. Хвост болтается туда-сюда под действием ударов — он закреплён на туго завязанном вокруг пояса шнуре.       Ягодицы Каэде красные — сидеть на таких, если и доведётся, будет очень неудобно. Она тяжёло дышит, ожидая продолжения экзекуции.       Чиса заносит руку для нового удара, целясь между ног на этот раз. Едва звучит шлепок, как со стороны двери раздаётся стук. Они обе замирают. Каэде, сглотнув, поднимает голову и смотрит на Чису. Та, по-лисьи улыбаясь, прищуривает глаза.       — У нас гости? Ты ждёшь кого-то, Рекс?       — Г-гав? — осторожно произносит Каэде.       Чиса пожимает плечами.       — Ну не я же! Иди, открой. Разрешаю встать.       Каэде с подозрением косится на Чису — в её лиловых глазах так и видно подозрение. Чиса же фыркает, ничего не отвечает, а вместо этого подходит к письменному столу и усаживается на него. В её руке опять появляется бокал с красным вином, к которому она прикладывается, уставившись куда-то в сторону.       Каэде подползает к стенке, после чего, опираясь на неё, кряхтя встаёт на ноги — тело потряхивает. Медленными шагами подходит к двери — снова звучит стук, очень настойчивый, будто колотят кулаками.       Тянет дверь на себя.       — Да открой… Бакамацу?       На пороге стоит Ирума — самая обычная, самая настоящая Ирума. В джинсах, подвёрнутых до колен, в чёрной майке с надписью «5». Её глаза расширяются, по мере того, как она смотрит на Каэде и узнаёт её.       Руки у Каэде дрожат против воли. На глаза наворачиваются слёзы, она делает робкий шаг вперёд. Другой, третий.       Чтобы вздрогнуть, ощутив прикосновение холодных рук к своим лопаткам. Оборачивается — Чиса, улыбаясь, стоит позади.       — Ты ещё кто…       Подносит бокал к губам и отпивает.       — Боюсь, вы опоздали, Миу-сан. Каэде теперь моя. Прощайте.       Как в замедленной съёмке она поднимает свои чёртовы пальцы. И. Щёлкает ими — Каэде дёргается, пытаясь схватить их, пытаясь не дать им…       — Бака… мацу…       Когда она смотрит на Ируму — та на её глазах медленно истаивает ворохом сверкающих огоньков, будто её здесь и не было.       — Нам ведь не нужны посторонние, Каэде?       В её груди зарождается крик, вместе с яростью, она размахивается и…       …проснулась. Проснулась с воплем и рёвом у себя в комнате на кровати. Её сердце бешено колотилось, произошедшее казалось таким реальным, таким настоящим. Каэде попыталась усесться и вздрогнула — она не ощущала боли, но отголосок сна напомнил о себе — будто бы её на самом деле высекли. Что это?       Сон, настолько реалистичный, что хотелось плакать? Проделки Юкизоме, которой мало терзать наяву, надо добавить сверху? Или же учительница опять перестроила реальность так, как ей нравится, просто потому, что может? Или же это попытка её подсознания — насквозь больного — достучаться до её разума?       Или же это страх — страх, что, увлёкшись Юкизоме и её играми, Каэде на самом деле потеряет себя и новенькую?       Чиса усмехается, глядя в книгу. Её воспитанница начинает что-то подозревать, да? Впрочем, её сердце вскоре сжимается от грусти: было бы это так просто, Каэде. Ты ведь не отдашь своё сердце просто так, нет. Уж кто-кто, а она знает. Нет, ты до последнего будешь мучить, сопротивляться, находить ловкий выход из умело расставленной ловушки, чтобы в конце, гордо вскинув подбородок, с торжеством посмотреть на того, кто тебя почти одолел.       И не проиграть. На её памяти и руках слишком много Каэде, она знает их повадки лучше своих собственных. Можно оправдаться тем, что это была затянувшаяся тренировка, чтобы встретить Каэде The Prime во всеоружии, но истина в том, что Чиса просто чёртова неудачница, которая очень не хочет признавать поражение даже после тысячелетий унижений и ошибок.       Или Каэде настолько крепкий орешек, что её на самом деле ничем не пронять. Кто знает?       Чиса щёлкает пальцем, и плетёное кресло становится качалкой. Она располагается в нём поудобнее и прикрывает глаза, вслушиваясь в ритмичный скрип. Прошёл уже месяц — может даже больше, она не следит — с того момента, как они заключили договор и Каэде, нехотя, перешла в её собственность. Много это или мало? Вроде как и много, а вроде как и ничего — просто пыль пережитых страниц.       Игры в хозяйку и питомца продолжились — если Чисе рисуют такую сочную мишень, она не может пройти мимо и не швырнуть в неё лишнюю сотню ножей. Недавно даже были на первой прогулке — к очень большому смущению Каэде — столько мысленных «убью» в её адрес ещё не посылали. Особенно когда Чиса, улыбаясь, предложила псине сделать свои дела по-собачьи. Эта смесь возмущения, стыда и гнева ещё долго будет греть её низменную до таких волнительных эмоций душу.       Может, надо как-нибудь прилюдно трахнуть Каэде? Как собаку? Столько идей, столько возможностей…       Однако как бы петплей ни был хорош, Чиса осознаёт, что это детский лепет. Простое подёргивание Каэде за усы — а такими мелкими пакостями Чиса навряд ли достигнет своей великой цели. Нет — качает головой.       Чтобы сломить замок сердца Каэде, нужно ударить сильнее. Глубже. Вонзить когти туда, где их ещё не было. И у неё есть план. И то, что Каэде наверняка проснётся раздражённая как шершень, ей только на руку.       Если Юкизоме Чиса хочет чуда, нужно сделать его своими собственными руками — per fas et nefas.       Она поднимается с кресла и подходит к большому ростовому зеркалу. То висит на стене посреди комнаты, ровно между двух горшков. Чиса вглядывается в своё отражение — сумрак скрывает очертания вещей, но только не для неё. Она всё видит как днём, ибо детям ночи не пристало прятаться на свету.       Чёрное платье с глубоким вырезом тает, уступая место новому облику. Строгий бурый пиджак, в тон свободная юбка ниже колен, чёрные полупрозрачные чулки, кожаные сапоги на высоком голенище. Под пиджаком — ярко-алая, точно кровь, блузка на пуговицах и галстук. В ушах — серьги в виде перевёрнутого вниз креста. На губах — красная помада, брови и ресницы подведены, есть стрелки.       Чиса придирчиво изучает себя. Напоследок она вручную перевязывает волосы алой лентой. Удовлетворённая результатом, сохраняет облик в слот быстрого доступа.       Она уже стала единой с этим миром и его законами, хотя по первости намучилась с кодом — настолько это не её. Поэтому она не стесняется пользоваться чужим трудом — например, эта программа для переодевания с функцией «Save State» и кнопкой «Сделай красиво» принадлежит Королеве. И хотя Чиса уже многое делает простой силой мысли, она всё ещё хранит в памяти набор чужих заклинаний на все случаи жизни — потому что это удобнее, чем каждый раз изобретать на ходу. Разумеется, у Чисы есть в запасе и личные программы, ибо до некоторых вещей мог додуматься только её больной рассудок.       Что ж, облик готов, пора начинать?       — Доброе утро, Каэде-чан, — привычно встречает Каэде кивком.       Чиса снова сидит за письменным столом и пьёт свежезаваренный кофе из чашки. Возможно, она даже сможет полюбить эту горькую дрянь — с Каэде же так вышло, верно?       Её встречают хмурым-хмурым взглядом — не выспалась, бедняжечка, ай-яй-яй. Но сон сном, а тренировка по расписанию. Каэде сидит на кровати, уставившись в пол и сложив руки на коленях — задумалась. Можно подглядеть в книжку, но неспортивно.       Новый облик Чисы удостаивают лишь беглого осмотра — обидно, она ведь так старалась! Впрочем, это ж Каэде — от неё даже в лучшие времена можно добиться только «Сойдёт» — и то это можно считать знаком высшей похвалы.       Иногда, под настроение, у них бывает и утренний секс. Они всё-таки стали ближе за этот месяц и теперь, если кому-то сильно приспичивает, вторая сторона идёт на уступки. Удивительно, что не так уж они и отличаются: одинаково безразличные к зову плоти, но умеют наслаждаться случайной (или не очень) близостью. Прежде всего даже эмоциональной — Каэде нравится греться в лучах заботы, ровно как и Чисе нравится, когда её воспитанница наконец-то убирает клыки и когти.       А ещё Каэде внезапно может быть очень нежной и даже слегка стеснительной — главное, не спугнуть это настроение.       У них выработалось что-то навроде ритуала — если Каэде хочет, она садится к ней на колени, или, встав по-собачьи, трётся об ногу. Чиса никогда в этом не признается, но её заводит такая Каэде. В ней словно щёлкает внутренним тумблером любви и страсти. Если же нужно самой Чисе, то тогда на тарелке вместо каши или риса неизбежно оказывается что-нибудь сладкое — например, круассаны. Обе оценили удобство системы — ибо, зачастую, им слишком сложно признаться в открытую, что хочется. Чисе легче, но она себя осознанно сдерживает, понимая, что как только Каэде поймёт её интерес, из неё будут вить верёвки — она уже и так пыталась, и не раз. За что отделалась сломанной шеей — тоже, своего рода, их личные знаки любви. Каэде, разумеется, от них не в восторге.       Главное помнить технику безопасности: никогда, никогда, никогда не теряй бдительность. Как только ты выдыхаешь, думая, что худшее позади, ты проиграл. Чиса слишком много раз на этом обожглась за свою долгую-долгую жизнь.       Молчание затягивается — его надо разбить, иначе урока не получится.       — Что-то случилось, Каэде-чан?       Та смотрит на неё злым взглядом с выражением «А ты как будто не знаешь». За эти, получается, два месяца совместной жизни её воспитанница успела привыкнуть к факту, что нет ничего, что про неё осталось бы тайным. Примерно как жить в доме со стеклянными стенами.       — Мне кажется, меня в чём-то обвиняют, — Чиса качает головой.       У Каэде дёргается лицо.       — Как будто вы не в курсе, сенсей.       — Злишься? — Чиса прищуривается.       Каэде ничего не отвечает, зато хорошо слышен звук скрипа зубов.       — Вот и правильно. Это хорошее чувство.       Каэде замирает. В её голове наверняка проносится логическая цепочка — если это хорошо, значит это плохо, но это может быть очередной уловкой, и…       — Иногда полезно вспоминать о боли, Каэде-чан. — Чиса хихикает. — Боль, знаешь ли, лучший учитель.       Каэде морщится — они не раз заводили беседу на эту тему. Итогом стало то, что Чису объявили воинствующей садисткой — главный контраргумент был «А почему только я одна должна страдать?» На что Чиса ответила, что потому, что ты Акамацу Каэде. Это твоя работа.       — Не интересно.       Чиса хмыкает.       — Ты забыла мой урок?       Каэде скалится и рычит.       — О, разумеется нет, как же — боль ведёт к отчаянию, а отчаяние это сила, которая может разорвать оковы судьбы. Вот только, сенсей, ваше отчаяние что-то не очень отчаянное — вам просто нравится меня мучить и наблюдать за этим.       — Как я уже говорила, у меня свои маленькие сла…       — Твои маленькие слабости не сделают меня сильнее!       Чиса привычно поднимает руку с пальцами, готовыми щёлкнуть. Каэде нарывается, откровенно — ей надо напомнить её место. Подумаешь, дурной сон увидела.       — Да, давайте, сверните мне шею как обычно! Что, на большее у вас фантазии не хватает, Юкизоме-сенсей?!       Каэде подскакивает и смотрит бешеным взглядом, сверкая глазами. Тренировки однозначно сделали её более агрессивной, чем обычно. Гормоны заиграли в крови?       — Зря ты это сказала, Каэде-чан.       Каэде хохочет во весь голос.       — Давай, если смо…       Её рот открывается, но из него не выходит ни звука. Чиса медленно поднимается.       — Замри.       Каэде застывает как статуя — только глаза, наполненные ненавистью, смотрят на Чису. Она же вытаскивает из пиджака пачку длинных вишнёвых сигарет и зиппо — запаливает и затягивается. Пускает клубу дыма.       Чиса молчит и буравит взглядом Каэде, дымя табаком.       — Ладно.       Широко открывает рот и высовывает язык, а после ловким движением гасит сигарету о корень.       Глаза Каэде округляются, и она закашливается — Чиса щёлкает пальцем — наглая девка валится на пол, держась за лицо и высунув уже свой язык — все болевые импульсы передались в полной мере. Кашляет и сплёвывает.       Чиса же тем временем щёлкает кремнём зажигалки и подносит левую руку к огню — буквально на глазах её одежда начинает тлеть, обнажая кожу, которая стремительно покрывается язвами ожогов. Каэде хватается за руку, точно это она горит, и, закусив губу до боли, таращится на Чису, которая, не морщась, продолжает сжигать свою руку.       У Каэде выступают слёзы — Чиса знает, насколько это должна быть дикая боль — есть опыт. Хмыкнув, она представляет, как огонь зажигалки меняет цвет и становится ярче, больше и злее. Так и происходит в реальности: даже свет утреннего солнца меркнет по сравнению с зелёным факелом, пожирающим конечность Чисы.       Её рука — изначально здоровая — тает на глазах, точно восковая свеча, ссыхаясь и рассыпаясь, чернея, пока не остаётся просто остов кости, покрытый пеплом и гарью.       Однако Каэде приходится хуже: если все визуальные эффекты отражаются на теле Чисы, то боль… Каэде уже не может сдерживаться, и просто воет, катаясь по полу, точно в бреду. Чиса закрывает зажигалку, пламя исчезает. Убирает в карман и, выждав момент, прижимает Каэде к полу, уперев ногу в грудь. Чиса наклоняется и смотрит в глаза — в эти мутные от боли глаза полные ярости, которые даже не думают просить пощады. Чиса хмыкает. Каэде дрожит точно лист на ветру — разумеется, ведь ощущения никуда не делись. Чиса тянет обгорелую руку вниз — по её воле пострадала только часть до плеча, хотя могла бы и сжечь себя целиком. Но это было бы слишком.       В конце концов, даже целая Акамацу Каэде не привыкла к настолько экстремальной боли.       — Каэде-чан.       Она ничего не отвечает, а только часто-часто дышит, точно давится воздухом.       — Я знаю слишком много способов сделать человеку больно. И поверь, — по-змеиному улыбается. — Я не повторюсь.       Во взгляде Каэде видно одно слово: «Больная».       — Ты не знаешь и половину того, что я могу сделать. О, как же, — смех. — Твоя госпожа там наверняка делала с тобой что-то такое? Так вот, Каэде-чан, — скалит зубы до дёсен. Голос идёт вниз и рычит: — Я покажу тебе столько боли, что хватит до конца вечности.       Чиса щёлкает пальцами, её конечность возвращается в норму, вместе с одеждой. Каэде шумно всхлипывает — она не плачет, но от боли…       — Легко… когда ты… можешь, — сглатывает, — всё.       Чиса хмыкает, убирая ногу с Каэде.       — О нет, Каэде-чан, — зловеще улыбается. — Я могла прижечь себе руку или отрезать пальцы без анестезии и при жизни. И без всяких там супер сил. Ты говоришь с Юкизоме Чисой, Акамацу Каэде. С самой королевой боли. А я могу её не только причинять.       В глазах Каэде видно интерес — Чиса впервые упомянула свой настоящий титул. Эту часть своей истории она ещё не рассказывала, потому что, ну, зачем?       Видимо, Каэде думает о чём-то схожем — она наконец усаживается на полу, баюкая абсолютную целую левую руку.       — Жду на тренировке, — Чиса идёт в сторону двери.       — Ты ведь не домохозяйка, — наконец звучит глухое.       Она замирает у порога. Не оборачивается.       — Вполне себе домохозяйка, Каэде-чан.       Смех, переходящий в кашель.       — Тогда я — Эношима Джунко.       Чиса морщится — одно лишь упоминание Королевы способно испортить ей настроение. Впрочем, она не выдаёт реакции.       — Удиви меня на тренировке, тогда подумаю.       В конце концов, если есть возможность замотивировать воспитанника ещё, надо пользоваться случаем.       Чиса перелистывает страницу манги — за этот месяц она серьёзно так продвинулась в чтении ванписа. Уже в районе сотой главы, что, учитывая крайне неторопливый темп — достижение. Боковым зрением поглядывает на Каэде — можно сделать угол обзора в триста шестьдесят градусов, но после такого даже ей нужно приходить в чувство. Боги богами, а человеческое наследие даёт о себе знать. На самом деле, часть работы уже давно делает программа — ей надоело постоянно тратить ресурсы сознания на попытки Каэде её обхитрить. Идея хорошо звучала на бумаге, а вот на деле… Пришлось много дорабатывать, возиться, по итогу простенький скрипт вырос до полноценного ИИ, который реагирует на угрозу сам.       Чтобы Чиса, наконец-то расслабившись, могла читать страницы манги и с наслаждением бесить свою воспитанницу. Довольно любопытное чувство, когда тело двигается за тебя — к нему пришлось отдельно привыкать — она очень не любит терять над собой контроль. В любой форме.       Каэде что-то подозревает, но улик у неё никаких — Чиса часто включается в бой сама, когда хочется отдохнуть от манги. При всех прочих достоинствах ванписа излишний оптимизм героев её злит. Так и хочется взять и сломать каждого из них… как хорошо, что в такие моменты у неё есть профессиональная Акамацу Каэде — лучший антистресс по её скромному мнению.       Судя по собранному виду, Каэде что-то задумала — вон как щурит свои лиловые глаза. Чиса дежурно переворачивает страницу. Ладно, удиви меня.       Поэтому когда вместо мяча рука нащупывает пустоту, приходится перехватывать управление — чтобы пронаблюдать, как Каэде забрасывает красивейший гол с трёхочковой зоны. Растёт девочка.       Мяч катится к ногам Каэде, и она ловко подбрасывает его в воздух мыском, не сводя очень серьёзного и высокомерного взгляда с Чисы.       — Этого достаточно, чтобы начать воспринимать меня всерьёз, Юкизоме-сенсей?       Чиса с грустью смотрит на томик ванписа, которому, видимо, не судьба остаться прочитанным… да и фиг с ним, её уже тошнит. Слишком наивно.       — Что ж, пожалуй, Каэде-чан заслужила небольшое поощрение.       Манга истаивает в космосе, а Чиса поправляет на волосах резинку, затягивая туже. Смысла в этом никакого, за исключением того, что так она настраивается на серьёзный лад. Эдакий ритуал для снятия ограничений.       Открывает глаза и переводит взгляд на Каэде. Улыбка пропадает с лица её воспитанницы, уступая вечно хмурому покерфейсу.       Миг — и мяч, не коснувшись земли, оказывается в руках у Чисы. Ей всё ещё далеко до уровня настоящих талантов, но там, где не хватает опыта, на помощь приходит невидимая рука бога.       Каэде не успевает даже пискнуть, когда Чиса забрасывает мяч снайперским выстрелом в кольцо. Спиной.       — Эй, Каэде-чан, — она медленно поворачивает голову направо и встречается взглядами. — Как говорил один классик, единственный, кто может победить меня, это я сам.       Без интриги матч заканчивается полным разгромом Каэде — она ещё только выходит на уровень профессионалов, едва-едва набрала форму. Если выставить против неё настоящего монстра, она сдуется, поэтому Чиса не удивлена, когда видит на её лице самую настоящую злость. Сверлит её взглядом, сжимая кулаки, играя желваками. Наконец произносит:       — Нечестно.       — Нечестно? Что именно, Каэде-чан?       Чиса потягивается, закидывая руки за спину. Она всё ещё ненавидит спорт, но признаёт, что иногда он неплохо прочищает голову от дурных мыслей.       — Люди так не могут играть.       Чиса хихикает. А, ну да, действительно, люди.       — Каэде-чан, а разве я тебя натаскиваю играть против человека?       Каэде моргает и поднимает бровь.       — Ты ведь будешь играть против Миу-чан, верно? Как там у неё звучал её титул, — Чиса кладёт палец на губы, точно пытается вспомнить. — Ах, да. Супер Вор удачи.       Упоминание Ирумы вызывает новый всплеск гнева в самой Каэде — она не собирается прощать и забывать свой маленький ночной кошмар. Скалится, но молчит — осознаёт, что одно неверное движение, и Чиса быстро сменит милость на гнев.       — Каэде-чан, скажу откровенно, чтобы ты понимала, — она бьёт мячом об пол, начиная ленивый дриблинг. — Абсолютного Вора Удачи невозможно обыграть. Никому. Нигде. Ни в одной реальности.       Каэде мрачно сжимает кулаки.       — И что?       — И то, Каэде-чан. Талант Миу-чан абсолютен. Даже я, — хмыкает, — обладая правами администратора, рано или поздно буду повержена. И это касается не только этого дурацкого спорта. Сёги, шахматы, карты, любое соревнование — даже там, где, как кажется, удача ничего не решает, Миу-чан сможет выйти абсолютной победительницей. Супер Вор Удачи? — смеётся. — Нет, Каэде-чан. Её настоящий талант — абсолютный победитель по жизни.       Каэде молча прикрывает глаза — видно, как в ней растёт раздражение.       — Повторю, и что с того?       — А то, Каэде-чан. Абсолютный Победитель идёт к победе несмотря ни на что — даже если в процессе пострадают дорогие ему люди. У Миу-чан очень эгоистичный талант, как и она сама. Тебе ещё повезло, кстати, что она не может вытянуть из тебя удачу напрямую. Но это до поры до времени. Для победы сгодится любая удача.       Чиса ловит мяч в руки и берёт под мышку. Косится на Каэде — та похожа на одинокую грозовую тучу, наползшую на солнце. Ещё недостаточно, чтобы устроить бурю, но намёк очевидный.       — И поэтому она тебе так нравится, Каэде-чан — ты ведь хочешь равной борьбы с противником, который во всём лучше тебя.       Каэде фыркает.       — Ты сегодня весь день будешь говорить то, что я и так знаю?       Чиса хихикает — ой, какие мы нежные.       — Ну, наверное потому, что меня кто-то плохо слышит? — играет бровями. — Вот поэтому они с Джунко два сапога пара, — смеётся. — Эношиму Джунко невозможно перехитрить, но Ируму Миу невозможно одолеть. Эти двое, Каэде-чан — настоящие боги. Боги, уровня которых нам никогда не достичь, даже если мы будем очень сильно стараться.       Чиса сжимает пальцы на мяче, вспоминая о своих унизительных мгновениях с Эношимой — с Королевой. Она давно не пытается быть умнее, чем Королева. Но где-то в глубине души, точно заноза, в ней живёт обида. И зависть.       Даже став лучшей, достигнув человеческого предела в своей страсти, она всё ещё дилетантка на фоне настоящих гениев. И это душит.       — Значит, я просто стану сильнее их обеих, — наконец произносит Каэде, проглатывая концовку с «тобой или без тебя».       — Да, станешь.       Каэде моргает, затем косится на Чису, которая в этот момент рассеянно смотрит на расчерченное под баскетбол поле. Вздыхает.       — Видишь ли, у всех богов есть одна слабость. Они капризны. И могут проиграть не потому, что не умеют играть, а потому, что расслабились. Или потому, что ты их убедил, что проиграть им выгоднее, чем выиграть, — поднимает взгляд и встречается глазами с Каэде. — Я помогу тебе обыграть бога, Каэде. Даже если у тебя ноль таланта, я превращу тебя в абсолютное оружие, которое сможет одолеть Миу-чан. Я дам тебе силу убить бога.       Каэде прищуривается.       — Да? А то я уже начала сомневаться. Только вот какое вам до этого дело?       — Потому что они меня тоже достали, Каэде. Эти боги, эти гении, которым достаточно подуть на руку, чтобы ты на их фоне выглядел посмешищем, — оскаливается.       Перед глазами Чисы мелькает главный стыд и позор её человеческой жизни — поражение как королевы боли самой простой и обычной Эношиме Джунко. Против воли на глазах выступают слёзы.       Это было унизительно. Как Сальери, об которого, походя, вытер ноги Моцарт.       Шумно выдыхает, краем глаза замечая удивление и растерянность на лице Каэде. Чиса молча протирает влагу.       — Поэтому, Каэде-чан, если ты хочешь одолеть богов, тебе придётся стать монстром. Чудовищем — ибо только у настоящих чудовищ есть самый мизерный шанс одолеть абсолютного гения, — Чиса сжимает мяч, вонзая в него ногти. — Я дам тебе технику. Я дам тебе противников. И я сделаю так, что даже Ирума Миу, имея всю удачу мира на руках, будет иметь лишь шанс одолеть тебя.       Ногти Чисы, точно иглы, впиваются в мяч ещё глубже, и он наконец лопается на ошмётки, заставив Каэде вздрогнуть от шума. Чиса часто дышит, ощущая нарастающую внутри ярость. Которую, правда, она пока контролирует. Прикрывает глаза, выравнивая ритм дыхания.       — Но ради этого, Каэде-чан, тебе придётся драться с теми, кто сильнее тебя. Драться с теми, кто во всём превосходит тебя. Ибо только на самом дне этого ада ты сможешь найти в себе силы убить бога, — Чиса бросает в сторону остатки резины в руках. — Отвечая на твой вопрос — нечестно? — хмыкает. — Да, нечестно. Но Миу-сан, с которой ты хочешь сразиться, будет играть ещё грязнее, — сжимает кулак добела. — Я одолела тебя своей силой, Акамацу Каэде. И если ты хочешь дать бой, достойный своей возлюбленной, — высокомерно задирает подбородок и ухмыляется, — то преодолей для начала меня. Урок окончен.       Чиса прикасается к резинке и снимает её, наконец-то ощущая облегчение. Поправляет волосы.       — Жду тебя в моём саду удовольствий после обеда, Акамацу Каэде.       Хмык.       — А если я не хочу?       Чиса даже не кривится — если бы она пила каждый раз, когда с Каэде проходит всё гладко, она бы уже давно выиграла вселенскую медаль за трезвенность.       Удостаивает Каэде спокойного взгляда. Та на неё — с вызовом. Наконец, кивает и подходит вплотную, встав напротив.       — Кое-кто забыл об обещаниях, Юкизоме-сан.       Обещаниях? А, это она всё про ночь, да? Вот ведь неугомонная.       — Я никогда и не забывала о них, Акамацу-сан.       — А, то есть игра в собаку должна была сделать меня сильнее?       Чиса смеётся, прикрыв рот.       — Ты как всегда узко мыслишь, Каэде-чан.       — А мне кажется, — опасно прищуривается. — Кое-кто заигрался и забыл, что он обещал мне.       — Если тебя это интересует, сегодня мы играем не в собаку. И не в кошку. И не в петплей.       В глазах Каэде мелькает огонёк интереса. Впрочем, раздражения там куда больше, и по тому, как она напрягается, видно, как ждёт расправы. Буквально провоцирует на неё. Думает, она самая умная?       — А если я не приду?       — Что ж, не приходите тогда, Акамацу-сан.       Каэде моргает, сбитая с толку. Чиса наклоняется вперёд и заглядывает прямо в самые глубины лиловых глаз.       — Но если потом вы не сможете достичь уровня вашей возлюблённой — пеняйте на себя, великая Акамацу Каэде. Или это не ваше кредо — тянуться к силе и власти из любого источника, не важно, насколько он, — хмыкает, — отвратительный?       Каэде вздрагивает, а потом делает шаг назад. Чиса следует за ней, не давая дистанции увеличиться.       — Вы ведь так и живёте, великая Акамацу Каэде? — голос Чисы становится тихим-тихим, точно змеиный шёпот. — Когда Акамацу Каэде нужны были деньги, она продавала себя, продавала свои знания, продавала каждый кусочек своей чёрной души, чтобы отплатить Акамацу Ацуши тем же. Когда Акамацу Каэде хотела выиграть дуэль с Анжи и оказаться на самой вершине…       Каэде молчит, но показательно избегает взгляда Чисы.       — И когда Акамацу Каэде потребовался учитель баскетбола, она согласилась, даже понимая, что от неё будут медленно-медленно отщипывать по куску, — Чиса распрямляется. — Ведь это твоё кредо, Каэде — если тебе что-то нужно, ты не считаешься ни с чем. Ни с людьми, ни с последствиями, ни с жертвами.       Чиса медленно качает головой, переводя дух.       — Сколько невинных девочек на твоих руках?       Та вздрагивает, бледнея.       — Таких же девочек, как ты. Глупых овечек, которых ты, Акамацу Каэде, трахнула вот этими самыми руками, а потом выкинула, как использованный гондон, который твой отец всегда надевал, заботясь о тебе. — Чиса прикрывает глаза и задирает подбородок. — Приходить или нет — дело твоё. Я тебя не держу и не заставляю становиться сильнее.       Разворачивается и идёт с площадки. Даже затылком она знает, что Каэде сейчас стоит и пялится в одну точку, приоткрыв рот. Что ж, надо добить её, верно?       — А, и кстати, — оборачивается. — Я не имею никакого отношения к тому, что случилось ночью. Это твой сон, Акамацу Каэде. Живи с этим.       Тихий ответ Каэде тонет в шуме города и ветра. В её взгляде неверие буквально смешивается с растерянностью.       Но Чиса ничего не отвечает, уходя с площадки шагами бога. Её работа окончена — дальше Каэде сделает всё сама. Если и есть хоть одна константа во вселенной, то это Каэде, решившая во что бы то ни стало покорить гору.       Она качается в кресле-качалке и курит тонкую вишнёвую сигарету. Алкоголь, как и сигареты, не имеет над ней власти, однако как и многие другие акты гедонизма он позволяет ей снова вернуться к человеческому началу. Или же просто успокоить открывшуюся душевную рану.       Ей больно.       Может быть, больше всего на свете ей хочется сложить оружие и прижать Каэде к груди, сильно-сильно. И сказать: я понимаю тебя. Я здесь ради тебя. Расскажи мне о своих проблемах, скажи, как тебе больно, и я заберу это чувство. Я прощу тебя. Я отпущу тебя. Я дам тебе всё.       Она смеётся. Наивно. Когда есть множество параллельных миров, населённых Каэде, у тебя есть больше одной попытки попробовать самые разные методы. И да — с Каэде бесполезно играть в доброту. Она её не приемлет, не умеет и не собирается. Если только так, иногда, в виде исключения. Акамацу Каэде понимает только один язык — язык боли, унижения и провокации.       Она пообещала себе, что эта Каэде — The Prime — станет её последней. Она просто устала. Устала преследовать человека, которому можно бросить к ногам целый мир, а он фыркнет и пройдёт мимо совершенно и абсолютно скучающий. Чиса осознаёт, что в её притяжении к Каэде нет ничего нормального. Болезненная одержимость, собственничество, искреннее и сильное желание сломать Акамацу Каэде, но даже это — пыль по сравнению с тем, что она хочет на самом деле. И поэтому…       Она вырвет Clair De Lune. С корнем. С Ирумой. С самим воспоминанием о ней. И ради этого она осквернит хоть себя, хоть Каэде, хоть всю целую вселенную.       Сигарета осыпается пеплом. Подносит дрожащую руку ко рту — тихо, Чиса, тихо. Нельзя идти на сцену с таким лицом и накалом страстей. Успокойся. Ты ведь лучшая актриса, ты ведь опытная, ты можешь. Давай, ради Каэде. Давай, ври, говори, танцуй — делай то, что ты умеешь лучше всего. Ибо это то, что от тебя требуется — дать ей огонь отчаяния. Настолько сильный, чтобы убить бога.       Чиса смеётся. Убить бога, да? Что-то ей подсказывает, что первым богом, который умрёт, будет она.        Вполне заслуженно.       До ушей доносится стук. Пришла, значит? Что ж, не всё потеряно. Щёлкает пальцем.       — Открыто.       Каэде осторожно проходит внутрь. Привычно морщится — не переносит запах цветов, особенно такой сладкий и концентрированный. А уж вместе с сигаретами…       Чиса затягивается.       — Отвечая на твой вопрос — у твоей госпожи и меня случайно совпали вкусы, — пускает длинный паровозик. — Я не пыталась ей подражать в этом.       Каэде фыркает и многозначительно качает головой.       — О, есть хоть что-то, до чего ты додумалась сама.       Чисе могла бы хоть сейчас наказать за наглость, но у неё не то настроение — хотя нельзя дать это понять самой чертовке.       — Если ты здесь, значит, ты готова, Каэде-чан? — улыбается, поднимаясь из кресла.       Вместо ответа Каэде смиряет её подозрительным взглядом.       — Тот сон — это правда не твоя работа?       Она прикрывает глаза и вздыхает. Сколько уже можно?       — Тебе это так важно?       — Просто скажи — да или нет? — цедит сквозь зубы.       — Нет, не моя. Довольна?       Чиса склоняет голову набок. Каэде молчит, поджав губы, усердно размышляет. Надо её немного ускорить.       — Доказательств не будет. Хочешь верить — верь. Не хочешь — твоё дело.       — Почему сразу не сказала?       Смех.       — А почему, пока у тебя была возможность, ты не сказала Миу-чан, что любишь её?       Глаза Каэде округляются, она даже краснеет — от неожиданности вопроса, ясное дело. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может.       — Вот тебе и ответ, — Чиса гасит сигарету об язык и отбрасывает её в сторону, заставляя истаять. — Слово сказанное — ложь. Слышала о таком? У людей тысячи причин ничего не говорить. Может быть, моя была в том, — смешки, — что я знала, что ты не поверишь?       Каэде шумно дышит. Медленно кивает.       — И до сих пор не верю.       — А какой тогда смысл?       Чиса поворачивается к ней спиной и идёт к окну. Щёлкает пальцами, заставляя возникнуть висящую посреди комнаты металлическую дверь.       — Если ты не можешь поверить в мою искренность, то зачем и говорить?       Оборачивается и моргает, когда не видит Каэде. Где она?.. Опустив взгляд, замечает, что Каэде сидит на коленях и смотрит в пол. Что это она?       — Но если это правда, и вы не имеете отношения ко сну, сенсей…       Чиса поднимает бровь. Каэде пытается извиниться? За что? За то, что Юкизоме Чиса — сука?       Однако слова извинения Каэде даются так же плохо, как и многие другие — то есть никак. Чиса качает головой.       — Не стоит, Каэде-чан. Не стоит.       Каэде задирает голову и смотрит на неё.       — Мне это не нужно. Я этого не стою.       Она поднимает бровь. Пожимает плечами и встаёт на ноги. Впрочем, в её глазах Чиса видит что-то навроде благодарности. Ну, это ненадолго. С учётом задуманного дальше.       Чиса щёлкает пальцем, заставляя дверь распахнуться. Склоняется в театральном поклоне и показывает на проход — там виднеется лестница, ведущая вниз.       — Следуйте за мной, Акамацу Каэде.       Чиса привычно идёт по ступенькам, вдыхая подвальную затхлость вместе с остатками цветочного аромата. Давненько она не была в своей пыточной — вместе с садиком наверху (который только кажется частью отеля) это части её домена — куски пространства и реальности, которые путешествуют вместе с ней по мирам. Не всем богам нужен свой домен, но Чиса — человек комфорта, и каждый раз обустраивать ту же игровую комнату ей не нравится.       Чиса тянет за последнюю дверь, отделяющую спуск от её владений — в реальном мире здесь была система защиты, кодовый замок и сканер отпечатков пальцев. Самый грязный секрет, даже намёк на который мог бы уничтожить её как человека.       Но богу уже нечего бояться, верно?       Внутри всё как и прежде: широкая зала с прозекторским столом с ремнями по центру, по сторонам — стенды и шкафчики, до отвала забитые самыми разными инструментами — скальпели, пилы, молотки, дрели, булавы. Позади стола видно возвышение — бывший центр управления, когда требовалось подать напряжение.        Возможно, Королева права, когда говорит, что Чиса слишком живёт прошлым. Например — ржавые разводы, которые видны то тут, то там на стенах, всюду — даже их она воспроизвела по памяти со всей нежностью. Вот группа пятен на потолке — то лопнули глазные яблоки одного из её цветов от слишком сильного электричества.       Чиса щёлкает пальцами — в помещении слишком затхлый запах, мертвящий. На стенах появляются горящие ароматические палочки с ярко выраженным запахом сандала. Вскоре всё заполняется дымом — Каэде оглушительно чихает, едва переступает порог. Чешет нос.       На её лице видно усталое «опять» — даже обладая не самым внушительным обонянием, за этот месяц она успела проклясть все виды цветов и их запахов.       — Добро пожаловать, Каэде-чан, — Чиса усаживается на прозекторский стол и болтает ногами.       Каэде молча обводит взглядом помещение, задерживая взгляд на ржавых следах. Косится на Чису.       — Домохозяйка.       — Самая обычная домохозяйка.       У Каэде дёргается лицо. Чиса кладёт нога на ногу.       — Итак, прежде чем я объясню правила, небольшая лекция. Почему люди ищут боли, Акамацу Каэде?       Та, пожав плечами идёт к одному из стендов, где за стеклом выставлены хирургические инструменты в идеальном состоянии. Чиса хмыкает, наблюдая, с какой жадностью Каэде пожирает их глазами — наверняка представляет, как один из них используют на ней. Порой она такая предсказуемая, её воспитанница, да?       — Или почему ты сейчас с таким интересом прикидываешь, насколько острый вон тот скальпель.       Каэде нехотя оборачивается. На лице видно обиженное и раздражённое «Ты опять» — её всегда раздражает, когда Чиса легко и непринуждённо озвучивает то, что у неё в мыслях или на сердце.       — Обычная домохозяйка, — холодно произносит Каэде, намекая, что с «обычной домохозяйкой» она не собирается вступать в дискуссию.       Чиса не может сдержать улыбки — Каэде-чан такая Амариллис-чан. Нет, они обе Каэде, но её личная имела одно забавное прозвище — как и все цветы сада наслаждений Юкизоме Чисы. И Ами-чан тоже злили пассажи про скромность и маленькость. Этим Каэде было бы неплохо научиться читать тонкие намёки. В любом случае, урок есть урок. Не её трудности, если кто-то пропустит мимо ушей важную информацию.       — Боль и наслаждение, Каэде-чан, в нашем мозгу связаны очень плотно. И то, и то является реакцией нервов на раздражение определённых участков кожи. Так, например, — Чиса показывает на себе в район дельты. — Всё удовольствие, которые мы получаем от секса, по факту, всего лишь щекотка нервных окончаний, расположенных в этом месте.       Каэде тем временем подходит к следующему шкафу и распахивает дверцы — он забит принадлежностями для связывания и бондажа. Чиса почти что может представить детский восторг в глазах Каэде, когда она видит такую гору сокровищ. Ах, вот ненормальная.       — И, по факту, разница между болью и наслаждением очень простая. Боль — это наслаждение настолько невыносимое, что оно перестаёт быть таковым. Нет яда или лекарства, как сказал Парацельс, есть только их мера.       — Очень интересно, — доносится глухое и скучающее от повернувшейся Каэде. — Это всё или вы ещё хотите потрясти меня своим интеллектом, Юкизоме-сенсей?       Каэде опять нарывается — наверняка хочет, чтобы что-нибудь из местного богатого арсенала опробовали на ней. Ну конечно, кому чего, а Каэде дайте её сладкие-сладкие страдания. Однако у Чисы слишком большой опыт (и ещё меньше настроения), чтобы поддаваться на провокации. Зачем?       — Именно поэтому те, кто ищут наслаждений, рано или поздно приходят к боли. Любым путём — причинять или испытывать её.       Каэде фыркает.       — Так примитивно. Что, душевную боль тоже будете объяснять поиском наслаждения?       Чиса прищуривает глаза. О, хороший аргумент.       — Душевная боль не имеет ничего общего с физической, Каэде-чан. А мы говорим сейчас про последнюю.       Та на это пожимает плечами.       — Однако у боли есть одно любопытное свойство, которое связывает телесное и душевное. — Чиса задирает рукав. — Когда болит тело, невыносимо сильно, то даже самая острая душевная рана отходит на задний план. Боль может вытеснить только ещё более сильная боль — или наслаждение.       Каэде напрягается — она чувствует, что что-то готовится. И оно ей явно не понравится.       — Вот и ты, Каэде-чан. Где-то в глубине тебя живёт ма-аленькая плачущая девочка, которую до сих пор трясёт от мысли, что с ней сделал её отец.       Каэде резко оскаливается.       — И этой девочке так больно, так грустно и так одиноко, что только когда ты — Акамацу Каэде — чувствуешь себя ещё хуже, ты можешь хоть куда-то спрятаться от её плача.       У Каэде начинают трястись руки — она злится, она буквально в ярости.       — И это твоё бегство, Каэде-чан. Ты бежишь. От себя, от своих чувств, от своего отчаяния.       —…заткнись.       Чиса расплывается в мерзкой-мерзкой улыбке. Её яд достигает Каэде даже сквозь все слои брони — то, что надо.       — И это твой талант. Пустота — «Раз этот мир настолько невыносим, я не хочу чувствовать ничего».       Каэде скалится до зубов, но молчит — она то ли не может, то ли сдерживается, чтобы не напасть на Чису. Вот, решившись, она наконец идёт в центр. Встаёт напротив, а потом берёт Чису за галстук. Лиловые глаза буквально полыхают от холодной ярости.       — Мы так и будем ковырять мои душевные раны, Юкизоме-сенсей, или уже займёмся делом?       Чиса улыбается, будто её ни каплю не волнует некоторая стеснённость её положения — особенно то, как душит галстук.       — И потому мы начинаем игру.       Поднимает руку и щёлкает пальцами — Каэде дёргается, ожидая… но ничего не происходит. Ровным счётом ничего. Чиса же нежно кладёт руку поверх той, которая сжимает её.       — Самая невыносимая боль, которая существует, Каэде-чан — от сломанных костей.       Резким движением дёргает — слышен хруст, лицо Каэде перекашивает, запястье руки вывернуто под неестественным углом. Но Чиса не останавливается — один за другим она точно так же переламывает пополам и больше каждый из пальцев.       В реальном мире у Каэде был опыт с Королевой и коленной чашечкой. Что ж, было больно. Только стоит понимать, что пусть там и много нервных окончаний, но в пальцах рук их значительно больше. Говорят, самый длинный нерв в теле как раз тянется от указательного к мозгу?       Переламывает ладонь, точно кусок вафли — с такой лёгкостью поддаются кости Каэде. Не выпускает из захвата, а её воспитанница едва не теряет сознание — не вопит, нет, прикусила губу до крови, пока бешеные глаза, с проступившими слёзами, вращаются.       А Чиса не останавливается. Рука скользит ниже, продолжая молоть кости — в одном месте, в другом, в третьем — вскоре вся конечность напоминает вздувшееся месиво, вывернутое под самыми разными углами, с торчащими наружу кусками белого и алого. И лишь только после этого Чиса отпускает — Каэде падает на пол, сжавшись в клубочек.       Боль, которую она испытывает от многочисленных переломов, случившихся так быстро… наблюдая за её лицом, Чиса видит, что Каэде едва-едва балансирует, удерживая сознание. Во взгляде видна усталость и смирение — включилась защита — пытается укрыться в кокон своим талантом и волей — отработанный рефлекс. Но Чиса не даст ей сбежать от боли в спасительное забытье.       В руке появляется небольшое устройство — что-то навроде небольшого пульта с рычажком, один конец которого поднимается, а второй опускается при нажатии. Чиса переводит его в среднее положение.       Каэде замирает. Моргает, пока её взгляд проясняется. Она косится на свою руку — выглядит ужасно, хуже чем у мертвеца. Чиса снова садится на стол и болтает ногами. Каэде с трудом поднимает голову и смотрит на неё с немым вопросом.       Чиса наклоняется к ней, улыбаясь.       — Понравилось, Каэде-чан?       — Ты… конченная… — доносится сиплое снизу.       Смех.       — Музыка для моих ушей, особенно из твоих уст, Акамацу Каэде-сама.       — Что ты… сделала?..       — О, теперь мы наконец-то готовы дослушать мою лекцию? — Чиса, умиляясь, подставляет кулак под щёку.       Каэде молчит, видимо, уже смирившись со своей полной и абсолютной бесправностью.       — Как я уже много раз говорила, боль и наслаждение переходят друг в друга. Однако, что будет, Каэде-чан, если немного нарушить систему?       Чиса складывает и раскладывает пальцы веером, постукивая по пульту в руке. Каэде скашивает на него взгляд — она ещё не понимает, но, зная кое-чьи повадки, догадывается.       — Что будет, если абсолютную боль превратить в абсолютное удовольствие?       Каэде моргает. По телу проходит дрожь, пока лицо, до того бледное, становится и того белее. В её глазах отчётливо застывает мольба. «Нет… нет… нет…»       — Время сладких снов и стонов, Акамацу Каэде-чан.       Чиса переводит рычажок в нижнее положение.       Глаза Каэде закатываются, пока из горла вырывается звериный рёв-стон. Она выгибается дугой и дёргается, дёргается как в предсмертных конвульсиях. Невыносимая боль сменяется ещё более невыносимым удовольствием — и организм, сходя с ума, пытается выпустить этот поток наружу. Через множественные оргазмы, идущие друг за другом подряд.       Чиса смеётся. Смеётся. Смеётся искренним смехом садиста. Смеётся как художник, которому после многих тысячелетий и страданий наконец-то удаётся написать картину, которую он так хотел. Внизу образуется лужа — удовольствие вызывает безумие во всём организме, включая мочевой пузырь. И хотя центр находится в переломанной руке, экстаз слишком велик для человеческого тела. Даже для разума — кто-то неподготовленный мог бы уже превратиться в пускающего слюни идиота.       А Чиса наслаждается. Наслаждается своей маленькой победой чистого садизма.       Впрочем, кто сказал, что всё будет так просто?       Поэтому она даже радуется, когда Каэде замирает с закатанными глазами. Чиса наклоняется и проводит рукой — ноль реакции.       При этом её воспитанница даже в сознании и дышит. Чиса морщится от запаха, щёлкает и убирает результат некоторой излишней радости Каэде с пола и одежды — эстетика прежде всего, разумеется.       В руку ложится книжка, которая сама собой раскрывается на последней исписанной странице. Скашивает взгляд и бегает глазами по строчкам.       — Эй… Бакамацу.       Каэде моргнула, раскрыв веки. Она повернула голову налево — рядом сопела красная, сонная и уставшая новенькая, вжавшись ей в плечо.       — Тебе… понравилось?       Ах она… Ах она!..       Чиса открывает рот. Чёртова Акамацу Каэде!.. Чиса зло косится на неё — ты, значит, готовишься, продумываешь план, а эта… а эта злобная мелкая дрянь!..       Чиса пробегается ещё глазами по строчкам и скрипит зубами. Похоже, своими действиями она спровоцировала ответ иммунной системы — если это так можно назвать. Суть таланта Каэде в том, чтобы обнулять направленные на неё воздействия извне. Это абсолютный щит, который может выдержать любой удар. По итогу, когда разум достиг физического пика, этот щит и сработал, погрузив Каэде в эдакую кому. Или кататонический ступор — что ближе. Предчувствуя грозящее ей разрушение, она свернулась в абсолютный клубок, превратив невыносимое наслаждение в приятный-приятный сон.       Интересно, в обратную сторону оно работает?       Чиса переключает рычаг пульта и вглядывается в строки. О, да, ещё как — дыхание реальной Каэде учащается, на лбу сразу выступает пот. Теперь ей снятся худшие мгновения её жизни. В обратную сторону — снова приятности с Миу-чан. Так, нет, Каэде-чан, не заслужила — вот тебе нейтральное положение, твоя любимая пустота.       Чиса усаживается на столе по-турецки и скрещивает руки на себе.       Она стоит перед сложным выбором. Можно при помощи прав администратора вытащить Каэде из этого состояния, починить руку, перенастроить пульт и… начать всё сначала. Ибо её задача — показать Каэде отчаяние потери контроля — когда даже тело перестаёт быть тебе другом. Для этого она сделала кости не прочнее стекла!       Или же поразвлекаться со снами Каэде, пока та гуляет по стране наркотических трипов. Она бы даже могла полноценно проникнуть в сон Каэде. Но это безумство уровня полезть в чужой мир, владелец которого тебя не очень жалует, а у тебя нет админки — игры с сознанием и подсознанием могут плохо закончиться даже для неё, с её статусом бога.       Например, Миу-чан из сна Каэде высосет у неё удачу — и пиши пропало.       Чиса складывает пальцы концами вместе, образуя сферу. Напряжённо думает.       Игра идёт не по плану. Либо попытаться вернуть её в изначальное русло, либо отказаться, либо принять новые условия как должное.       Что из этого будет выгоднее всего для неё? Прикрывает веки.       Если задача — сломать Каэде — надо за ноги тащить её из кокона наружу. Перенастроить пульт, подключить фантазию и мучить. Мучить, пока Каэде, признав поражение, сама не погрузится в глубины саморазрушения.       Если задача — научить Каэде отчаянию — то пульт со снами подойдёт лучше. Просто включить положение боли и оставить в таком состоянии на сутки. Каэде прекрасно съест себя сама — особенно если Чиса ещё слегка подрегулирует чужие сны.       Если задача — показать Каэде, что Чиса может быть не только алчущим боли чудовищем — то тогда…       Надо дать ей самый сладкий и прекрасный сон из всех возможных. Чиса морщится — настолько это противно и мерзко её природе собственника. Разумеется — ведь Каэде будет сниться её сладкий-сладкий рай с Ирумой.       Чиса очень хочет второй или первый вариант. Потому что для третьего ей придётся наступить на горло себе, своей гордости, своим принципам и своей чести как королеве боли. И всё почему? Потому что чёртова Акамацу Каэде просто не может сломаться. Как только ты подводишь её к обрыву, она находит способ уцепиться — последний, невероятный, но находит. И по итогу уже ты летишь вниз, а не она.       Чиса наклоняется к Каэде, продолжающей валяться в стране своих сновидений.       — Я ненавижу тебя как никого в этом мире, Акамацу Каэде.       Щёлкает пальцем, давая руке срастись и возвращая кости к нормальной прочности. И затем, наконец, переключает пульт в положение «наслаждения».       — Будь ты проклята. Будь ты проклята.       Спрыгивает со стола и нежно берёт Каэде на руки. По её щекам бегут слёзы — даже не пытается сдерживаться — ради чего, действительно?       — Будь проклята ты и твоя возлюбленная. Вы обе.       Прижимает лицо к Каэде, и, не сдерживая себя, издаёт рёв.       Больно. Как же это всё больно.       И снова, проснувшись, Каэде чувствовала настолько сильное умиротворение. Покой, мир и… счастье. Ей снилось, как она и новенькая ездили в горы и катались на горных лыжах. А потом вместе сидели в горячем источнике и…       И там было ещё много чего, что она забыла, но что оставило на её сердце приятное ощущение. Она словно бы опять вернулась в счастливое детство до того страшного дня, и опять засыпала в мягкой кровати, убаюканная маминым поцелуем.       Наконец, Каэде раскрыла глаза и моргнула. Потолок… знакомый потолок. Такой же, как и прежде. Это её комната? Да, она.       Последнее, что осталось в памяти — она спустилась в какой-то стрёмный подвал вместе с Юкизоме. При попытке вспомнить больше утыкалась в стену, которая не поддавалась. Что это? Проделки Юкизоме? Что произошло?       Каэде оглянулась по сторонам. Юкизоме нигде не видно — даже удивительно. Уже привыкла, что её вездесущая ухмылка и рыжие пряди торчат из каждого чёртового угла. Даже странно, что она решила оставить её в покое. Что это, самопровозглашённый бог внезапно слёг с простудой?       Ей даже слегка не хватало язвительного тонкого голоса учительницы — он стал частью её жизни. Назойливой, но теперь, когда её нет, Каэде даже чувствовала себя одиноко. Совсем капельку. Чуть-чуть.       Она обошла номер — ну да, Юкизоме нигде не было. Реально заболела, что ли? Покосилась на настенные часы — девять часов вечера? Уже?       Когда она спускалась в подвал, было около часа дня. Где она провела столько времени? Проспала?       На ресепшене узнала, что Юкизоме-сама, де, заперлась у себя в номере и просила не беспокоить. Каэде сложила руки на груди и постучала мыском.       Происходило что-то странное. И она не понимала, что именно. Юкизоме вообще весь день какая-то не своя. Всё ещё очень злобная и невыносимая, но за всем этим проглядывало что-то ещё.       Каэде пошла к номеру учительницы и замерла перед дверью. Прислушалась, приложила ухо к двери. Ничего, ожидаемо. Постучала.       — Открыто.       Каэде моргнула — голос Юкизоме странный. Какой-то уж слишком усталый и сиплый. Распахнула дверь — на неё сразу дыхнуло ароматами. Сигареты, — ожидаемо — сраные цветы и… спирт? Да ещё так хорошо, будто кто-то устроил алкомарафон.       Ей открылось зрелище на Юкизоме, качающуюся в кресле. Вокруг — гора окурков, пепел, батареи бутылок спиртного — и очень крепкого. Абсент, водка, виски, ликёры…       Лицо усталое, даже постаревшее — у Каэде на язык попросилась ассоциация с пожелтевшим старым пергаментом. Что, чёрт возьми, произошло?       Чиса сонно смотрит на Каэде — о, пришла. Какая прелесть. Отпустило.       — Чего тебе?       Каэде медленно и даже робко проходит внутрь. Оглядывается, снова. Поднимает глаза и смотрит. Хм, ждёт её слов.       — Я слишком отвратительно трезвая, Каэде. Если у тебя нет никакого дела, — кивает на дверь. — Прошу. Оставь меня в покое.       — Что произошло?       Чиса лениво прикрывает глаза. Ну конечно, теперь, когда впервые за долгое время захотелось предоставить Каэде самой себе, она лезет к ней сама. Чёртова кошка — те самые твари, которых никогда не дозовёшься, когда они нужны, но когда ты им понадобился, то извольте.       — Ты провалилась, Каэде.       С таким же успехом, Чиса могла сказать, что она провалилась, или что игра оказалась неудачной. Каэде склоняет голову набок — «Что-то ты темнишь».       Чиса глубоко затягивается.       — Игра, которую я выбрала, не подошла.       Бровь Каэде поднимается. Кивает на ворох бутылок.       — И сенсей так разнервничалась всего лишь из-за какой-то игры?       — Да, — не моргнув глазом, врёт Чиса. — Видишь ли, я художник. И когда вместо шедевра получается чёрт-те что, даже я могу впасть, — смешки, — в депрессию.       Каэде внимательно смотрит на неё, вглядываясь в лицо. Наконец, медленно качает головой.       — Лжёшь.       — Почему же?       — Юкизоме-сенсей которую я знаю, навряд ли смогла бы довести до депрессии всего лишь какая-то простая неудача.       Чиса еле-еле удерживает контроль над лицом — хотя она отключила для себя опьянение, нервы у неё всё равно ни к чёрту.       — Нет, должно было случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы…       — Случилось. Молодец, отличная дедукция, возьми с кухни круассан.       Каэде сжимает кулаки, продолжая сверлить её взглядом.       — Сенсей, — требовательное.       Чиса прикрывает глаза.       — Что ты от меня хочешь, Каэде? — наконец звучит усталое. — Занятия окончены. Можешь идти спать, можешь смотреть телевизор — займи себя чем-нибудь без моего участия.       — Я хочу правды, Юкизоме.       Чиса моргает. Юкизоме? Вот это серьёзно — Каэде обращается к ней так раз в сто лет. Чиса снова ощущает, как её берут за галстук — некоторые вещи не меняются. Вот вообще. Поднимает взгляд. Каэде сверлит её взглядом.       — Что между нами произошло?       — А ты не боишься, Каэде-чан, что твоя госпожа разозлится на такое обращение?       В серьёзных глазах Каэде видна несгибаемая воля. Она фыркает.       — Тогда моя госпожа перестанет быть моей госпожой, — натягивает за галстук сильнее. — Это моё право, Юкизоме, знать, что произошло. Какого чёрта ты тут сидишь, как побитая собака? Какого чёрта весь день происходит? Что с тобой?       Ультиматумы. Ностальгия, однако.       — А тебе есть хоть какое-то дело до меня и моих чувств, Каэде-чан?       Чису душат, де-факто, но это и расслабляет. Боже, как иногда приятно побыть М — для разнообразия, конечно. Она всё-таки S и точка. Точка.       Каэде смотрит в глаза, закусив губу. Наконец, тяжело вздыхает и наклоняется ещё ниже.       — Представь себе, есть. Шах и мат, Юкизоме.       — Всего лишь шах, — лениво парирует та, нехотя вставая с кресла — Каэде, в свою очередь, отпускает галстук.       Чиса приводит свой внешний вид в порядок и поправляет воротник. Каэде скрещивает руки на груди, ожидая, пока она начнёт говорить.       — Хорошие сны тебе снились, верно, Каэде-чан?       Та моргает. Хмурится.       — А это тут при чём?       — Милые хорошие сны, Каэде-чан. Приятные — не правда ли?       Чиса вываливает язык наружу и тушит об него сигарету — тот успел покрыться язвами от такого обращения. Это больно, но и приятно. Всё как она и учила — боль — всего лишь такое же удовольствие, но доведённое до грани.       А ещё — отличное обезболивающее, когда ноет душа.       — Причём здесь мои сны? — пауза. Каэде скалится: — Отвечай!       — Как ты думаешь, Каэде-чан, почему я не имею отношения к твоему вчерашнему кошмару?       — Не уходи от ответа.       — А я и не ухожу. Просто, — облизывает губы, — иначе это не будет иметь смысла. Потому что ты мне не поверишь. Как и сегодня утром.       Рычание — Каэде раздражают эти словесные игры. Особенно когда она хочет простой и чёткий ответ. Берёт Чису за грудки — та не сопротивляется, отдавшись этой мимолётной потере контроля.       Видимо, она реально захмелела, вопреки, если позволяет делать с собой такое. Только вот захмелела от боли. Ну надо же…       — Видишь ли, всё дело в вопросе перспективы, Каэде-чан.       Та грубо её встряхивает, как игрушку, требуя продолжения. И Чиса его даёт:       — Ты видишь мир со своей точки зрения. В котором я — твоя мучительница, которой доставляет искреннее удовольствие страдания великой Акамацу Каэде.       — Ну и? — фыркает. — Мы об этом вроде уже говорили — пока ты меня не убедила в обратном.       Смех со стороны Чисы.       — А что если с моей перспективы всё немного иначе? Например, послать тебе вчерашний сон с Миу-чан — недопустимо.       — Это ещё почему?       — Ну, может быть потому, что я свято чту договоры? — руки Чисы обвивают руки Каэде. — Может быть потому, что я обещала — я обещала, что не трону тебя и твою возлюбленную?       Хватка Каэде ослабевает — она сомневается. Ядовитые слова точно плющ или дождевая вода находят малейшую дыру в броне, чтобы проникнуть внутрь.       — Не верю.       — Почему же?       — Потому что та Юкизоме, которую я знаю, сделает всё, чтобы добиться желаемого.       — Тогда вот тебе хороший вопрос: в чём моя цель?       Каэде моргает и замирает. Чиса высвобождает себя из её хватки и смотрит глаза в глаза, едва не касаясь её носом.       — Какова же моя цель, Акамацу Каэде? Действительно, ты права: я сделаю всё ради неё. Но какова она?       Каэде молчит. По взгляду видно, что напряжённо думает. Думает так, словно бы это важный экзамен, от которого зависит её жизнь. В её лиловых глазах вспыхивает озарение.       — Это ведь… из-за той Каэде? Это ведь из-за неё, да?       Чиса водит губами.       — Будем считать, восемьдесят баллов из ста, Акамацу-кун.       — Да или нет.       Рука Чисы ложится к Каэде чуть ниже шеи, не доходя до груди.       — Скажи, Каэде-чан. Ты не думала, что было бы, если бы твоя Миу-чан — твоя маленькая ненаглядная Миу-чан — выбрала не тебя? — пальцы сжимаются, впиваясь в кожу ногтями. — Представь. Твой мир, какой он есть. Точно такой же. Вот только твоя Миу-чан вместо того, чтобы любить тебя, выбрала кого-то ещё.       Чиса ощущает кожей, как замедляется дыхание Каэде. И как, напротив, учащается пульс — что не удалось даже смертельной опасности.       — Например, Эношиму Джунко.       Каэде сглатывает — она явно думала об этом, о да.       — Возможно, даже там, наверху, в реальном мире, — смешки, — они сейчас ве-есело проводят время. Пока ты, как последняя дура, ждёшь, сама не пойми чего.       — Юкизоме…       — Ой, прости, я же обещала не лезть, да? — грустная улыбка. — Так вот, Каэде-чан. Ты знаешь, ты веришь в то, что однажды твоя Миу-чан придёт за тобой — и ты её встретишь. Во всеоружии. Подготовленная. И у вас будет много-много времени — вечность — вместе.       Чиса видит, как на глазах Каэде наворачиваются слёзы — она не может сдерживаться, шумно дышит.       — Совсем как в твоём недавнем сне, верно? А теперь, давай немного перевернём перспективу. Вот я, Юкизоме Чиса. Я ждала Акамацу Каэде — я ждала её так долго, сколько не прожило ни одно живое существо на этом свете. Я ждала её — мою Каэде. И что я вижу? — лицо Чисы неподвижно, точно восковая маска. — Я вижу человека, который может воспринимать меня лишь как врага. Я вижу человека, которому важен лишь он сам и его ма-аленький рай с Миу-чан.       Глаза Каэде медленно расширяются, пока из них текут полоски слёз.       — Юкизоме?..       — И в котором нет места для меня. Представь себя на моём месте.       Чиса убирает руку и снова отряхивает свой костюм. Отходит к окну и смотрит на ночное небо — на котором даже нет луны — у неё не тот настрой сегодня.       — Почему?       — Что «почему», Каэде-чан?       — Я ведь… не она. Не ваша Каэде.       Чиса пожимает плечами.       — Помнишь, что я сказала тебе месяц назад? Мне нравится Каэде, — опускает слово «любая» — её могут не так понять. — Твои сладкие сны — результат игры. Эксперимент, который пошёл не по плану, вот и всё. Все улики на руках, старший детектив Секио. Проявите же свой недюжинный ум.       В руке Чисы возникает новая сигарета, уже запаленная — ей настолько хочется освободиться от этого тягостного чувства, что она даже не утруждается играми в реальность, просто берёт и курит.       И не сразу осознаёт, что к её руке, к ладони прикасаются. Хм? Лениво скашивает взгляд, чтобы заметить преклонившую колено Каэде, сжимающую её за руку и уставившуюся в пол.       — Что?       Она медленно подносит кисть тыльной стороной к губам и целует. Один раз, другой. Наконец, сжимает, и смотрит вверх. Её глаза все красные от слёз, такое интересное сочетание — лиловый с красным.       — Госпожа, — наконец звучит тихое. — Госпожа Юкизоме Чиса.       — Мне не нужна твоя жалость, Каэде.       Та сжимает руку. Сглатывает.       — Я не понимаю вас. Я не понимаю тебя. Я не знаю, почему ты делаешь то, что делаешь.       — Ну и?       Шумно сглатывает.       —…сибо.       Чиса поднимает бровь.       —…спасибо.       — Я ничего не сделала.       Каэде качает головой.       — Могла.       — Это всё, или ты хочешь сказать мне что-то ещё? — раздраженно произносит Чиса.       — Я хочу понять.       — Понять?       — Понять вас. Понять тебя, Юкизоме.       — Во мне нечего понимать.       Каэде качает головой.       — Тогда и во мне — тем более.       Молчание. Чиса тяжело вздыхает. Каэде сжимает её руку крепко-крепко, не отпускает.       — У тебя ведь есть твоя Миу-чан, Каэде. Зачем тебе я?       — Может быть, во мне есть место не только для неё? Я, — грустно улыбается, — жадная?       — И всегда была.       — Расскажите мне больше.       — О чём?       — О себе. О той Каэде. Почему вы… — сглатывает. — Такая?       Чиса молчит.       — …пожалуйста.       — Ты используешь запрещённые приёмы, Каэде-чан — даже чёрствая-чёрствая я может не выдержать.       — Тогда — не выдержи.       — Эй!       — Может быть, тогда я перестану видеть в тебе врага.       Чиса некоторое молчит, размышляя. Наконец, решает приоткрыть одну карту из множества — в качестве ответного подарка.       — У меня была не одна Каэде. После того как та, из моего мира, умерла. В этом пространстве множество миров, населённых самыми разными версиями тебя и меня. Параллельные реальности — можешь себе такое представить?       Каэде часто-часто моргает, пытаясь воспринять этот факт. Слабо кивает.       — И у меня было слишком много неудачного опыта. С тобой, — переламывает сигарету пополам и швыряет в стену. — На этом вечер историй окончен. Остальное — в другой раз.       Каэде некоторое время молчит, сжимая руку. На её лице видна работа мысли — разрозненные кусочки мозаики складываются в цельную картину. Наконец, подносит руку к губам и снова целует. Отстраняется и усмехается:       — Значит, ты настолько мной одержима, что преследовала меня в каждом мире, который находила, Юкизоме?       Чиса не отвечает, уставившись в окно. Это признание… не то, которое она бы хотела выдавать так легко. Это слабость, в которую можно воткнуть нож, и не один.       И это пугает Чису больше, чем что-либо другое.       — Я польщена, сенсей, — звучит глухой смех. Каэде молчит, поджав губы. Наконец произносит: — Посмотри мне в глаза, Юкизоме.       Чиса ощущает приказ — и, против воли, переводит взгляд на Каэде. Та смотрит на неё со всей серьёзностью.       — Тогда пообещай мне. Пообещай мне, что я буду твоей единственной Каэде.       Чиса собирается ответить что-то ядовитое, но осекается, заметив сталь в глазах Каэде.       — Я не хочу быть всего лишь ещё одной Каэде. Я хочу быть единственной.       — Тебе придётся сражаться с лучшими, Каэде-чан, — ухмыляется Чиса. Заметив, как мрачнеет взгляд Каэде, спешно добавляет: — Обещаю. Обещаю, что ты будешь моей последней Каэде.       — И единственной, — удовлетворённо кивает — в её лиловых глазах снова проклёвывается теплота.       Какая Каэде всё-таки Каэде.       — А тебе всё и сразу, Каэде-чан. И вообще, ты знаешь, как можно воспринять твою позу сейчас?       — О, и как же?       — Как прошение на секс у своей госпожи.       Каэде прикрывает глаза и смеётся.       — Тогда разрешите вам сделать приятно, госпожа Юкизоме.       — Наглая.       Чиса наклоняется и тянет Каэде за щеку — та даже особо не сопротивляется. Наконец, нехотя наклоняется и берёт свою единственную Каэде на руки.       — Тебе придётся очень хорошо поработать сегодня, Каэде-чан, — кивает на ворох бутылок. — У меня очень плохое настроение.       Та, не стесняясь, устраивается на руках — просится аналогия с невестой, которую тащат до алтаря.       — А я хорошо выспалась, сенсей.       Чиса наклоняется и целует Каэде в губы — она отвечает взаимностью.       — Что ж, будем считать, что я оставила тебя после уроков.       Каэде закатывает глаза.       — Слишком много болтаешь.       …глядя в знакомые лиловые глаза, Чиса думает о том, что она ебанулась. Но если это ради Каэде — почему бы не ебануться ещё? И ещё? И ещё.       Даже если за этим последует новая неудача.