The Moon

Baby You know I want a little taste, So let me take you all the way, You know you'll never be the same, One night You won't forget the rest of your life So come on over to the wild side Buckle up and, baby, hold on tight

      — Сегодня потренируешься без меня.       Чиса делает глоток горькой робусты. Если пить её не торопясь, как крепкий алкоголь, по чуть-чуть (а ещё закусывать чем-то сладким), то даже она может насладиться этим напитком — вопреки своей натуре, которая на дух не переносит слишком горькое и кислое. Она всегда была sweet girl, если задуматься.       Каэде сонно щурит глаза, сидя на кровати. Широко зевает и медленно кивает. Чиса не может отвести взгляда от неё, одетой в белую футболку и шорты, лохматой спросонья — одна светлая прядь смешно торчит посреди лба. Чиса изучает её будто впервые, водит глазами по оформившимся мышцам и фигуре, по этим волосам чужого, не красного цвета.       Она всегда любила нежных женственных девочек, и спортсменка у неё впервые. Отчасти это связано с её ремеслом: книги по криминалистике все как одна говорят, что маньяки, особенно насильники, всегда выбирают жертв заведомо слабее. Им, трусливым по натуре, страшнее всего факт возможного сопротивления жертвы. Тигр нападает со спины, пока его не видят, и один из способов защиты — надеть маску с нарисованными глазами. Чиса такая же — никогда не полезет в драку, не имея огневого перевеса. С Каэде за плечами сотни проб и ошибок, доскональное знание чуть ли не на субатомном уровне, и только с таким преимуществом она готова подступиться.        И даже в этом случае нельзя гарантировать победу.       Она…        Слабая.       После той ночи со вторжением в ней определённо что-то сломалось.       Она не сдерживает гнев, ибо знает, кому принадлежат сковавшие её цепи. Только один бог может сделать с ней такое — Королева. Наверняка её зверушке что-то ударило в голову — Миу-чан постоянно тянет геройствовать и кого-то спасать. Не считая того, что они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Чисе никогда не нравилось быть третьей, которая лишняя — а в их трио сбившихся вместе богов именно она чувствует себя не в своей тарелке. Не считая разные мелкие обиды между ней и Миу, которых за годы скопилось слишком много. Ну и то, что она порой просто самая настоящая неотёсанная грубиянка, а воспитывать её Королева запретила под страхом смерти.       Она отчётливо чувствует, как Каэде пропала из этого мира. В горле рождается самый настоящий рык, и Чиса с треском разрывает свои оковы. Не видит себя со стороны, но знает, что глаза алчут крови. Гнев так велик, что она меняет мир — они с Королевой связаны как слуга-хозяин.       В ноздри бьёт запах солёного моря, обжигает пылкое полуденное солнце. Пляж, но не в Японии, вон, какие пальмы покачиваются. Гавайи, Европа? В руке возникает нож. Подносит его к губам и произносит заветные слова.       Тот взмывает воздух, и, точно собака, некоторое время шарится по сторонам. Наконец, определившись, резко выстреливает пулей. Вскоре по направлению раздаётся душераздирающий крик.       Один шаг, и она там. Крики, паника, толпы людей, которые собрались вокруг шезлонгов.       — Я же говорила, что она нас найдёт! Жетон на бочку!       Чиса достаёт из кармана зажигалку и подходит к столпотворению.       — Прочь, — сухо бросает статистам.       Когда она чиркает кремнём, оттуда вырывается стена зелёного пламени — люди испаряются, а песок, белый, чистый, за секунды плавится и становится стеклом. Чиса спокойно идёт, не чувствуя ни жара, ничего.       Разумеется, сладкая парочка в порядке — зверушка отчаянно возится с плотным накачанным мужчиной, рыча и пытаясь ухватиться за ручку ножа, пока тот орудует во внутренностях жертвы как бешеная крыса. Целилась-то Чиса в Миу, и пока ей не отрежет голову… Однако чтобы вору удачи не повезло на живой щит? Да ещё и когда нападение ждали?       Королева салютует коктейлем.       — Утречка, Чиса-чан! Знаешь, а в тебе такой талант пропадает — это появление было на десять из десяти!       — Приятно видеть вас в добром здравии, госпожа.       — Ты как всегда холодна!       Чиса не сводит взгляда с Миу. Мышцы на руках зверушки аж вздулись от напряжения — разумеется, ведь это заклинание самой Королевы, созданное, чтобы игнорировать кое-чей проблемный талант.       — Миу-чан, — ласково говорит Чиса, щёлкая кремнём зажигалки. — Я ведь говорила тебе, что у меня есть кое-какое дело, в которое я не хочу, чтобы лезли посторонние?       Зверушка косится на Королеву — та достала ведро попкорна из ложбинки и теперь готовится наблюдать за шоу.       — Что я тебе тогда сказала? Ах, да, — Чиса улыбается. — Я сверну голову любому, кто попытается залезть в мой садик.       Но едва она собирается сжечь Миу вместе с живым щитом, то ощущает, что не может пошевелиться. Королева решила вмешаться? Скашивает взгляд. Та забрасывает в рот попкорн. Жуёт.       — Чиса-чан не забыла, на чью собственность она раззявила пасть?       — Госпожа, Миу нарушила наш договор.       — Да, нарушила. Миу-чан, зачем ты так сделала? Разве ты не знаешь, что так делать плохо?       Зверушка рычит что-то невнятное и матерное — нож продолжает бесноваться не хуже разъярённого вепря и всё норовит вырваться. Наконец, Миу, бешено сверкая глазами, смотрит на Чису.       — А что, я должна была оставить её на растерзание тебе?! После того, что ты сделала со всеми остальными Акамацу?!       — Это моё дело, что происходит в моём мире, — холодный ответ. — Я же не мешаю твоим играм с твоей госпожой. Кто будет сверху, кто кому сосёт, кто кого ебёт. Я же не врываюсь к вам в такие моменты.       — Я бы убила, — Королева кивает. — Без обид, Чис.       Миу же краснеет до кончиков волос и возмущённо открывает рот. Удостаивается взгляда от своей хозяйки, которая, не стесняясь, чешет себе грудь.       — Миу-чан, вот скажи мне, зачем ты к Чисе полезла? Опять подглядывать потянуло? Я думала, это пройденный этап наших отношений…       — Джунко!       — А вы не стройте из себя невинность, госпожа, вы ей помогали.       — Да, не стройте из себя… — хихикает. — Упс! Всего лишь мера предосторожности! Миу-чан всё равно бы поступила по-своему, а собирать её по кусочкам было бы таким зашкваром. Ты ж меры не знаешь, Чиса-чан. Тебе лишь дай девочку, моргнуть не успеешь, а ты её уже пустила на гербарий.       «Предательница!» — так и видно в глазах Миу. Королева же, не стесняясь, забрасывает ещё попкорна. Похоже, убить раз-другой зверушку не дадут — Чиса делает зарубку, что отомстит. Обязательно.       — Я накажу её за тебя, — серьёзно произносит Королева. — Поверь, ей будет больно, всё как ты любишь. Хочешь, потом предоставлю запись!       Миу от возмущения на мгновение выпускает рукоять ножа и, вся алая, набирает воздуха в грудь… Клинок замирает у самого горла, прежде чем медленно лечь в руку Королевы.       — Не учи меня древней магии, я была там, когда она писалась.       Чиса кривится.       — При всём уважении, госпожа, из вас Иисус как из меня монашка.       Смех. Королева молча швыряет нож в сторону — истаивает в воздухе. Ставит кулак под щёку.       — Чиса-чан, мне повторить, кто тут чья собственность?       Зверушка фыркает и показывает Чисе фак. Королева удостаивает хмурого взгляда и её:       — Миу-чан, не нарывайся. И почему с вами двумя всегда так сложно?       Ну разумеется — кто она тут? Всего лишь Юкизоме Чиса? Конечно, Миу-чан можно всё — например, наплевать на договор, который она заключила с Королевой, потому что это ради ненаглядной Миу-чан. Чису душит обида, практически детская. Двойные стандарты такие двойные, да? Королева на неё неодобрительно косится.       — Какая ты злая, Чиса-чан.       Именно поэтому свою искреннюю антипатию к Эношиме Джунко Чиса пронесла с самого первого мира. Они все одинаковы. Все до одной.       Некоторые вещи не меняются — друзей нет, есть деловые партнёры, которые соблюдают обязательства лишь пока им выгодно.       — Где. Моя. Каэде.       Зверушка усмехается.       — О, посмотрим, останется ли она твоей.       Чиса холодно смотрит на неё, прикидывая, как именно отомстит. И как это провернёт незаметно для Королевы. Она не против сделать ещё один гербарий.       — Миу-чан, не усугубляй.       — Но Джунко!       Чиса молчит в ожидании ответа. Королева нехотя вздыхает.       — Вот сколько я тебе говорила, что ко всему надо относиться проще?       Проще? К чему — к тому, что к тебе в спальню в любой момент могут завалиться посторонние?       — Считай, это мой подарок.       Она моргает. Подарок? От Королевы?       — Да. Это мой подарок тебе.       В её голове складываются логические цепочки. Что-то не сходится. Самое вероятное, они могли вывалить на Каэде ворох откровений — уж эти-то двое в курсе её вкусов и того, сколько Каэде лежат в земле. И как именно они туда попали. А эти две ещё могут и с доказательствами. Чиса очень грязно играет — это её стиль.       Но подарок? От Королевы?       — В каком месте?       — Поймёшь. Разве твоя госпожа хоть раз тебя обманывала?       Верить Джунко — дело гиблое. Конечно, Королева за долгие годы успела зарекомендовать себя как существо, к словам которого можно прислушиваться. До определённого предела.       — Тебе понравится.       — Сомневаюсь.       Королева многозначительно улыбается.       — Тебе бы чуть больше верить близким, Юкизоме-чан.       Чиса ничего не отвечает, прикрыв глаза. Верить можно только себе — и то с оговоркой. Близкие? Диалог между любыми существами состоит из лжи чуть более, чем полностью.       Издали доносится вой сирен — полиция.       — Мир?       Молчание.       — Только прибери за собой, ладно?       Чиса щёлкает пальцами, откатывая время и стирая следы своего воздействия. Наконец, бесследно исчезает, возвращаясь в номер.       Что-то в ней сломалось после той ночи. Даже спустя больше чем месяц — внутренний календарь подсказывает, что сейчас пятнадцатое июля — она не знает, что произошло с Каэде, где она была. Судя по остаткам логов — её переместило в рукодельную реальность. Но какую? Что она там увидела? Откуда следы крови — крови Каэде, хотя сама она не ранена, разве что слегка помята. И в ней самой что-то переменилось — помимо цвета волос. Чиса уже долго не может уловить, что именно.       Что точно важно — сломался замок внутри Чисы. Замок от потаённой двери. «Ты никогда не знала настоящую Каэде» незаметно переворачивает её мироздание.       Если понимать эти слова прямо — да, это её первый опыт с Каэде The Prime. Но если копаться во множестве миров, можно найти её копии — сломленные, нашедшие или не нашедшие свой путь, с Кируми или Ирумой. Так чем же конкретно эта так отличается от других? Или же смысл куда глубже — что она никогда по-настоящему не сближалась с Каэде? Что всё её знания и попытки — пыль перед лицом того настоящего?       Это злит, до скрипа в зубах — слишком напоминает её повторяющийся сценарий — ты хороша, вот только занимаешься не тем и не так. Она посвятила вечность попыткам сделать Каэде своей. И хотя она готова признать ошибки, её бесит такое небрежное обесцевание её страданий. Она прошла войну и ад — и только попробуй, Каэде, сказать, что это не имело смысла.       Тогда её существование в принципе не имеет смысла, как и она сама.       Однако что в ней точно сломалось — она больше не воспринимает эту Каэде как «Ещё одну». Как-то само собой она всё чаще останавливает взгляд и подмечает детали, характерные именно этой Каэде. Всё чаще в мыслях выделяет её как отдельную личность, чего удостоилась за годы только Амариллис.       А ещё она чувствует слабость. У Каэде всегда есть особенное место в её сердце, но это не мешало ей мучить или убивать их, одну за другой. Просто ещё одна Каэде — грустно, больно, обидно, но надо двигаться дальше. Сейчас же она переживает. Она на самом деле привязалась к этой Каэде, да? И если та умрёт или случайно сломается во время игры — Чисе будет очень больно.       И эта слабость недозволительна Юкизоме Чисе. Недозволительна королеве боли. Недозволительна рядом с Акамацу Каэде. Эта слабость её погубит.       Она не ничтожество, она больше не капризная, она… она слабая, мелкая, мерзкая — но она больше не та забитая глупая девчонка. Она заставит — заставит Каэде выбрать её. Любой ценой.       Акамацу Каэде — говоришь, ты не из тех Каэде, что бегут от своих проблем? Что ж, перчатка принята — Я, Юкизоме Чиса, буду тебе судьёй.       …хотя больше всего на свете ей хочется просто прижать Каэде к груди и расплакаться от счастья. Она выбрала её, несмотря на проделки Королевы. И это… таких подарков Чисе ещё никто не делал.       Спасибо тебе, Каэде.       Как же ей поступить по итогу? Что выбрать между сердцем и разумом? Ах, если бы у неё было всё время мира, чтобы решить эту дилемму!       Она встаёт с кресла и, нарушая правила и законы их маленького мира, идёт к Каэде. Та смотрит с подозрением и лёгким недоумением — ты чего, Юкизоме? Проблема в том, что Чиса сама не знает. Садится рядом на кровать, берёт Каэде за подбородок и разворачивает на себя.       — Мне надо кое-куда отойти. Побудешь без меня одна? — виновато улыбается.       — Да. Что-то случилось?       Действительно, что? Она настолько сошла с ума, что думает подарить этой Каэде кусочек своего сердца, и ей сейчас так страшно, что хочется кричать?       — Я хочу посетить одно памятное место и забрать оттуда одну вещицу.       Каэде заинтересованно поднимает бровь.       — Неужели вы не можете сделать это отсюда? Просто пожелать?       Чиса смеётся и качает головой.       — Дело в том, что я сама запечатала эту часть себя — у богов есть способы оберегать свою личность. Запомни, единственную ценность в этом мире имеет твой разум, Каэде. И если кто-то проникнет в него, как я в тебя со своей книжкой…       — Значит, это твоя слабость?       Чиса вздыхает. Прямолинейно, но да.       — Именно.       Каэде прищуривает глаза и долго-долго смотрит на неё лиловыми глазами. Кивает.       — Ты хочешь показать мне её?       Вздох. Чиса не может сказать это вслух. Каэде, впрочем, понимает без слов. Улыбается уголками рта.       — Я думаю, — Чиса поджимает губы. — Ты заслужила узнать обо мне побольше.       — Заслужила, и уже давно, сенсей, — фыркает. — Нечестно, что только вы копаетесь в моём прошлом и душевных ранах, я тоже хочу.       Чиса хихикает. Вот наглая, а.       — И я уже давно хочу понять тебя немного ближе.       Она сжимает руку Каэде — молчаливое «спасибо». Берёт её за голову и напоследок нежно целует в макушку.       — Не скучай без меня.       Горят огни витрин, по улицам идут люди, едут машины, облака, которые наполовину закрывают солнце. И кажется, что это обычный день обычного Токио. И он и есть — с той лишь разницей, что длится он уже несколько тысячелетий. И облака, люди, машины, здания и даже солнце столько же времени остаются неподвижны. Они бы покрылись слоем пыли, но в этом мире, где время и суть мироздания замерли, её не может образоваться. Как на фотографии — на вечной фотографии в виде огромной застывшей реальности.       Чиса могла бы преодолеть дорогу в один или два шага, но вместо этого, с удовольствием истинного мазохиста, она идёт как простой смертный, направляясь в то единственное место, которое её интересует — храм сломанной реальности. Хотя храм — громко сказано. Скромный алтарь, в котором она провела чёрт те знает сколько времени, медленно сходя с ума.       Чиса щёлкает пальцем. Слышен раскат грома вдалеке — хотя реальность и сломана, она как бог спокойно может заставить её работать. Небо стремительно чернеет, в вышине видны вспышки. Наконец, с неба начинают падать хлопья — серый пепел и сажа. Чиса останавливается и подставляет лицо. Она буквально наслаждается этим чувством пепельного дождя.       Как это прекрасно.       И вот весь этот чистый и блестящий город вместе с его обитателями становится серым и грязным. Дома покрываются копотью и мгновенно стареют. Раз этот мир не покрылся пылью за годы её отсутствия, она сделает это сама. Буря набирает силу — деревья, трава и люди дрожает под воем пепельного ветра. Он стучится в дома, в двери, проносится по остаткам мёртвого но немёртвого мира.       Типовой живой комплекс — каких много —  однако ей нужен именно он и квартира в нём. Чиса облизывает губы в пепле. Горько. Горько — как та самая робуста.       Тянет ручку и легко входит внутрь. Прикрывает дверь, щёлкает пальцем, убирая пепел. За окном вспышка — яркая и разветвлённая, точно причудливый корень. Гром. По стеклу начинают бить капли дождя.       Чиса проходит внутрь однушки — такой, в которой согласится жить или человек не очень обеспеченный или студент. Довольно типовая.       — Я вернулась, Амариллис-чан.       На кровати с пустым видом, точно кукла, сидит девушка с ярко красными волосами и лиловыми глазами. Одетая как невеста, она ничего не отвечает и не двигается. Чиса разувается, медленно идёт к ней. Садится напротив, сбоку.       — Рада меня видеть, Ами-чан? — смеётся. — А, ты как всегда. Да, да, я помню, как тебя зовут, не куксись.       Ложится на кровать и располагает девушку рядом. Прижимается носом к её груди и шумно вдыхает.       — Я так по тебе соскучилась, Каэде. А ты рада меня видеть? — поднимает взгляд и заглядывает в глаза. — Ну не начинай. Где была, там была. Я ведь тебе говорила, — сглатывает, — я пытаюсь жить настоящим и двигаться вперёд.       Некоторое время выдерживает паузу, а потом взрывается от хохота.       — Да, действительно. Мне интересно — наши с тобой отношения — это некрофилия или куклоёбство? — резко хмурится. — Эй, а это было обидно, Ами-чан.       Её руки лезут под платье и начинают нежно-нежно водить по неподвижному телу. Мягко касаются тёплой, но уже неотзывчивой груди, скользят по соскам, по пупку, идут вниз…       Чиса берёт её за щеку и нежно-нежно проводит по ней.       — Знаешь, возможно, я действительно застряла в прошлом. — грустно улыбается. — И ты, такая как ты есть — это всё, что я заслуживаю. Наказание за руки, полные крови — если над этим миром действительно властен кто-то ещё, кроме бесчувственных цифр и системы.       Чиса садится поверх тела и смотрит в бесчувственные лиловые глаза.       — Я тебе не рассказывала, но мы встретились с тобой изначальной — представляешь? Я встретилась с источником всех Каэде во всех мирах, — смеётся. — О, нет, поверь, для тебя у меня всегда особое место внутри, которое никто никогда…       Она хочет сказать «не займёт», но сама себя обрывает. Ведь это значит, что она до сих пор живёт лишь этой, первой Каэде, хотя сама же исколесила множество миров, пытаясь найти ей замену. Несправедливо получается — как можно говорить о верности, когда ты сам отчаянно ищешь такую же?       Это слишком напоминает того человека и его клятвы — все насквозь лживые. А Чиса поклялась своему чёрному-чёрному сердцу — пусть она обманывает и манипулирует, но она никогда не уподобится этой похотливой твари. Хотя настолько ли они сейчас отличаются, спустя годы?       Чиса догадывается, что единственное, о чём бы могла попросить Амариллис, если бы могла говорить — «Отпусти меня». Королева, исследуя мир, прямо сказала: он вполне себе рабочий и его можно запустить, но для этого нужно удалить из него источник логической ошибки — Каэде, на которой она сейчас сидит и с которой разговаривает.       И Чиса бы рада отпустить. Вот сразу, как только найдёт ту единственную. Но сколько бы она ни пыталась, она не смогла повторить того, что вышло тогда, в том самом первом мире. Возможно, он не лучший, да и сама она была очень глупой, самовлюблённой и наивной. Королева боли, да. С какой иронией она смотрит на себя ту, неоперившегося птенца.       — Скажи, я плохой человек, Каэде?       Даже с закрытыми глазами она наяву слышит это язвительное «очень».       — Спасибо. Я знаю.       По щекам стекают слёзы, она даже не пытается их стереть.       — Но знаешь, мне кажется, что я влюбилась.       Нежно гладит грудь Каэде. Мнёт её, с наслаждением.       — И мне страшно, Ами-чан. Мне страшно, пауза, смех. — Да, да, смейся, смейся. Даже твоя великая сенсей боится очень многих вещей, — сглатывает. — Мне страшно, что со мной будет, Каэде. Что будет, когда даже это обещание обернётся очередным расставанием и неудачей, — прикрывает глаза. — Я так устала от всего этого. И сейчас, когда я ближе всего к своей цели, мне страшнее всего. А что если она разочаруется во мне? А что если несмотря на все усилия она выберет не меня? А что если…       Шумно дышит. Давится — то ли воздухом, то ли слезами. Каэде на кровати остаётся всё такой неподвижной и безучастной.       — Прости. Я опять плачусь на тебе, да, так жалко? — наклоняется и целует в губы. — Я обещаю, что отпущу тебя. Обещаю, Ами-чан. Просто подожди ещё чуть-чуть, ладно? — кладёт руку на солнечное сплетение. — И я хочу взять кое-что своё, ладно?       Новая вспышка и удар грома. Рука Чисы одним рывком пробивает плоть девушки, точно не пальцами, а ножами или скальпелями. Извлекает на свет заляпанную кровью книгу. Щёлкает, убирая следы крови и заставляя рану закрыться.       Это гримуар. Её книга памяти. Её прошлое.       Прикасаясь к ней, ощущает, как текут потоки энергии — она давно не обновляла его, и теперь он это делает сам, заполняя новые страницы её жизнью.       Закрывает глаза, концентрируясь на том, что она хочет.       Отдай мне то, что однажды было уничтожено       Книга окутывается ярким синим сиянием. На руки ложится старая толстая тетрадь. Буквально возникает в воздухе, сначала как чёрный пепел и сажа, а потом, сгорая обратно, снова становится исписанными страницами.       Даже бог не хочет помнить всё. Особенно бог. И, снимая печать с воспоминаний, Чиса осознаёт, что ставит на кон нечто большее, чем просто свою гордость.       Она рискует собой и своей сущностью.       Мяч взмывает в небо и красиво летит по параболе — Чиса издали наблюдает и хмыкает. Щёлкает и меняет одежду на ходу, пока подходит к ограждению. На этот раз выбор падает на что-то офисное или из делового дресс-кода — белая блузка, заправленная в чёрную юбку с плотным поясом из кожи, напоминающим мужской. Верхние пуговицы расстёгнуты, давая хороший намёк на декольте. На ногах — туфли на шпильках. Волосам свободно ложатся рыжим водопадом. Немного косметики, особый акцент на губах, они кроваво-алые. Но этого мало, добавляет ещё одну деталь — лично для Каэде, раз ей так нравится душить за галстук. Портупея — на шее появляется чёрный ошейник, от которого тянутся три ремня. К центральному ведут несколько рядов чёрных цепочек, спускаясь вниз только ли аккуратной лесенкой, то ли грудиной, к которой тянутся тонкие металлические рёбра, опоясывая грудь и под грудью. Она очень kinky. Кому-то это должно сделать очень хорошо.        Каэде, вся потная, замирает, прежде чем оборачивается — хм, почувствовала её присутствие? Любопытно — она собиралась сделать сюрприз и подкрасться сзади. Растёт девочка, растёт.       Некоторое время Каэде пялится на неё, точно бы не до конца узнавая. Ну, Чиса выглядит как типичная развратная секретарша — не считая портупеи, которая превращает это всё в какой-то очень извращённый отыгрыш.       — Как позанималась, Каэде-чан?       Она моргает, а после сглатывает. О, смутила её, немного.       — Хорошо, сенсей.       — Вот и ладно! — хлопает в ладоши. — Я бы погоняла тебя ещё часик-другой, но у меня другие планы. Так что приводи себя в порядок, и я жду тебя в своей комнате.       Напоследок Чиса играет бровями и, галантно развернувшись на каблуках, идёт в сторону отеля.       — Сенсей!       Оборачивается. Хотя Каэде и выглядит спокойной, Чиса чувствует аромат любопытства — что-то такое есть в лиловых глазах, какие-то искорки.       — А вы…       И замирает в ожидании ответа. Пожалуй, кое-что общее у них есть — или набрались друг от друга за эти три месяца? Никогда не понимаешь, где заканчиваются одни границы и начинаются другие.       — Да, Каэде-чан. У меня есть кое-что для тебя.       Губы Каэде расплываются в улыбке — очень незаметной, буквально уголками рта, но Чиса прекрасно видит это — сказывается опыт.       К потолку тянется сизый дым. Чиса качается в кресле. Её зелёные глаза рассеянно смотрят куда-то в никуда. Делает глубокие затяжки и шумно выдыхает. Грудь вздымается вверх и вниз, чёрные цепи покачиваются и изредка позванивают. За окном сумрачно из-за облаков. Игра полутени, задумчивое лицо Чисы, освященное тлеющим огоньком сигареты…       Стук снаружи. Дверь распахивается со скрипом.       …это первое, что видит Каэде, войдя в помещение. Чих — она чешет нос и недовольно косится на цветы. Медленно подходит к креслу и складывает руки на груди. Постукивает мыском. Изучает Юкизоме, неизбежно задерживаясь на портупее, которая её гипнотизирует.       Юкизоме поднимает взгляд — рассеянный, даже пьяный. Легонько кивает, хлопает по колену. Каэде присаживается и по-хозяйски прижимается. Юкизоме всегда холодная — руки, ноги, даже тело. Тепло не задерживается в ней как в полуразвалившемся доме с кучей щелей.       Каэде изучающе смотрит на чёрные цепи на белой блузке Юкизоме, аккуратно тянется и касается к ним. Проводит подушечками, ощупывает центральный ремень, идя вверх. Наконец, поднимает глаза и встречается взглядами с Юкизоме. Показывает два сложенных вместе пальца и дожидается кивка. Забирает сигарету. В этот момент Юкизоме притягивает её к себе и накрывает губы леденящим поцелуем — они у неё тоже почему-то холодные. Каэде даже не перемазывается в алой помаде.       Они отстраняются, и Каэде затягивается, ощущая как по ней гуляют чужие пальцы. Нежные, но и грубые: не в силах выбрать что-то одно, они то ласково гладят, то, напротив, неприятно сжимают, впиваясь белыми ногтями в кожу. В какой-то момент Каэде это надоедает, и она ловит руки и сжимает сама. Слышен смех Юкизоме.       Она смеётся часто. Иногда издевательски-ласково, иногда — холодно и формально. Чаще — зловеще, предвкушая. Или же, как сейчас — фальшиво, пряча невысказанную фразу или эмоцию. Сегодня весь смех Юкизоме такой — неискренний, вымученный.       Молчание. Каэде сжимает чужую руку, пока отряхивает пепел, чувствуя головокружение — ядовитый дым обжигает нёбо, горло и лёгкие. И это приятно.       Юкизоме мягко забирает сигарету обратно и шумно-шумно затягивается.       — Сенсей, — звучит то ли требовательное, то ли вопросительное.       Рука Юкизоме выворачивается из захвата и теперь сжимает конечность Каэде.       — Что такое Юкизоме Чиса, Каэде?       Моргает. Медленно поворачивает голову — Юкизоме смотрит куда-то в сторону. И обращает внимание только тогда, когда замечает взгляд. Зелёные глаза Юкизоме в полумраке помещения чуть блестят, как у кошки. Прищуриваются.       Каэде пожимает плечами.       — Вы не тому задаёте этот вопрос, сенсей.       Уголки губ расходятся в улыбке — очень вымученной, неискренней.       — Действительно, о чём это я. А если так — что такое Акамацу Каэде?       Каэде отворачивается и поудобнее устраивается на Юкизоме. Рука учительницы дразняще скользит вниз и устраивается на внутренней части бедра. И ничего не делает, просто лежит, уперевшись ногтями в ткань джинс.       — А вы разве не знаете?       — Как ты сама сказала — не знаю. Вот я и думаю — а что это значит — быть Каэде…       Каэде фыркает, ощущая макушкой дыхание под мерный скрип качалки. Этот вопрос не имеет смысла. Этот разговор не имеет смысла. Юкизоме тянет время — но зачем?       Каэде снова ловит её за руку — за ту самую, которая на бедре.       — Вы сказали, у вас что-то есть для меня, сенсей.       — Какая ты нетерпеливая, Каэде-чан. Тебя не учили, что немного ожидания разжигает желание?       — Я люблю быстро и по-деловому, сенсей.       — Какая же ты всё-таки, — её окутывает облаком ядовитого дыма, — капризная.       Каэде фыркает. Это кто ещё тут капризный?       — Скажи, ты никогда не думала снова сесть за фортепиано?       Она не знает, как ощущается выстрел из пистолета, но вопрос Юкизоме выглядит именно так: резкая боль, которая так же утихает, оставляя с тупой растерянностью наедине.       Каэде молчит и не реагирует. Рука Юкизоме на бедре перемещается выше — теперь её обнимают на уровне живота всё те же холодные-холодные пальцы.       — Давай перефразирую: хотела бы ты снова играть, Каэде?       —…в этом нет смысла, — наконец звучит короткое и горькое. — Та Каэде, которой это было нужно, уже нет. А я не она, как бы вы мне ни пытались доказать обратное, сенсей.       Чувствует прикосновение к голове — Юкизоме наклонилась к ней. Касается губами макушки, с жадностью втягивая воздух.       Сигарета отправляется в бок, где истаивает в воздухе.       — А если я этого захочу — сыграешь для меня?       Недоброе предчувствие, холодное, точно прикосновение шинигами, окутывает Каэде.       — Я знаю только одну композицию, сенсей. И я сыграю её только для одного человека.       — Я должна была попытаться? — неловкий смех. — Но я думала о том, что почему бы нам не разнообразить досуг? Твоя мелодия всё равно останется твоей, но для меня ты сыграешь что-нибудь другое. Как тебе такое, Каэде-чан?       Каэде пожимает плечами. Она не чувствует ничего, и, наверное, так и должно быть.       — Твоей сенсей было бы очень приятно…       Юкизоме опять всё сводит к бесполезной стрекотне. У неё есть такая черта: когда нервничает, то начинает говорить много, не затыкаясь.       И это подозрительно. Как будто Юкизоме чего-то боится, но не хочет в этом признаваться. Каэде ощущает лёгкое беспокойство.       Дыхание Юкизоме обжигает. Как наркоман, она снова и снова вдыхает аромат волос Каэде. Она кладёт руки поверх рук Юкизоме и требовательно сжимает их.       — Сенсей, вы ради этого меня позвали и уходили из этого мира?       Она чувствует, как от этой фразы сердце Юкизоме начинает биться быстрее.       Наконец Юкизоме вздыхает.       — Нет, не ради этого. Ну так что, сыграешь для меня?       Раздражение продолжает копиться.       — Если захочу.       На этот раз молчание длится уж слишком долго — да и руки Юкизоме обмякли и расслабились. Каэде оборачивается — её зелёные глаза подёрнуты пеленой. Она вспоминает что-то — её губы сами собой шевелятся. Каэде бы с удовольствием прочитала по ним, если бы могла. Из зелёного глаза Юкизоме катится слеза. Каэде моргает. Медленно, подносит руку и протирает влагу.       — Сенсей?       — Если захочу.       — Сенсей?       Юкизоме не отвечает, но Каэде чувствует, как её телу передаётся чужая дрожь. Больше всего Юкизоме сейчас напоминает пакет, набитый продуктами — он расходится швами, видны дырки, ручки норовят оборваться, но какими-то молитвами он всё ещё держится. Вот и Юкизоме — она хочет порваться, но не может.       И так же резко она успокаивается. Поднимает пустые зелёные глаза без намёка эмоций.       — Прости, что заждалась меня, Каэде-чан.       И от этих слов веет холодом потустороннего мира.       Чиса улыбается, вглядываясь в большие-большие глаза Каэде.       — Каэде-чан, не могла бы встать?       Та заторможенно кивает, медленно сползает с кресла и встаёт. Чиса фыркает — вот вроде немного весит, а всё равно тяжелёнькая. А ещё, по мере тренировок, становится острой и угловатой. Как воткнёт локоть, так и останется синяк потом.       Чиса лениво поднимается с кресла и отряхивает одежду, которую уже успели помять в процессе. Можно убрать складки, но лень. И не до того.       Каэде не сводит с неё взгляда, ожидая. Чиса кладёт руку на сердце и отвешивает поклон.       — Что ж, Акамацу Каэде. Довольно томить почтенную публику ожиданием. Have a nice, nice dream…       И, прежде чем Каэде успевает что-то сказать или сделать, Чиса щёлкает пальцами, погружая помещение в непроглядный мрак.       Каэде открывает глаза и шумно дышит. Это её комната — однушка. На тумбочке всё так же стоит порванный заяц — не копия, не параллельный мир. Что-то не так с одеждой. На ней платье — розовое платье Каны. Само по себе это ещё ничего не значит, но на уже душе скребутся кошки. Противно, с когтями. Юкизоме что-то задумала — и Каэде это уже не нравится.       Усаживается на попу и изучает комнату — да, такая же, как она её и помнит, до каждой мелкой детали, трещинки и пылинки. Даже заяц всё с тем же молчаливым осуждением смотрит на неё и её жизнь, сверкая порванной шеей.       За окном не видно ни зги. Даже больше — свет потолочной лампы, попадая на стекло, отражает только космическую черноту. Слышно женский смех — тихий, звонкий и омерзительный. Она вертит головой, пытаясь понять источник. Скалится.       — Сенсей, я думала у вас получше со вкусом, — говорит в пустоту. Вдруг ей ответят?       Но ничего. Тишина. Настолько оглушительная, что Каэде отчётливо слышит дыхание и стук собственного сердца. Никого — только ожидание и шепотки. Да, шепотки — кто-то о чём-то переговаривается, очень активно.       Юкизоме что, решила засунуть её в сраный фильм ужасов? Раздражение нарастает, как до уха доносятся тяжёлые шаги. И почему-то они кажутся знакомыми — по телу бегут мурашки. Чем громче и ближе, тем больше дрожат её руки — усилием воли она говорит им прекратить, но не может. Слышен скрип открывающейся входной двери. Петли скрипят, противно, так, будто их лет двести не смазывали. Каэде оборачивается.       — Мисаки, я вернулся.       Этот голос. Эти интонации. Юкизоме, она!..       На пороге стоит поношенный жизнью мужчина — ассоциация с дырявыми носками, уже выцветшими, но которые по какой-то причине всё ещё надевают. Высокий, в меру широкий, с коротким ёжиком русых волос, он знакомо дымит ядовитой сигаретой — Каэде вспоминает, как озарение, почему у неё и табака такие особые отношения. Она не ненавидит его, не обожает, но её тянет — точно так же, как её всегда тянуло к опасным людям.       Мужчина одет в серый пиджак, такого же цвета брюки, рубашку и галстук — бордово-малиновый, всегда казался безвкусицей. Чешет щетину под подбородком. То же самое лицо, с мягкими и гладкими чертами, в меру мужественное, с морщинами —  портрет, который она нарисует даже с закрытыми глазами.       — Значит вот ты как, Юкизоме…       В глазах отца полыхает знакомый огонёк похоти. Есть что-то и незнакомое — что-то, что она видела на только лицах настоящих безумцев.       — О, принарядилась для меня, Мисаки? Тебе идёт.       — Пошёл. Нахуй.       Неизвестно, к кому она больше обращается в этот момент — к нему или Юкизоме, которая в очередной раз поёт старую песню на новый лад.       Каэде злится — не столько на ситуацию, сколько на Юкизоме. «Вы действительно считаете, сенсей, что это то, что мне надо?» — говорит она в мыслях так громко, как может — всё равно учительница сидит где-то за ширмой и подглядывает в свою сраную книжку.       Отец смеётся — ему нравится её грубость.       — Смотрю, ты сегодня не в настроении, Мисаки-чан?       Каэде рывком поднимается с кровати и идёт к двери — она не собирается играть по правилам Юкизоме, что бы та ни задумала. Да, это именно оно — её очень знакомо хватают за руку.       — Куда-то спешишь, Мисаки-чан?       Голос звучит похоже, но иначе — обычно он извинялся, говорил, что любит её, пытался быть джентльменом — если есть что-то джентльменское в том, чтобы двенадцать лет подряд сношать свою несовершеннолетнюю дочь.       Он не нравится Каэде. В его поведении и виде есть что-то неуловимо и преступно знакомое от кое-кого другого. И поэтому она не думает дважды, целя коленом под пах. Платье путается и норовит мешаться, но она ухитряется попасть. Отец, промычав что-то невнятное, хватается за драгоценное место и скрючивается пополам.        Каэде бежит к двери и дёргает ручку на себя — не поддаётся. Один раз, другой — вам там весело, сенсей? Но едва дверь распахивается — он всё-таки существует, мир за окном — как вокруг шеи обматывается какой-то шнур и с силой затягивается. Каэде пытается вырваться наружу, к спасению, но её дёргают назад, с силой — у неё перехватывает дыхание. Она кашляет, ощущая боль, а дверь с самым издевательским образом захлопывается обратно. Каэде бы и рада что-то сделать, но не может. Кажется, её душат-держат при помощи галстука, используя его вместо удавки.       Задыхается, пока её грубо тащат к кровати за шею, а после швыряют, как мешок с рисом. Каэде шумно, с хрипом, втягивает воздух, которого так не хватало. На глазах сами собой выступают слёзы, и она поднимает взгляд.       Человек, который стоит над ней, всё ещё её отец. Или же он выглядит так — в духе издевательств Юкизоме. Каэде уже хочет проорать во всё горло, что она думает о таких испытаниях, как мужчина сжимает кулак и бьёт её в живот. В полную силу.       Кажется, когда ей сломали ногу, было не настолько больно. Вполне сопоставимо с прощальным подарком Анжи. У Каэде перехватывает дыхание, снова, а слова застревают в горле. Краем глаза видит, как кулак заносят во второй раз. Лицо перекошено гневом — Каэде и не думала, что её отец может скорчить такую зверскую рожу. А ещё он не врал, когда говорил, что был с ней нежен — Юкизоме наглядно демонстрирует ей эту разницу.       Тело покрывает град ударов — лицо, руки, ноги, живот — на ней не остаётся живого места. С ней обращаются как с куклой или как с боксёрской грушей. Каэде пытается закрыться, зажаться — плакать, умолять о пощаде и просить прощения бессмысленно — хотя боль на самом деле адская. Она снова чувствует незримую руку Юкизоме — места выбираются слишком специфические — там, где будет чувствительно, но не смертельно.       Наконец, исчерпав запал ярости, он поднимает её за волосы.       — Моя Мисаки-чан будет меня слушаться, верно?       Теперь он напоминает психа из фильмов ужасов — наверняка где-то там, в голове, он воспринимает её как мать. У неё едва находятся силы кивнуть — лучшая стратегия с такими людьми. Это всегда работало с её отцом, и, вероятно, сработает с Юкизоме и порождением её больного рассудка.       Его хер утыкается Каэде в лицо. Она тупо смотрит, чувствуя себя пьяной. Он грубо берёт её за щёки и давит, намекая. И, едва она приоткрывает рот, проникает ей до горла одним рывком.       Далеко не первый раз для неё, и каждый оставлял во рту этот невыносимый вкус похоти, хотя в чём-то этот похожий на её отца, урод превзошёл всех. Ни капли не беспокоясь о том, что ей нужно дышать, он просто толкает ей так сильно и глубоко, словно надеется, что она по итогу проглотит до желудка. Каэде едва-едва держится, ощущая сильнейший рвотный позыв. Горло саднит и горит так, словно бы по нему прошлись наждачной бумагой. Головокружение от недостатка воздуха, опьянение от боли — тянет живот.       Каэде не чувствует ни вкуса, ни злости — ничего кроме молчаливого смирения и пустоты. Даже не может думать — мысль замирает между фрикциями, пока этот урод, держит её за голову и насаживает всё быстрее и сильнее. И, наконец, достигает пика.       — Будь умницей, Мисаки!       Когда он вытаскивает наружу, из её рта вытекает кроваво-белая жижа, сама собой — она просто не может. Краем глаза видит, что его хуй снова поднимается, как ни в чём не бывало. Значит, это твой план, Юкизоме?..       Её грубо переворачивают на живот, ставят раком, а после вгоняют во влагалище — без прелюдий, без нежности, чисто на животной страсти.       Каэде просто надеется, что Юкизоме придумала себе стоп-слово, потому что она бы от него не отказалась.       Она едва может стоять на коленях, пока урод молотит своей дубиной туда-сюда, не заботясь о её наслаждении. И она ничего не чувствует — кроме тупой боли и раздражения, по мере того, как он наращивает темп. Это всё, Юкизоме, или удивишь чем-то е…       Её снова берут за горло. Если что и выдаёт почерк Юкизоме, то это искренняя любовь к асфиксии. Интересно, со своими Каэде она тоже такое практиковала?       Времени на мысли не остаётся, по мере того, как голову снова окутывает туман бездыханности. Инстинктивно она начинает двигать губами, как рыба, пытаясь поймать хоть кусочек, хоть маленькую частичку возду…       И в этот момент звучит крещендо — как её мозг в таком сраном состоянии вспомнил это слово? — он дёргается, наконец отпускает горло и вытаскивает хуй наружу.       Каэде обмякает на заляпанных простынях. Её взгляд находит зайца, который всё ещё смотрит на происходящее.       — Теперь ты поняла, что меня надо слушаться, Мисаки?       Каэде думает только об одном: иди нахуй, Юкизоме.       — Я сказала, вы поняли меня, Акамацу-сан?       Каэде моргает. Вместо тёплой и мокрой постели она лежит на холодном бетонном полу. А ещё у неё связаны руки и ноги — это, вроде, кинбаку? Ну и конечно она раздета догола.       Вот только боль от ударов, горящие лёгкие и чувство тошноты никуда не делись. Каэде чувствует лёгкую панику — если Юкизоме придумала стоп-слово, самое время намекнуть на него сейчас. Кое-как поднимает глаза, чтобы встретиться со знакомыми блекло-зелёными глазами. Холодными, точно айсберг. Изучающими.       Освящённая пламенем открытой печи, перед ней стоит Кируми. В руке она держит продолговатый предмет, опущенный одним концом в раскалённую массу.       — Кируми? — доносится хриплое и слабое от Каэде.       Она прикрывает глаза, обозначая согласие. У Каэде рождается новое, но очень чёткое предчувствие: стоп-слова в этой игре не предусмотрено. Юкизоме будет ломать её либо пока ей не надоест, либо пока она не треснет. И Каэде очень хотела бы знать, зачем.       — Я недовольна вами, Акамацу-сан.       А ещё было бы неплохо заранее знать сценарий до того, как засунуть её в эти сраные постановки. Да, сенсей?       Каэде пытается пошевелиться, но верёвки завязаны намертво — проще отпилить запястья и ступни, чем высвободиться. Хочется ответить что-то остроумное, но вместо этого она заходится кашлем.       — И поэтому вы заслужили наказание.       Кируми вытаскивает конец — он тоже горит оранжевым светом, сверкая в помещении этого подвала или подсобки. Но в кофейне точно не было доменной или какой там печи. Каэде вглядывается в светящийся конец — похоже, штука для клеймения рабов и скота. А ещё она имеет форму кандзи. Прямоугольник вверху, по краям две вертикальные палки, к ним ещё палки. Tsumi? Грех?       И раньше, чем Каэде успевает пискнуть, она ощущает жар между лопаток. У них уже были игры с огоньком, парочка даже по её желанию, но Кируми всегда была аккуратна и не позволяла себе лишнего — Кируми в версии Юкизоме же задалась идеей повторить чёрное месиво — отметину на спине той копии Каэде.       Интересно, кому из них пришлось по итогу больнее? Потому что Каэде чувствует, что её хвалённой выдержки хватает надолго — но не настолько, чтобы сдерживаться, когда тебя буквально клеймят как скот.       Кируми выглядит абсолютно безучастной, как и всегда, профессиональной. Сравнивая её с Юкизоме, Каэде бы сказала, что учительница пусть и вовлечена в процесс не меньше, куда откровеннее показывает, насколько ей нравятся унижение и боль — буквально ими упивается.       Каэде едва сдерживает слёзы, когда Кируми убирает клеймо обратно в печь. Каэде трясёт, как в лихорадке. Она не боится боли самой по себе, но её боится тело. Естественная реакция, над которой даже она не властна. Каэде хочет — всем сердцем хочет — продемонстрировать Юкизоме полное безразличие к пыткам и испытаниям — хотя бы ради того, чтобы позлить — но не может.       Боль медленно, но верно подтачивает волю. По капле, в стиле Юкизоме.       Каэде сбивается со счёта, сколько раз эта чёртова кочерга касается её кожи, когда срывается на крик. Она буквально плачет, она ревёт, она умоляет — не словами, взглядом, мыслями, чтобы Юкизоме вспомнила про стоп-слово. Пожалуйста? Пожалуйста?       Однако вместо этого Кируми деловито переворачивает её на спину и снова идёт за клеймом. На руках у неё жаропрочные рукавицы, из-под которых проглядывают фирменные чёрные перчатки.       — Вы хотели узнать, каково это, когда в вас стреляют из пистолета, Акамацу-сан?       Она вздрагивает. Этот диалог, эта реплика…       Кандзи «Грех» в полумраке горит чем-то демоническим, потусторонним.       — Я… — доносится сиплое.       Кируми позволяет себе лёгкую профессиональную улыбку — чуть менее профессиональную, чем обычно — это видно по взгляду и уголкам губ.       — Пистолета у меня нет, но, думаю, такую замену вы сочтёте достойной.       А после в ключицу Каэде, там же, где у новенькой был её шрам, вонзается раскалённый конец клейма. И новая волна боли, которая захлёстывает сознание, едва не заставляет её отключиться — но вместо этого она всё ещё чувствует жар и гарь.       Кому из них было хуже — ей или новенькой — вопрос риторический. Боль новенькой была быстрой, мгновенной, пусть и смертельно опасной. Боль же Каэде тянется, и тянется, и тянется, и она уже готова просто сдаться, хоть на милость Юкизоме, хоть кого ещё — лишь бы эта пытка закончилась.       — Кируми… — то ли просит, то ли умоляет, то ли выдыхает она.       Та же, убедившись, что клеймо встало на кожу как надо, молча откладывает кочергу в сторону и сбрасывает рукавицы.       Каэде знобит — кажется, это один из эффектов ожогов, особенно широких? Или же это потому, что бетонный пол, на котором она валяется, обжигает холодом? Или же это от того, что она боится продолжения? Боится того, что может ещё изобрести больная фантазия Юкизоме?       В этот момент она ощущает знакомые прикосновения. Деликатные — как и сама Кируми — но очень требовательные и настойчивые. Поднимает заплывшие глаза и встречается со взглядом — уже не таким холодно отстранённым, как раньше, но всё ещё…       А потом Каэде медленно вспоминает — точно бы нехотя — Кируми умеет быть невыносимо жестокой.        Каэде сглатывает, ощущая боль в горле. Потому что это и происходит — её тело, покрытое ожогами и синяками, дразнят. Быстрые движения, медленные, вот, точно случайно, провести по оголённому соску, вот скользнуть на бедро и…       И это не заканчивается. Несмотря на боль, на неудобство, на всё остальное, даже зная, что это всё дурной сон Юкизоме, Каэде медленно, но загорается. Наконец, решившись, Кируми неторопливо стягивает перчатку с правой руки — Каэде снова сглатывает. Потому что снятие перчаток всегда было особенным в их отношениях. И Каэде почти что воет, от удовольствия, когда эта рука (пальцы) знакомыми движениями устремляется внутрь.       Она бы насладилась этим побольше, не боли у неё к чертям всё тело, но даже так…       Возможно, Юкизоме услышала её мольбы? Хотя бы немного? Чуть-чуть?       И она почти готова плакать и молить, когда эта рука покидаёт её возле самой-самой грани. Кируми, со свойственной ей педантичностью, протирает пальцы влажной салфеткой и надевает перчатку обратно.       Отходит в сторону и возится возле шкафа — здесь был шкаф, всё это время, такой большой?       — Кируми? — слабо хрипит Каэде.       Она оборачивается на неё. В руке виден большой кухонный нож. Кируми медленно подходит к ней. Каэде инстинктивно пытается съёжиться, сжаться, сделать что-то, но верёвки ей не дают — только режут запястья.       — Вы должны стать первой жертвой нового мира, Акамацу-сан.       Каэде моргает.       — Атуа алчет твоей крови, великая Акамацу Каэде!       Каэде едва успевает моргнуть, как этот нож вонзается к ней в живот — в хорошо знакомое место. Говорят, молния два раза в одно место не бьёт? Что ж, Ёнага Анжи этой поговорки не слышала — а это она — со смуглой кожей и белыми волосами.       Каэде обдувает поток леденящего ветра, — окно в кабинете разбито — и вздрагивает. Это… оглядывается по сторонам — она не связана? Боль в животе адская, но Каэде осознаёт — тот самый кабинет Шингуджи в Team DANGAN, где они сразились с Анжи в последний раз, и где (вот совпадение), ей воткнули точно такой же нож в живот.       Каэде хочет сказать, что рада видеть Анжи (примерно как своего отца), но её хватает только на слабую улыбку. Если Юкизоме решила проверить пределы выносливости, то сейчас Каэде на самом пике возможностей — как себя, так и человека — хотя иной бы на её месте уже бы давно превратился в хнычущий комок мяса.       Что ты от меня хочешь, Юкизоме? Что ты пытаешься мне показать?       Анжи, улыбаясь как заправский маньяк, берётся за ручку ножа.       — Ты даже не представляешь, как долго я мечтала это сделать, Каэде-чан!       Каэде собирает в себе осколки воли — пусть рукой Юкизоме они больше похожи на стеклянную крошку, но в ней ещё есть готовность бороться. Особенно перед лицом кого-то навроде Анжи. Сложно сказать, была ли она её соперницей-врагом номер один — навроде того, как Джунко для новенькой — однако у неё — у них обеих — есть их честь. И ради неё она давит из себя:       — Это всё, на что у тебя хватает фантазии, Анжи? — каждое слово звучит хрипло, слабо, почти шёпотом, горло саднит при одной попытке воспользоваться речью, но она справляется.       Не считая того, что содержание железа в животе немного превысило норму.       Анжи замирает, поигрывая пальцами на рукояти ножа. Её голубые глаза зло прищуриваются. Что ж, в одном она не меняется, даже если вышла из-под пера Юкизоме — провокации работают как и всегда.       — Я разочарована, если честно, — Каэде усмехается, почти не кривясь.       Она хочет сказать ещё очень много, но чёртова Юкизоме сделала всё, чтобы отнять у неё голос.       — Знаешь, Каэде-чан.       Рука Анжи дёргает нож за рукоять — ни один мускул лица Каэде не дрогнул.       — Может быть, я просто хотела обратить твоё внимание на себя. Передать привет?       — Ты выбрала… худший способ, — сознание в очередной раз норовит уплыть, но в последний момент она выныривает.       — А это ты виновата. Ты, Каэде-чан, уж слишком привередливая — мне потребовались все эти дуэли и целое пришествие Атуа в этот мир, чтобы устроить наше свидание.       Каэде знает, что между ними была (или есть?) искра. Довольно односторонняя, и пособничество Джунко было лишь поводом для Анжи наконец-то всадить ей этот чёртов нож.       — Но теперь у нас есть всё время мира. И я собираюсь хорошо повеселиться!       Нож вынимают одним рывком. Каэде надеется, что этого хватит — и Юкизоме, и Анжи. Чтобы она просто могла лечь и умереть — видимо, это и есть стоп-слово в сегодняшней игре. Однако едва она успевает закрыть глаза, как ощущает внизу холодное прикосновение. Она с трудом разлепляет веки.       Лезвие ножа, острой частью, смотрит ниже живота. Каэде перед тем, как её пронзает острая боль, думает только об одном.       «Юкизоме»       Каэде стоит потом поблагодарить учительницу за этот увлекательный туристический тур. Она узнала много нового о боли — столько, сколько Кируми, вот что правда, ей в жизни не доставила.       Почему она так повёрнута на боли? Почему Юкизоме произносит это слово с таким придыханием, с каким новенькая говорит (пусть и с ненавистью) о Джунко, или как сама чокнутая говорит об отчаянии?       Что такого особенного в боли для Юкизоме? Королева боли —  в этом титуле есть что-то важное для неё. Но что в нём такого?       Однако в одном Юкизоме отказать нельзя: когда надо изобрести очередную пытку, она выигрывает нобелевскую премию на сто лет вперёд.       Каэде всё-таки теряет сознание, запомнив, как вспышку, яркую боль внизу. Наверное, если острый конец дрели засунуть в это место и воткнуть в розетку, получится что-то похожее.       Наступает тьма.       Она ощущает, как хлопают по щекам.       — Эй, ты меня слышишь?       Каэде моргает и открывает глаза. Слепит — яркое солнце бьёт в лицо, и она зажмуривается. Что-то не так. Нет боли. Что происходит?       До ушей Каэде доносится ласковый прибой моря и гомон чаек. Она ощущает горячий-горячий песок и приятный бриз. Открывает глаза и замирает.       Над ней стоит Ирума — в бейсболке, белой футболке и шортах. Голубые глаза — знакомые, родные — смотрят на неё внимательно-внимательно.       — Ты в порядке, Бакамацу?       Это её голос. Голос, который заставляет всё сжаться от боли — лучше бы вынули все органы, включая сердце, без наркоза, и то милосерднее.       Она хмуро смотрит на новенькую и молчит. Ирума моргает, и беспокойство сменяется растерянностью.       — Ты как-то не рада меня видеть.       С моря идёт порыв ветра с большой волной — он с шумом обдувает обеих, заставляя трепыхаться одежду. Новенькая кладёт руку на бейсболку, точно боясь, что улетит. Её взгляд медленно наполняется раздражением — как бочка в дождливый день.       — Я тебя чем-то обидела?       Каэде фыркает, отряхивает шорты от песка и поднимается.       — У тебя есть все шансы. Я жду, начинай.       Пальцы новенькой сжимаются в кулаки. Становится темнее — на солнце наползает огромная белая перистая туча, сумрак.       — Что это за херня, Каэде.       Каэде думает, что этот вопрос неплохо бы засунуть в глотку Юкизоме.       — Просто делай то, ради чего ты здесь. И быстро.       Новенькая играет челюстью. Видно, как на языке вертится ответ, но она сдерживается — пока сдерживается.       — Каэде, мы с тобой приехали на море, тебе стало плохо. Теперь ты пришла в себя и огрызаешься. Какого хрена?       А, у них милый семейный отдых на море? Оригинально, сенсей — пляжного эпизода ей точно не хватало.       — А может быть просто потому, что ничего не изменилось?       Каэде делает шаг к новенькой и задирает голову.       — Или думаешь, достаточно щёлкнуть пальцами, — её передёргивает, едва она повторяет жест Юкизоме, — вот так, и человек перестанет быть тварью? Нет, новенькая, это так не работает.       Ирума рычит, не сдерживая злости. Она берёт Каэде за грудки.       — Давай, приступай. Всегда мечтала увидеть, какой насильник будет из моей секретарши, которая краснеет от поцелуев в фильмах и теряет сознание при слове «секс».       Каэде вырывается, дёргает на себя футболку Ирумы и замирает в нерешительности. Шрам-пятно там же — багровая фотография из выпускного альбома. Её хватка ослабевает — руки дрожат. Ирума, заметив реакцию, сама оттягивает ворот и тыкает в шрам.       — Хоть кому-то он нравится?       — Это не ты, — Каэде мотает головой. — Это же не ты, правда?       Новенькая раздражённо закатывает глаза.       — Бакамацу, у тебя мозги на солнце потекли? Остудись, блин.       — Докажи мне, что это ты.       — А, то есть этого, — тыкает на отметину, — уже недостаточно? Может ещё паспорт показать? Вспомнить, кого оттирали с асфальта в день собеседования?       Каэде мотает головой и делает шаг назад. Шрам ещё ничего не значит, шрам ещё ничего не значит, Юкизоме с ней просто играет — с ней и её рассудком.       Новенькая шумно дышит, а затем надвигается на Каэде и берёт за руки.       — Что с тобой творится, Каэде?       Каэде дёргается, но потом замирает, как вкопанная. Новый порыв ветра — на этот раз он срывает бейсболку с головы Ирумы — та даже не обращает внимания, пока волосы свободно треплются. Чаек больше не слышно, только шум волн — больших и мрачных.       Она ощущает, насколько горячие руки у новенькой. Как и она сама — точно бы вместо крови у неё бежит огонь и жар. Это запомнилось ещё с их первой (и единственной) ночи. Новенькая была слишком притягательной, обжигающей и живой.       Это не то, почему Каэде её выбрала, но то, почему она с ней осталась и почему сейчас пытается стать лучше.       — Не надо, — Каэде качает головой, пристально смотря в голубые глаза.       Ирума поджимает губы, затем, решившись, тянется для поцелуя.       Каэде в последний момент уклоняется, подставив щёку. Она видит в голубых глазах новенькой обиду. Каэде вырывается и пятится назад, ощущая, как она вязнет в песке и паутине, расставленной Юкизоме.       — Не надо, Ирума.       Та стоит, смотря в песок, держа сжатый кулак на уровне лица. Наконец, она поднимает голову — в её глазах Каэде видит безумие — такое же, как появляется в ней, когда она говорит о Джунко и ненависти к ней.       — Теряет сознание, да?       Фраза звучит холодно и очень не в стиле Ирумы. Каэде сглатывает, ощущая, как внутри всё сжимается. Опять.       — То есть мне надо с тобой обращаться как она.       Ирума налетает на неё как смерч, повалив на песок и срывая одежду. Никакой нежности — Юкизоме не берёт пленных — с ней обходятся просто как с куском мяса, который лев неистово терзает, обгладывая до кости. Если поцелуи — то укусы, до боли, до крови. Если сжимают — до синяка, до прокушенной губы. Это не любовь — сплошная животная страсть. Каэде только и может, что терпеть и стискивать зубы — то, что ей даётся лучше всего.       — Не надо, Ирума.       Новенькая воспринимает её слова с точностью наоборот — она усиливает напор, вцепившись зубами в сосок, который с силой рвёт на себя.       Юкизоме не может ей дать просто Ируму — обязательно добавит от себя, да? И Каэде смиряется, переставая как-либо реагировать. В какой-то момент всё прекращается. Она вяло открывает глаза.        Новенькая, нависнув, смотрит и молчит.       — Бакамацу, — наконец очень требовательно и зло произносит Ирума.       Каэде лежит на песке, в лохмотьях, и смотрит в эти знакомые-незнакомые голубые глаза. Приподнимается на локтях. Тянется дрожащей рукой и кладёт на плечо. Шумно сглатывает.       — Ирума.       Та скалится.       — Чего?       — Спаси меня.       Ирума с силой зажмуривает глаза, потом так же резко их распахивает.       — От кого?       — От всего. От этого. От неё.       Каэде чувствует, как её трясёт.       — Спаси меня, Ирума.       Воздух застывает. Каэде не понимает, как, но она чувствует. А ещё — вместе с ним останавливается и мир. Она осторожно дёргает новенькую за плечо — не реагирует, так и закоченев с выражением искренней растерянности, непонимания и решимости. Решимости несмотря ни на что, несмотря на…       Каэде слышит шорох — песок. Она деревянно поворачивает вправо голову, чтобы заметить до боли знакомую юбку. Юкизоме присаживается рядом и смотрит на неё своими странно-вдумчивыми глазами.       Каэде молчит — у неё резко пересыхает в горле и заканчивается воздух в лёгких.       — Да будет так, — наконец произносит Юкизоме.       И щёлкает пальцами. Последнее, что врезается в память Каэде — шершавая поверхность холодного песка, который касается головы.