The Moon

      Каэде просыпается рывком. Пробуждение наступает неожиданно, как от разряда тока. Она инстинктивно оглядывается по сторонам: её комната в отеле. Темно, шторы задёрнуты, и сердце колотится как бешеное. Сон, реальность? Ей кажется, точно в дверь кто-то настойчиво стучит, но едва она встаёт с кровати, наваждение спадает. Настенные часы говорят, что порядка пяти утра. Рано, слишком рано даже для кого-то навроде Юкизоме — кресло пустует.       Она одна — она точно одна. Нет ни Ирумы, ни отца, никого: кошмар — она хочет надеяться — наконец-то закончился. Она инстинктивно проверяет одежду — те же шорты и майка, что и обычно. Навряд ли у неё была возможность переодеться, но навряд ли же это такая проблема для Юкизоме.       Каэде не против, если бы к ней сейчас на самом деле постучали. Она помнит — кристально ясно — события вчерашнего дня. Буквально закрыв глаза, может ощутить песок, забивающийся в ноги, нож, воткнутый в живот, жжение по всему телу и чувство беспомощности. Каэде начинает ходить босыми ногами кругами по ковру — в ней так и бьёт энергия. А ещё это немного успокаивает нервы.       Что это было? Она слышит в тишине скрип часов, и он её раздражает своей навязчивой повторяемостью, морщится. У неё ничего не болит — на том спасибо — но она всё помнит. И воспоминания эти нельзя протереть влажной салфеткой и забыть. Юкизоме переступила очень много черт, и Каэде очень хотелось бы знать, почему.       Наконец, она обувается, идёт к двери и выходит наружу. Отель привычно встречает её сонной тишиной и пустыми коридорами — только где-то вдали замечает пожилого уборщика, который привычно кивает ей, отжимая швабру — она не знает этого человека, совсем, но за все те месяцы жизни она незаметно успела войти в жизнь этого места. Это чем-то напоминало Team DANGAN: она точно так же текла в людском потоке, не ощущая себя кем-то важным и значимым. При этом же как-то так всегда выходило, что вокруг неё собиралось всё самое интересное.       Каэде думает о том, что это и есть та самая пресловутая важность её роли, судьба, фатум, о которых иногда рассуждает Юкизоме — что не всякую фигуру можно безболезненно убрать с доски. А её смерть, по каким-то непонятным ей причинам, будет иметь для мира ощутимые последствия.       Вот только сама она всё ещё не ощущает этой роли. Даже более того — почему именно она? Есть куча людей более талантливых, заметных и важных, чем Каэде — почему именно от неё должно что-то зависеть? Каэде не льстит себе самообманом про великую миссию или предназначение: она знает, что её жизнь такая же жизнь, как и миллионы других — с талантом или без.       Поэтому Каэде не верит в судьбу. Судьба — то, что ты делаешь своими руками. И руками множества других людей. И результат этого броуновского движения и есть судьба. И смысла в ней так же много, как в засорившемся с утра унитазе или сгоревшем тосте: некоторые вещи просто случаются. Без какого-то высшего умысла, без ничего.       Она уверенными шагами подходит к номеру Юкизоме. Каэде хочет ответы и хочет их сейчас. Стучит в дверь — нет ответа. Второй, третий. Моргает. Наконец, просто дёргает на себя ручку — открывается.       Каэде уже заранее морщит нос и готовится чихать — инстинкт или привычка. Однако, на удивление, комната почти не пахнет цветами — так, остаточный запах. И неудивительно: в большей части горшков она замечает скрюченные ссохшиеся растения, будто бы их не поливали несколько недель кряду. Каэде принюхивается — до её носа долетает очень тонкий аромат чего-то горелого.       — Сенсей? — делает шаг внутрь и оглядывается.       Всё то же самое, если не считать аномалии с растениями, точно так же, как Каэде и помнит. Она водит взглядом по помещению, пытаясь найти Юкизоме. И когда она уже думает, что её здесь нет, взгляд случайно падает на двуспальную кровать.       Укрытая белым одеялом с головой, Юкизоме спит. Или притворяется — Каэде не уверена, что за всё время их знакомства хоть раз видела её спящей.       Её лицо умиротворённо-раслабленное, бледнее, чем обычно, но в остальном — это она же. Каэде подходит вплотную и складывает руки на груди.       — Сенсей.       Нет ответа, дыхание Юкизоме даже не меняется. Каэде поднимает бровь.       — Сенсей, это очень плохая шутка.       На этот раз Юкизоме морщится — примерно как человек, которого беспокоят во сне. Однако глаза не открывает.       До ушей Каэде доносится шелест — она оборачивается. На письменном столе лежит вырванный откуда-то лист бумаги — Каэде точно уверена, что его здесь не было до этого. Она подходит и берёт его в руку. Щурится, пытаясь прочитать ровные иероглифы в полумраке — наконец, включает лампу.       Почерк подходит Юкизоме — Каэде не видела его вживую, но глядя на эти аккуратные каллиграфически-изысканные символы, она легко может представить, что их писала именно её рука. Это почерк того, кто любит красоту и готов тратить лишние секунды на то, чтобы вывести идеальные кандзи.       Доброе утро, Каэде       Та на это хмыкает. Доброе, говоришь?       Твоя сенсей себя плохо чувствует, приболела. Не возражаешь, если сегодня позанимаешься без меня?       Каэде удостаивает очень подозрительного взгляда постель. Заболела? Как удобно — боги ведь не болеют? Она чувствует раздражение — если Юкизоме пытается таким очевидно глупым образом уйти от неудобного разговора — она очень разочарована.       Как немного приду в чувство, обязательно отвечу на все твои вопросы.       Юкизоме Чиса       — Сенсей, прекратите маяться дурью.       Каэде отбрасывает лист в сторону и снова идёт к постели.       — И не надо притворяться спящей — вы сделали эту записку при мне, — встаёт напротив. — И я хочу мои ответы сейчас, Юкизоме. А иначе…       Та не шевелится, продолжая спать. Каэде скалится, затем рывком срывает одеяло.       На Юкизоме надета длинная белая ночнушка, довольно целомудренная на вид. Она лежит, поджав под себя ноги на боку. Но главное — она всё ещё не реагирует.       Запах гари становится сильнее — и теперь Каэде нашла его источник. На шее Юкизоме, уходя вниз, в грудь, виднеется огромный ожог — куски чёрной кожи, прожаренной до хрустящей корочки.       Она открывает глаза — мутные, подёрнутые дымкой — и сонно переводит взгляд на Каэде. Молчание. Юкизоме давит из себя слабую улыбку. Её знобит, тело покрыто каплями пота.       —…       Доносится слабый, едва различимый голос. Каэде моргает и мотает головой.       — …ял… и…       — Что?       Юкизоме вздыхает. Поднимает дрожащую руку и щёлкает пальцами. Внутри головы Каэде раздаётся голос:       — Одеяло верни.       Она молча накрывает Юкизоме обратно — ответов больше не становится, зато вопросов прибавляется и прибавляется. Каэде пристально смотрит в глаза Юкизоме — та их медленно прикрывает и снова проваливается в сон — или, во всяком случае, притворяется.       — Я всё ещё хочу мои ответы.       — Позже, — опять говорит этот голос в её голове.       Каэде топает мыском. Это всё выглядит слишком удобно и подозрительно.       — Ты же этот, бог, как ты любишь говорить, — хмыкает, — разве есть что-то, что могло бы тебе навредить?       — Другой бог.       Каэде склоняет голову набок. Она ждёт продолжения, но его не следует — видимо, Юкизоме считает, что этого достаточно. Другой бог? Навроде Джунко и той Ирумы? Они тут причём? Или это кто-то ещё?       Каэде чувствует, что большего пока что она не узнает. Молча идёт к выходу, а потом резко останавливается на пороге — очень в духе самой Юкизоме. Оборачивается.       — Допустим, я поверю, что вы простыли, сенсей. Но не думайте, что вы ушли от ответа. И вам лучше меня не разочаровать.       Потому что она всё ещё хочет знать.       Тренировка прогоняет часть дурных мыслей — во всяком случае привкус вчера если не полностью, то хотя бы частично выветривается из головы. Однако, даже забрасывая мяч или наматывая круги по стадиону, она не может перестать думать. Если отвергнуть теорию о том, что всё это — постановка Юкизоме — а она могла бы — просто для того, чтобы уйти от неудобных вопросов — то остаётся вариант с тем, что она ухитрилась где-то пострадать. И тогда её ответ «другой бог» имеет смысл — кто-то, кто проник в этот мир и… а дальше что? Они подрались? Что-то не поделили?       Каэде мотает головой и вытирает пот со лба. Она надеется только, что это не растянется на недели и месяцы — Каэде ненавидит ждать.       Когда выходит из душа, то вздрагивает, услышав стук в дверь — она как раз в своём номере.       — Да, сейчас, — бросает на ходу, пока поспешно одевается.       Наконец, открывает дверь и тянет на себя — мужчина, кто-то из работников отеля. Усатый мужчина в возрасте. Отвешивает ей поклон.       — Юкизоме-сама просила передать, что готова с вами увидеться.       Каэде поднимает бровь, пока руки на автомате протирают голову полотенцем. Значит, она сама сделала первый шаг? Во всяком случае, не стала тянуть.       И пусть только попробует на этот раз отмазаться дешёвыми оправданиями.       Юкизоме полусидит, полулежит в кресле-качалке. Джинсы, красный вязаный свитер с высоким горлом. И в руках у неё стаканчик мороженого, с ложечкой, которым она, собственно, и зачерпывает его. Цвет лица у неё здоровее, чем с утра, но Юкизоме в принципе слишком бледная, чтобы по ней понять, когда она на самом деле болеет, а когда нет.       — Я жду.       Юкизоме зачёрпывает порцию, кладёт в рот, а потом с нескрываемым наслаждением проглатывает. Кивает, а после манит пальцами — мол, заходи, заходи. Каэде остаётся на пороге и вместо этого облокачивается об косяк.       — У тебя есть пять минут объяснить, какого чёрта вчера было. Какого чёрта сегодня происходит. Время пошло.       Юкизоме улыбается — Каэде чувствует злость, вспоминая усталость и раздражение, которые копились в ней со вчера.       Та же проглатывает мороженое.       — М, пять минут, значит?       — Четыре минуты.       Юкизоме снова погружает ложечку в стаканчик — там что-то розовое, навроде клубничного или ягодного мороженого.       — Игра. Не вижу проблемы — я, вроде, не нарушила никаких правил?       Каэде сжимает кулаки. Юкизоме или на самом деле всё равно, или пытается до последнего изображать из себя невесть что. Её голос звучит очень слабо и хрипло — простуженно, лучшее слово.       — А касательно сегодня, — пожимает плечами. — Некоторое недопонимание, которое возникло между сторонами. И в ходе которого, — кашляет, — твоя сенсей немножко переоценила себя.       Каэде входит внутрь и с шумом захлопывает за собой дверь.       — Три минуты. Какого чёрта?       — Уточни, что ты хочешь услышать?       Каэде подходит вплотную к качающейся Юкизоме и ставит ногу, не давая креслу двигаться. Наклоняется вперёд.       — Одна минута. И если у тебя слегка отбило память, напоминаю: Ирума…       — А что Ирума? — моргает. — Я с ней ничего не делала. Смотря про какую, конечно…       Каэде оскаливается.       — Ты обещала…       — Я не нарушила обещания, Акамацу-кун, если ты об этом.       — Не придуривайся!       Юкизоме кладёт ложечку в рот.       — Все претензии к тебе, Акамацу-кун. Это была абсолютно точная копия твоей возлюблённой. Вплоть до поведения и всего остального.       …Каэде смотрит на Юкизоме, которая ест мороженое. Как она открывает рот, тянется, а потом слизывает и жуёт, катая порцию во рту. И это всё, что Каэде может сейчас сделать: просто смотреть, не двигаясь.       — Поэтому ко мне никаких претензий. Всё, что случилось между вами — заслуга только твоя и её, — Юкизоме поднимает насмешливые зелёные глаза. — Поэтому вопрос не столько ко мне, сколько к тебе, Акамацу Каэде.       — Какой? — тупо спрашивает Каэде, чувствуя, будто ей только опять воткнули нож под живот.       — Почему тебе нравятся исключительно те, кто ведут себя и обращаются с тобой как твой папа? — Юкизоме ставит кулак под щёку, затем морщится и убирает. — За исключением его, я не меняла никого. Это были абсолютно идеальные копии этих людей из твоей памяти. И каждый раз всё заканчивалось одним и тем же… тебе не кажется, что вопрос «какого чёрта» тебе стоит адресовать самой себе? — зловеще улыбается. — Почему даже Миу-чан, которая не хотела тебе ничего плохого, по итогу сделала такое? Так что же мне на этот вопрос ответит великая Акамацу Каэде?       Каэде сама не понимает, как оказывается на коленях. Она смотрит в пол, опустив взгляд.       — Ну так что, Рекс, каков твой ответ?       Молчание. Смешки.       — Ну а если говорить про то, зачем я это всё сделала — чтобы ты осознала свой предел.       Каэде не может ничего ответить. Она не хочет плакать, но и не хочет как-то реагировать. Она просто хочет лечь на кровать и смотреть в потолок, ничего не говоря.       — Видишь ли, необязательно терпеть. Необязательно доказывать всем, что что бы ни случилось, ты не сломаешься. Зачем?       Скрип кресла. Каэде вздрагивает, ощутив на себе чужие руки — ещё более холодные, кажется, чем ранее.       — Зачем было терпеть своего отца? Зачем было терпеть все эти унижения и продавать себя? Зачем было идти к вершине, любыми путями, не важно, насколько ради них нужно было запятнать себя как человека?       Каэде чувствует арктический холод от этих слов. Её уха касается обжигающее дыхание.       — Если можно было просто попросить помощи? Ты могла попросить меня или любую из них, ну, может, за исключением Анжи, остановиться… да и вспомни. Каким образом ты смогла уцелеть тогда, в той схватке? С той большой раной в животе… как там было?       — …спаси меня.       — О, точно, Каэде-чан!       Каэде давится воздухом. Юкизоме — питон, который медленно кружится и стягивает кольца, прежде чем накинуться и съесть.       — Что ты от меня хочешь? — устало говорит Каэде.       — Может быть… я тоже хочу спасти тебя, Каэде?       Чиса смотрит на Каэде — которая выглядит так, будто бы её только что подвели к грани, возле которой она не хотела бы оказываться.       Наконец, поднимает лиловые глаза. Она держится — иначе бы она не была целой Акамацу Каэде. Однако Чиса тонко чувствует эту грань, по которой в любой момент может пойти трещина. И тогда… что-то может сломаться. Кажется, подобного в своё время смогла добиться только Рёко?       Что ж, можно считать, что её общение с Королевой не прошло даром? При воспоминании о последней тело напоминает о себе чесоткой и адской болью.       — Зачем помогать моральному уроду навроде меня? — наконец доносится горькое от Каэде. — Вы же сами сказали — я нарочно ищу людей, которые со мной будут обращаться, как… как…       Потому что я люблю тебя, глупая       — Потому что я тоже выбрала тебя? Причины не так важны. Но если мы выбрали друг друга, разве что-то ещё имеет значение? Такая ты, эдакая. Я уже выбрала, верно?       Чиса присаживается рядом и прижимает Каэде к себе. Она проводит пальцами ей по спине. Чиса бы с удовольствием сейчас повалялась в кровати… с недельку. И больше. Пока ей окончательно не полегчает. Однако время не ждёт, время не ждёт никогда.       И её Каэде тоже.        Она шумно дышит, вжимаясь в неё — что, на самом деле, довольно болезненно для Чисы — она не подаёт виду. В конце концов, эта боль — это меньшее, что её тревожит сейчас.       — Почему вы все выбираете меня? — наконец слышно тихое от Каэде. — Чем я такая особенная? Почему я?       Чиса знает свои причины, но она не уверена, что их всех связывает одно и то же. Всё-таки, её случай особенный. Ах, Амариллис, её маленький дьяволёнок.       Однако надо сказать что-то умное — её просят.       — Люди похожи на мотыльков, которые летят на пламя. Нас просто притягивает опасность? — Чиса хихикает, думая о том, что это скорее справедливо для Каэде, нежели для неё. — Вот ты, например, точно ищешь себе острых ощущений.       Хмык.       — Уходите от ответа, сенсей, опять.       Чиса даже не закатывает глаза — в плане, чего она ожидала от её нерадивой ученицы?       — Ну почему — может быть, я именно поэтому на тебя положила глаз?       Новый смех.       — Сенсей, при всём моём уважении, из нас двоих опасней вы. Обычная домохозяйка.       — А что, домохозяйки чем-то такие особенные? Даже самым опасным людям нужен кто-то, кто бы делал их… чуть менее опасными.       Молчание. Чиса ведёт по телу Каэде — та, кажется, потихоньку успокаивается — её дыхание выравнивается, вместе с сердцебиением.       — Зачем ты так со мной поступила, Юкизоме?       Чиса моргает — вопрос звучит как будто из ниоткуда. Каэде отстраняется и смотрит ей в глаза, внимательно-внимательно. Кусает губы.       — Я же уже…       Каэде качает головой.       — Ложь. Может быть месяц назад я бы вам поверила — что вы хотели меня чему-то научить, что это было для моего блага. Но… — Каэде подаётся вперёд и останавливается почти у самого лица Чисы. — Вчера ты вела себя странно, Юкизоме.       — Каэде-чан…       Каэде кладёт палец на рот.       — Юкизоме Чиса которую я знаю, не сомневалась бы, если бы у неё на самом деле был такой план. Но ты сомневалась — ты до последнего не хотела начинать игру. Почему? Если ты на самом деле выбрала меня, Юкизоме, то я хочу только одного: честности. Потому что я хочу тебя понять. Я хочу услышать тебя. Я хочу знать, почему ты делаешь то или иное, а не просто смириться с тем, что ты в любой момент можешь изнасиловать меня — просто потому, что так надо. Я не против, на самом деле.       Чиса моргает. Что? Что она только что?..       То, что Каэде проницательная — она привыкла, хотя и бесит. То, что от неё хотят честности — не ново, все её хотят. Но последнее… Это точно та Каэде, которую она знает?..       Вздох.       — Но только лишь если это надо нам обеим. А теперь, подумай и скажи.       Каэде отнимает палец ото рта.       По её взгляду Чиса понимает, что следующие слова решат всё. И ей нужно выбирать их с большой осторожностью, примерно как сапёру, заступая на минное поле.       Опускает взгляд.       — Потому что это лучший дар, который я могла поднести тебе, — глухо.       — Изнасилование? — усмешка.       — Отчаяние.       — Ты действительно думаешь, что мне было нужно это глупое отчаяние?       Чиса медленно качает головой.       — Нет.       — Тогда зачем?       Она сглатывает.       — Потому я хотела сделать что-то по-настоящему особенное для тебя. Что-то, достойное тебя и… моих чувств к тебе, Каэде.       Молчание. Слышен тяжёлый вздох.       — Ты знаешь, что ты дура, Юкизоме?       — Знаю. Прости меня, Каэде. Прости.       — Не прощу.       Чиса поднимает глаза, прежде чем ощущает, как её губы оказываются накрыты Каэде. Она моргает, прежде чем Каэде отстраняется. В её лиловых глазах видна насмешка.       — Если ты хотела поднести мне величайший, как ты говоришь дар, ты могла бы просто рассказать о себе, глупая.       — А теперь?..       — А теперь я тебя не прощу, пока ты мне не расскажешь. Если ты на самом деле выбрала меня, сенсей. Нужно уметь исправлять свои ошибки.       Чиса чувствует смятение. Каэде не нужно отчаяние? Но ведь таков был их… она медленно поднимается на ноги и чувствует головокружение — как бы не упасть обратно. Она такая дура… она такая…       Почему с Каэде всегда так сложно?       — Я вам говорила, сенсей.       Она устало открывает веки и смотрит в лиловые насмешливые глаза. Каэде улыбается — той самой зловещей улыбкой, которую так часто Чиса видела в зеркале.       — Я ваша первая Каэде. Все остальные — не считаются.       Чиса наклоняется, а после щёлкает её по носу.       — Не зазнавайся, Акамацу-кун.       — А может, это вам не зазнаваться?       Она вздыхает — fair point. Но от этого он не становится приятнее.       — Вообще-то я думала об этом.       — Вы точно думали?       Чиса рычит.       — Акамацу-кун, твоя сенсей очень много думает, — делает нейтральное лицо. — Я вчера отлучалась кое за чем, Каэде. И это, — в её руке появляется книга.       Каэде моргает, затем поднимает бровь.       — Это моя книга, Каэде.       Та медленно встаёт на ноги. Пристально смотрит на неё. Затем, точно не сдержавшись, тянет руку и кладёт её на обложку. Переводит взгляд на Чису.       Она сглатывает.       — Да, я раздобыла её для тебя, Каэде. И я думала вручить её вчера, после…       — Сенсей.       — М?       — Вы ужасно подбираете время для подарков.       Чиса закатывает глаза — издевается. Вот ведь язва…       Книжка в её руках озаряется светом. Каэде моргает, затем делает шаг назад. Чиса усмехается.       — Что ж, я и так тянула слишком долго с этим, Акамацу Каэде? Итак, дамы и господа!       Чиса обводит рукой помещение, как будто бы это не комната, а театр со зрительскими ложами.       — Разрешите представить вам единственную и неповторимую историю Юкизоме Чисы!       Их обеих поглощает тьма.       — Как ты думаешь, Каэде.       Доносится голос Юкизоме, пока в глазах стоит свет — она морщится и прикрывает их ладонью.       — Какой у меня талант?       Каэде чувствует траву. Открывает веки — очень солнечно, ярко, даже жарко —  примерно как в мире, который они оставили. Она мотает головой и оглядывается — вокруг столько зелени. Множество деревьев и высокая трава — не газон. Тёплый ветер, всё шумит и качается.       Юкизоме стоит напротив, сложив руки за спиной и уставившись куда-то вдаль, в сторону шоссе и домов.       — А разве не домохозяйка? — Каэде поднимается на ноги и отряхивается.       Смешки, переходящие в глухой кашель.       — Мы обе знаем, что это ложь. Даже не так, — Юкизоме оборачивается. — Я действительно домохозяйка, но до этого я была кем-то ещё.       — Супер Маньяком?       Снова смех — Юкизоме хихикает в нос, прикрыв рот кулаком.       — Академия, конечно, принимает разных учеников, но даже они не настолько, — улыбается, — отчаянные.       Каэде хмурится. Она давно поняла, что разговоры про домохозяйку — чистой воды вымысел. Универсалы на то и универсалы, что могут заниматься чем угодно — хоть управлять страной.       — Приняли же как-то Джунко?       — И то правда.       Юкизоме подходит к небольшой полянке, усеянной одуванчиками, и присаживается на корточки. Каэде поднимает бровь и становится рядом. Слышен топот: пухлая рыжая девочка с зелёными глазами забавно бежит и пыхтит, перебирая маленькими ножками. Она несёт большую металлическую лейку, наполненную до краёв, которая то и дело норовит пролиться — голубое платье покрыто влажными пятнами.       Она чуть не спотыкается, но кое-как удерживает равновесие. Наконец, подбежав к одуванчикам, присаживается на корточки — совсем как Чиса, только куда меньше.       — Вы меня совсем заждались?       Каэде вздрагивает, когда зелёные глаза внимательно-внимательно смотрят на неё. Она не успевает ничего ответить, как девочка кивает.       — Да, я вас тоже рада видеть! Я принесла вам поесть!       Каэде поворачивается на Юкизоме, которая, с улыбкой, наблюдает за этим. Девочка начинает поливать одуванчики из лейки.       — Растите большими, растите хорошими, растите белыми!       — Сраные цветы, — выдыхает Каэде.       Юкизоме молчит и подкладывает руку под щёку, не сводя глаз. Скребёт ногтями шею.       — М-м, говоришь мальчики пробегали, чуть не оттоптали? Какие они злые, эти мальчишки! Никогда их не прощу! — девочка забавно топает ножкой.       — Это всё в её голове, не более.       Каэде косится на Юкизоме. Она говорит о себе прошлой в третьем лице. Это что-то божественное? Разделять свою человеческую жизнь и обычную?       — Чи-чан, ты опять убежала!       Вдали показывается рыжая женщина в джинсовом костюме — неуловимо похожая на Юкизоме во взрослом возрасте. Тот же нос, выражение лица, только глаза серые и волосы подстрижены аккуратным каре.       — Чи-чан, твои друзья не обидятся, если ты не будешь приходить к ним каждый день!       Девочка склоняет голову набок.       — Но они же мои друзья? Почему я не могу приходить к ним каждый день?       Взрослая Юкизоме с нежностью водит пальцами по цветущим головкам жёлтых одуванчиков. Каэде видит в этом движении ту же заботу и ласку, которые иногда проглядывают в том, как она ухаживает и за ней. И её взгляд…       — Цветы, значит.       — Я никогда и не скрывала, Каэде-чан.       Каэде, не сдержавшись, начинает смеяться. Не потому, что талант — если это и правда он — смешной. Но из всех возможных вариантов… Это настолько смешно, что хочется плакать.       Даже домохозяйка звучит не так плохо, как флорист.       Двое из воспоминания же ещё некоторое время спорят, что цветы девочки не могут считаться «друзьями», что ей стоит приглядеться к окружающим, что…       В конце концов, устав, мама наклоняется к девочке и целует её в лоб.       — Ты у меня самая хорошая, Чи-чан.       Девочка, улыбаясь, кивает.       — Да!       — Обещаешь, что будешь слушаться маму и вести себя хорошо?       — Да!       Юкизоме хмыкает.       — Странно, не находишь? Как из такой, как она, смогла однажды получиться я?       — Ты меня об этом спрашиваешь?       Если и есть что общее у всех по-настоящему долбанутых людей — навроде неё, Джунко или даже новенькой — никто из них таким не родился. Никто из них не хотел становиться тем, кем стал. И это объединяет всех — их и Юкизоме — девочку, которая любила цветы.       Каэде складывает руки на груди.       — Покажи мне больше.       — С превеликим удовольствием.       Слышен щелчок пальцев.       — Пожалуйста, не надо!       Рыжая девочка в шапочке заслоняет собой небольшой участок травы, откуда торчат сорные цветы, включая ромашки. Девочка выглядит постарше — младшая школа, судя по форме.       Спортивная площадка, трое мальчишек, вооружённых тяпками и мотыгами, примерно того же возраста. Навроде заднего двора школы — рядом, буквально возле забора, растёт огромный раскидистый дуб со спиленными нижними ветвями.       — Они хотят жить, пожалуйста!       Один из мальчиков, побольше и повыше, фыркает.       — А твоё мнение, цветочница, не учитывается!       Двое других кивают.       — Сенсей сказала, что если твои цветы мешают нам бегать, играть и заниматься, их надо прополоть!       — Верно-верно! А ещё из-за тебя они разрослись повсюду!       Первый тыкает пальцем в девочку.       — Отойди, Юкизоме, и не мешай нам!       — Не отойду! Это цветы, они…       Каэде косится на Юкизоме и недоумённо поднимает бровь. Та снисходительно улыбается.       — Сейчас будет кое-что любопытное.       Каэде поворачивает голову: девочку как раз грубо отталкивают в сторону, она падает на землю. Глаза становятся по два блюдца, губы дрожат, бледная…       Во все стороны летит зелёная трава — к её ногам закатывается стебель с ромашками. Она сглатывает и дрожащими руками тянется к нему.       — Мина-чан…       Один из мальчишек фыркает.       — Ненормальная, только о своих цветах и думает, фу-у!       — У тебя никогда не будет друзей, цветочница!       Каэде сжимает кулаки, но не двигается. С девочкой же происходит что-то странное — её лицо, до того зарёванное, становится холодным и спокойным — почти как у взрослой Юкизоме, когда та прикидывает, сколько боли тебя ждёт — тот самый взгляд палача. И на лице маленькой девочки он смотрится жутко.       — О, смотри, как смотрит!       — И чё ты нам сделаешь?       — Да, ты ж девчонка!       Она со всего размаху таранит главного из мальчишек и вместе с ним падает на землю.       — Ай, что ты!..       Инстинктивно, пытаясь защититься, он выставляет перед собой руку, в которой зажата тяпка. И именно в эту руку она вцепляется зубами.       На весь двор слышен дикий вопль. Девочка выхватывает тяпку, начинает бить деревянной частью по мальчику. Недолго: очухавшиеся мальчики спешат на помощь и, с трудом, но оттаскивают девочку. Она в процессе сопротивляется, пинается и кусается, но всё заканчивается несколькими ударами — по голове и животу. Скрючившись на земле, она не плачет, молчит.       — Это возмутительно!       Каэде моргает.       Женщина в брючном костюме отчитывает двух рыжих — девочку и её маму. У девочки на лице проглядывает большой лиловый синяк. Мама стоит рядом, положив руку на плечо, и кланяется, шепча извинения.       — Я понимаю, если бы клумба с розами, но обыкновенные сорняки! И устраивать из-за них драку!       — Простите пожалуйста, простите пожалуйста, простите пожалуйста…       — И я советую вам уделить внимание воспитанию вашей дочери! Она разговаривает с цветами — вы понимаете? Ей восемь лет и она разговаривает с цветами — вы осознаёте, что она вышла из возраста, когда это милый детский каприз?!       — Простите нас пожалуйста, простите пожалуйста, простите пожалуйста…       Она с силой наклоняет голову девочки, заставляя её сделать поклон — хотя на мрачном лице не видно и намёка на раскаяние.       Каэде молчит, чувствуя медленно тлеющее внутри раздражение. Когда она косится на Юкизоме, то видит её улыбку — её вечно приклеенную улыбку. Только пальцы двигаются — большой делает круговые движения, сам по себе. Каэде молча берёт Юкизоме за руку и сжимает, за что удостаивается вопросительного взгляда. Сжимает в ответ и качает головой. Снова кашляет.       — Со мной всё в порядке.       Юкизоме лжёт, она чувствует. Каэде молча кивает в ответ, просто принимая как должное.       — Пожалуйста, Чиса-чан?       Снаружи кабинета мама присаживается перед девочкой на корточки и смотрит ей прямо в глаза.       — Почему бы тебе не найти друзей, Чиса-чан? — в голосе слышно отчаяние.       — Они убили моих друзей.       Мама кладёт руки на плечи.       — Чиса-чан, цветы — это не друзья. Они не говорят с тобой, ты понимаешь? Они просто цветы. Они не люди, Чиса-чан.       Девочка не отвечает, сохраняя всё то же мрачное выражение. Мама вздыхает.       — Ну если хочешь, будем выращивать твоих друзей дома — но только не в школе, ладно?       Девочка нехотя кивает.       Каэде наконец нарушает молчание:       — Теперь я ещё меньше понимаю тебя.       — М? Почему это?       — Ты ведь ненавидишь людей? — она поднимает глаза. — На самом деле?       Юкизоме медленно кивает.       — Искренне ненавижу.       — Тогда почему я? — Каэде вздыхает. — Я ведь такая же, как они. Я не твой цветок из горшка.       — Можешь назвать это судьбой.       Каэде вздрагивает, ощущая аромат лекарств, смерти и болезни. Палата: самая обычная, какую можно найти везде, с белыми потолками, стенами и видом на окно — снаружи пасмурно и серо.       Рыжая женщина на кровати выглядит усталой и постаревшей — будто бы прошло несколько десятков лет с момента последней встречи, к руке тянется шнур капельницы. Девочка и мужчина стоят поодаль.       — У меня рак груди, — наконец произносит женщина.       Девочка моргает.       — Рак? А что такое рак?       Мужчина сжимает руку на плече девочки.       — Тебе ещё рано такое знать, Чиса.       Девочка моргает. Хмурится.       — Но мне уже девять лет, что значит рано, папа!       — Это значит, Чиса-чан, — на глазах женщины выступают слёзы. — Что мама может отправиться в страну распустившихся цветов.       Мужчина недовольно косится на неё и вздыхает.       — Может быть скажешь прямо, а не этими цветочными аналогиями? Ей девять лет, Аяка, а она всё ещё витает в дет… — осекается, заметив её взгляд. Фыркает. — Что говорят врачи?       — Говорят, что если операция пройдёт успешно, я поправлюсь.       Девочка кивает.       — Выздоравливай, мама!       Та же палата, другой день — солнечно. Девочка подходит к койке, сжимая в руке небольшой букет полевых цветов — ромашки и одуванчики.       — Мама, выздоравливай.       — Ты знаешь, почему не принято дарить цветы в горшке человеку в больнице, Каэде?       Она вздрагивает от неожиданного вопроса. Некоторое время молчит, а потом качает головой.       — Не задумывалась.       — Потому что цветок связан корнями с землёй, то есть навечно прикован к этому месту. Поэтому дарят исключительно букеты — как символ жизни и пожелание оставить больницу навсегда.       Каэде пожимает плечами — она никогда не придавала особое значение маленьким ритуалам — если только они не между ней и её человеком.       Другой день, вечер, закат. Женщине на койке не становится лучше — с каждым днём она всё больше и больше ссыхается — точно первый букет, превратившийся в веник, который девочка вынимает из вазочки.       — Забавно, но своей любовью к цветам я обязана именно ей.       Каэде поворачивает голову и склоняет набок.       — Я родилась в маленьком городке на Хоккайдо. И она не могла отдать меня в ясли — у нас их просто не было. Папа всю жизнь работал в Токио, очень изредка возвращаясь домой на праздники.       Вид за окном меняется — осень — листва деревьев пожелтела. Девочка снова приносит букет — розы и гвоздики.       — Она договорилась с владельцем магазина, в котором подрабатывала, что будет брать меня на работу, класть в укромном месте и брать перерывы на уход за мной, — вздох. — Я этого не помню, но она рассказывала, что хотя я была очень тихим ребёнком, послушным, даже я иногда плакала и вопила. И тогда она ставила возле моей кроватки цветы.       Каэде смотрит на неё с недоумением. Юкизоме хмыкает и чешет шею.       — Городок у нас маленький, народ бедный, живёт землёй. Вот я и выросла в окружении рассады, удобрений и мотыг — ибо их мама и продавала.       Виды сменяют друг друга, иногда отличимо, иногда нет. И только цветы — букеты — которые с каждом разом становятся всё изысканнее и изысканнее, позволяют отслеживать ход времени.       — И когда мама заболела раком, владелец магазина — женщина — предложила мне подработку. Даже платила какие-то деньги — пыталась, наверное, поддержать меня. И она же… — Юкизоме кивает на букет, — начала учить меня икебане.       — А что отец?       — Влез в долги и пытался добиться, чтобы маму перевезли на Хонсю в дорогую клинику — потому что местная, — Юкизоме скашивает взгляд на женщину — всю лысую, — не справлялась.       За окном вовсю бушует зима: метель. Растут сугробы, голые стволы деревьев покрываются снегом и льдом. Каэде подходит к стеклу и вглядывается.       — Красиво.       — Почему-то я так и думала, что ты это скажешь, — смех. — Я ненавижу зиму так же, как и ты — цветы.       Каэде же просто наблюдает, как стремительно всё меняется, словно она смотрит таймлапс. Иногда до неё доносится детское пение, тихое и очень в духе самой Юкизоме. Наконец, снег начинает таять. Медленно, неохотно, то превращаясь в грязные лужи, то подмерзая… И вот всё останавливается. Каэде оборачивается.       То, что лежит на койке, уже сложно назвать человеком: изюм. Как будто вместо года она провела здесь несколько десятилетий.       Девочка привычно заходит внутрь. Её длинные рыжие волосы перевязаны белой лентой, она едва-едва начинает напоминать подростка.       — Как ты, мама?       Женщина не шевелится и, кажется, даже не дышит. В руках девочки видны нарядные фиолетовые цветы. Она кивает.       — Я тоже рада тебя видеть.       Уверенно идёт к тумбочке, вынимает из вазы старый засохший букет, перевязанный жёлтой лентой. Ставит новый и подливает воды из бутылки.       — Папа сказал, что у него получилось. Ты слышишь, мама? — оборачивается. — Скоро тебя увезут отсюда в больницу и всё с тобой будет хорошо, мамочка.       Каэде смотрит на Юкизоме — та садится на койку сбоку и молчит. Девочка повторяет жест, но на противоположном краю.       — Мама?       Наклоняется к женщине, всматривается и вслушивается.       Юкизоме сцепляет пальцы пальцы в замок и смотрит куда-то в сторону. Наконец хрипло произносит:       — В маленькой областной больнице не так много врачей и медсестёр, чтобы следить за всеми. А мама так ослабела, что никто не понимал, жива она или нет. Кома.       Девочка подрывается с койки и выскакивает наружу. Каэде подходит к телу с немигающим взглядом. Подносит руку и закрывает ему глаза. Юкизоме горько усмехается:       — Знаешь, что я почувствовала, когда поняла, что она умерла?       Каэде поворачивает голову.       — Ничего. Абсолютно ничего.       — С этого дня ты будешь жить здесь.       Рыжая девочка входит внутрь и оглядывается — небольшая типовая однушка, каких Каэде повидала на своей памяти прилично. Кухня, совмещённый санузел и общая комната с диваном, кроватью и рабочим столом у окна. Типичное логово одинокого человека — уютно, но не слишком.       Мужчина тяжело вздыхает, с тлеющей сигаретой, заткнутой за ухо.       — Освоишься, пока папа покурит?       — Хорошо.       Каэде с подозрением провожает фигуру мужчины. Косится на Юкизоме — та по-прежнему улыбается, довольно бесяче. Заметив взгляд, хмыкает, подходит к девочке и кладёт руку на плечо — та не реагирует.       — Мы обе похожи на нашу мать, верно? — лохматит волосы девочки. — Вот только есть нюанс, Каэде-чан.       Комната преображается. Становится чище, опрятнее, появляется небольшая сушилка по центру, которая загораживает проход. И растения: несколько горшочков, в которых колышутся цветы — Каэде инстинктивно чихает, просто от вида. Из помещения отчётливо тянет табаком и алкоголем.       Теперь вместо девочки молодая рыжая нескладная девушка, подросток, которая убирается при помощи небольшого пылесоса. Её лицо напоминает холодную непроницаемую маску.       Стук в дверь.       — Открыто.       В мужчине на пороге с трудом можно узнать отца Юкизоме. Его раздуло, он погрузнел, а лицо приобрело черты характерные для тех, кто любит закинуть за воротник.       Девушка никак не реагирует на появление, продолжая заниматься уборкой.       — Чиса-чан! — доносится радостный голос. — Ты слышала?       — О чём, папа?       — Тык мне на работу позвонили даже! Тебя хотят взять в Академию Надежды!       — А, да, я видела их пригласительное письмо в ящике.       — Видела?!       — Я его выкинула на помойку.       Каэде с интересом смотрит на Юкизоме-взрослую. Она много думала о том, что выпади ей шанс попасть в пресловутую Академию, она бы отказалась — несмотря на то, что это мог бы быть билет на волю из её личного ада. Значит, Юкизоме тоже?       Мужчина мотает головой и, скинув ботинки, быстро проходит внутрь.       — Но, Чиса-чан, почему? Ты не понимаешь, что такой шанс выпадает раз в жизни? Ты не понимаешь, да? — он тыкает рукой в горшки. — Ты думаешь, хоть кому-то нужны твои сраные цветы? Подумай о будущем. А с Академией все дороги открыты!       Уголки губ девушки зловеще расходятся.       — А, то есть они не сказали тебе, в качестве кого меня хотят видеть в Академии?       Мужчина чешет макушку.       — Ну, наверное, что-нибудь связанное с учёбой? Ты же у меня умница, отличница… и стихи пишешь!       — Которыми, как ты выразился, только задницу подтереть.       — Не важно, они там разберутся! Ты не понимаешь, что это шанс для тебя и для меня?       Девушка отвечает ему холодным взглядом.       — Для тебя и для меня? Чтобы ты опять всё проиграл в пачинко или спустил на спиртное?! Из-за тебя мама…       Мужчина с силой впечатывает пощёчину.       — Не смей говорить о том, чего не знаешь, Чиса. Я вкалывал как проклятый, чтобы спасти Аяку. А ты, неблагодарная…       Она потирает щёку.       — Меня хотят взять в Академию в качестве флориста. Доволен?       Мужчина заносит руку для нового удара, но замирает на полпути. Недовольно крякает.       — Вот всё в тебе такое, вся в мать. Вся бесполезная.       Девушка молчит, буравя отца взглядом. Тот хмыкает.       — Не важно. Собирай чемоданы.       — Не хочу.       — А я сказал, что будешь.       — Не буду!       — Нет, будешь!       Новая пощёчина.       — Сделай хоть раз в жизни что-то полезное, неблагодарная дрянь! Даже если это твои вонючие цветы.       Из всех мудаков, которых Каэде видела за свою жизнь, этот отправляется куда-то в вершину списка, но не на первое место — оно прочно занято её отцом. Она хочет что-то сказать, как-то отреагировать, но вместо этого молчит, сжимая кулаки и сдерживая желание сделать что-то в духе новенькой. Например — вмазать отцу Юкизоме по лицу со всей дури.       Но это не имеет смысла. Прошлое. Его никак не изменить, даже если здесь и сейчас взорвать ядерную бомбу. И Юкизоме рядом с ней это никак не поможет. Она снова кашляет.       — Ты знаешь, — доносится тихий голос.       Каэде поднимает глаза.       — За одну вещь я могу его поблагодарить. За то, что он всё-таки потащил меня в Академию несмотря ни на что. Потому что иначе я бы всю жизнь провела в этом клоповнике и нищите, ухаживая за этим медленно спивающимся животным.       Академия Надежды подавляет. Просто стоя возле ворот, ты уже чувствуешь это величие и монументальность, которой незримо тянет от главного корпуса, напоминающего скорее замок или форт. Это место в равной степени может быть как последним бастионом надежды, так и логовом зла, в котором плетутся зловещие заговоры по уничтожению мира. Важно то, что оно всё супер пафосное.       И Юкизоме Чиса, которая подросток, не выглядит ни капли впечатлённой. Даже напротив — скучающей. Настоящая Юкизоме становится рядом. Каэде, после некоторого раздумья, тоже.       Интересно, как чувствовала себя Ирума, стоя здесь же, в начале пути?       Наконец, вздохнув, девушка делает шаг прямо к воротам.       — Старостой класса? Я?       Классный руководитель кивает — мужчина с короткими чёрными волосами, в очках и с козлиной бородкой. Делает умоляющий взгляд.       — Мне больше некому доверить это, кроме тебя, Юки-чан!..       Каэде кашляет от смеха.       — Они там нормальные? — косится сначала на одну Юкизоме, потом на другую.       — Забавно, но сейчас я думаю, что это была проницательность, — переводит взгляд. — В конце концов, ответственность — неплохой способ заставить человека вылезти из скорлупы. Академия своё имя оправдывает — особенно если ты учишься на основном курсе.       — Почему именно она, сенсей? — парень с серебряными волосами хмурится, сидя за партой перед кафедрой. — Есть гораздо более подходящие кандидатуры.       Юкизоме-подросток кивает.       — Например, Мунаката-кун тот же.       — Просто я считаю, что Юкизоме-сан не подходит для этой работы, — он сцепляет руки в замок. — Я думаю, нужно выбрать того, кто сможет найти подход к каждому. А Юкизоме-сан, уж простите…       — Ага, — доносится с задней парты — огромный долговязый смуглый парень, с лицом, которое просит кирпича. Ковыряет пальцем в носу. — Она ж только о своих сраных цветах и думает.       — Сакакура! — Мунаката оборачивается. — Невежливо так говорить о своих одноклассниках! И прекрати ковырять в носу!       Классный руководитель кашляет.       — Мунаката, Сакакура, прекратите. В любом случае, высшей властью, данной мне, я назначаю Юкизоме!       Цветочный запах силён настолько, что у Каэде слезятся глаза. Даже больше — повсюду бьют мощные лампы дневного света. Очень влажно и жарко — как в тропиках. Каэде кажется, что она попала в свой личный маленький ад.       Огромный парник, со стеклянным куполом и самыми разнообразными цветами. У Каэде полное ощущение, что она высадилась на чужой планете — настолько велико буйство красок. Она бы не удивилась, если всё это на самом деле арт-объект из художественной инсталляции «Райские кущи».       Она замечает Юкизоме-подростка, одетую нарядно, по-деловому — красный брючный костюм, приталенный — её фигура начала потихоньку оформляться. Неудивительно, что важная комиссия — процессия из стареющих и чихающих пердунов разной степени лысости — заглядывается именно на неё. А заодно вовсю шепчется:       — Напомните ещё раз кому пришло в голову взять её именно как флориста? Сказали бы, что модель, и то вышло бы больше толку!       — Модель была в прошлом выпуске, нельзя повторяться.       — Зато сейчас бы не… а… а… — низкий плотный мужчина оглушительно чихает. — Серьёзно, на что мы тратим деньги? — ворчит он, протирая нос.       Каэде не уверена, слышит ли Юкизоме-подросток их или же слишком увлечена тем, что носится по своему саду и хвастается достижениями.       Юкизоме-взрослая фыркает.       — Раз в полгода администрация производит что-то вроде аттестации. Ученик должен показать, на что он способен, и в соответствии с результатами Академия повышает или урезает финансирование.       — Напоминает школьные кружки, — фыркает Каэде.       Юкизоме кивает.       — Только «кружок» здесь это человек. Разумеется, совсем без денег не оставят, а куратор даже может попытаться подсказать направление, в котором стоит развивать талант. Но… — вздыхает. — Это лишь в том случае, если его считают перспективным.       В воздухе пахнет невысказанной обидой. Или злобой — Юкизоме держит лицо и следит за голосом, но Каэде не обмануть. И тогда эти диалоги важных чинуш из академии — воображение самой Юкизоме. Если у неё не настолько тонкий слух, конечно.       — Сокращают?       Классный руководитель кивает, почёсывая бороду — тот же сад, вечер.       — Прости, Юкизоме-чан, — виновато чешет голову. — Я им пытался объяснить, что это важно, что в этом есть смысл… — вздох. — Но академия не готова оплачивать твои счета на электроэнергию, удобрения, полив и поддержание парника в порядке в прежнем объёме.       Юкизоме-подросток белеет.       — А как же мой сад? Мои растения, они же…       — Ты можешь выбрать те, за которыми продолжишь ухаживать, но большую часть или выкинут, или продадут. Прости, Юкизоме-чан, — мужчина снова кланяется, — но мне кажется, тебе стоит сконцентрироваться на чём-то ещё.       — …чём-то ещё?.. — произносит она дрожащими губами. — Чём-то ещё?       — Возможно, у твоего таланта есть какие-то другие грани, которые ты сама не осознаёшь. А цветы… — качает головой. — Это всего лишь цветы. Ладно, Юкизоме-чан?       Юкизоме настоящая хмыкает.       — Академия — суровое место, Каэде-чан. В ней выживают только сильнейшие. А те, кого взяли просто для того, чтобы класс не выглядел слишком пустым…       Юкизоме Чиса подросток с пустым взглядом наблюдает как сад, сделанный её руками от первого до последнего растения, разбирают рабочие. Она стоит поодаль, снаружи парника и смотрит. Просто смотрит.       По её щеке стекает слеза, пока из уст доносится едва слышимый мотив.       Рядом с ней и настоящая Юкизоме, которая достаёт сигарету и затягивается, в очередной раз почесав шею. Вздрагивает, когда её тянут за рукав, и нехотя передаёт курево Каэде. Табак знакомо бьёт по голове, но он же прочищает мысли.       — И всё, ты так просто сдалась?       — Конечно нет, за кого ты меня принимаешь? — хихикает Юкизоме и отнимает сигарету обратно. Подносит к губам. — Однако на мне очевидно поставили крест. В итоге в основном я занималась организационной деятельностью.       Пыльный кабинет, в котором Юкизоме щурится, вглядываясь в экран компьютера.       — Так мы сблизились с Мунакатой.       Парень с белыми волосами наклоняется к ней, кивает и что-то говорит. Юкизоме молча поднимает усталый взгляд, в котором чувствуется желание убивать, и отвечает мрачным тоном.       Юкизоме настоящая хмыкает, передавая сигарету обратно Каэде.       — Теперь я осознаю, что он пытался за мной ухаживать. Неуклюже — ему общаться с людьми ещё сложнее, чем мне.       Каэде качает головой.       — Даже не верится, — она поднапускает в голос иронии.       Юкизоме тянет её за щеку. Несильно, но чувствительно. «Не наглей».       — Тогда я была слишком обижена на академию и весь мир, чтобы оценить ухаживания. Он был такой же, как и я — с талантом, которому не требовалось особое финансирование или внимание — Супер Президент Студсовета.       Каэде кивает.       — Всё больше убеждаюсь, что в Академии работали идиоты.       Смешки.       — Но в отличие от меня у него была мечта, Каэде. Он хотел пойти в политику и изменить мир. Я же… — хмыкает, — я ненавидела каждый день учёбы в Академии, ибо каждый из них был напоминанием о моей пустоте и бесполезности. Знаешь, что некоторые цветы не дают плодов? Они большие, красивые, пахучие, но бесполезные — пустоцветы.       В пыльном кабинете показывается огромная фигура того хулигана — Сакакура. Он на себе нёс несколько огромных стопок с документами, точно пушинку.       — Чтоб я ещё раз… — доносится от него злое.       Мунаката оборачивается и кивает.       — Ты очень помог, Сакакура-кун.       Каэде моргает. Парень, вместо того, чтобы ответить что-то грубое, — в духе, ну, новенькой? — лопочет что-то бессвязное, а под конец кидает стопки в угол и выскакивает как ошпаренный. И всё это под внимательным-внимательным взглядом Юкизоме-подростка.       Каэде косится на настоящую.       — А эта жертва подростковой влюблённости кто?       — А это, Каэде-чан, боксёр. С мировым именем. Представляешь, насколько на него давил этот его маленький грязный секрет с ориентацией? В настолько мужском виде спорта.       Каэде фыркает.       — Ага, жалко, аж до слёз. И что с того?       Юкизоме хмыкает, а затем щёлкает пальцами.       — Я буду откровенен, Юкизоме-чан.       Юкизоме-подросток выглядит уже почти один-в-один как настоящая. Тот же холодный пустой взгляд, фигура, стиль — разве что моложе. Заметив её в клубе во времена своей бурной юности, Каэде могла бы даже зацепиться и попробовать завязать отношения — просто из скуки. Просто ради того, чтобы увидеть в этих глазах что-то ещё, кроме пустоты.       — Академия не видит будущего в вашем таланте флориста.       Юкизоме (обе) не двигаются.       — Я поняла вас, Ямаучи-сенсей.       — И я, если признаться, тоже.       Ноль реакции. Мужчина чешет бороду.       — Вы очень многое знаете о цветах, о том, как их выращивать. Но вы… — морщится. — Ты лишена какой-либо деловой или творческой жилки, Юкизоме-чан.       В её (их) глазах что-то полыхает, но они обе молчат.       — Я бы даже извинился перед тобой, на правах преподавателя Академии.       — За что же, Ямаучи-сенсей?       Каэде вздрагивает — эту фразу синхронно, одинаковым тоном, произносят обе Юкизоме.       — Флорист — это не твой настоящий талант.       Глаза Юкизоме-подростка округляются — её броня, какая бы она ни была, оказывается пробита.       — Н-но, ведь…       Юкизоме-настоящая прикрывает глаза и опять заходится в кашле.       — Ты ведь умная девочка, Юкизоме-чан? — мужчина снимает очки и кладёт их на стол. — И должна понимать, что титулы, которые выдаёт Академия — один большой фарс. Вот тот же твой приятель, Мунаката, — хмыкает. — Мы бы ему могли выдать титул Супер Политика, запросто.       Юкизоме-подросток стоит с круглыми глазами и ловит воздух ртом.       — Или Сакакуре какого-нибудь Супер Рестлера или бойца без правил — ничего бы не изменилось. Видишь ли, талант… — он сцепляет пальцы в замок. — Это очень сложная и многогранная вещь. И налепляя ту или иную бирку, мы очень сильно ограничиваем его развитие. Вот ты, Юкизоме, как думаешь, в чём твой настоящий талант?       — …цветы?..       Он качает головой.       — Прости уж, но Супер Ботаник, которого взяли в этом году, куда талантливее тебя.       Юкизоме-подросток скрипит зубами.         — С другой стороны, из тебя вышла одна из лучших старост на моей памяти. Исполнительная, умеющая найти подход к каждому. Я не ошибся, когда назначил тебя на эту должность.       — Что вы хотите сказать?       — У меня есть теория, но она мне кажется близкой к истине. Ты, Юкизоме, Супер Эмпат.       Юкизоме-подросток мотает головой.       — Каким образом?       — Ты очень тонко чувствуешь других существ. Настолько тонко, что можешь слышать «голоса растений» — то есть считывать их эмоции, которые очень сильно отличаются от человеческих.       — Я думаю, вы ошиблись. У меня даже нет друзей, о чём вы? Эмпатия?       Мужчина смеётся.       — А вот тут, ну, это моя догадка. Видишь ли, люди с очень чувствительным слухом обычно стараются находиться подальше от скопления шума. А ты… — поднимает глаза. — Ты настолько хорошо чувствуешь эмоции, что в какой-то момент осознанно решила избегать людей — потому что их голоса для тебя слишком сильные и громкие. В отличие от растений или животных.       Эмпатия? Каэде внутренне усмехается. Судя по их отношениям и тому, как Юкизоме ухитряется промахиваться перед мишенью, нарисованной прямо перед ней — какая к чёрту эмпатия? Если бы она была Супер Эмпатом, прям уровня Академии, то ей бы не составило труда раскрыть кого-то навроде Каэде. Да, поначалу Юкизоме демонстрировала инсайты на грани невозможного, но каждому из них нашлось резонное объяснение. В конце концов…       Каэде вздрагивает и замирает. Её талант, талант Абсолютной Пустоты. Сам по себе бесполезный, он ухитряется сводить на нет силы новенькой, Джунко и многих других. Может ли быть, что эмпатия Юкизоме — если это не шутка, конечно — разбивается о её непробиваемую стену пустоты?       И если это так — ибо с Юкизоме сложно что-либо гарантировать — фиксация на Каэде объяснима тем же, чем и у новенькой — только рядом с ней Юкизоме может чувствовать себя нормальной. Только рядом с ней она не слышит тот самый пресловутый «голос».       Каэде не большой специалист по животным, но она знает, что кошки, например, не переносят резкого шума и запахов. И если Юкизоме такая «кошка», то её неприязнь к людям вполне себе объяснима — она как музыкант, чьё ухо вылавливает тонну грязи и фальши посреди прекрасной мелодии. Каэде не эмпат, но даже она понимает, что в большинстве своём человеческие чувства представляют собой помойку, в которой не то что постороннему, владельцу разобраться сложно. Что ж, у Юкизоме больше, чем одна причина, чтобы ненавидеть человечество.       И это забавно напоминает их отношения с новенькой: та тоже сторонится людей из-за таланта. По иронии, именно на Каэде он не работает, но именно поэтому они могут быть вместе — она, которая ищет яркие эмоции, пламя, чтобы гореть, и Ирума, которая сверкает в ночи как уран. По сравнению с ней Юкизоме холодная. И эмоции, которые она дарит, такие же. И это… это просто другой вкус. Каэде не может сказать, что заскучала за время сожительства — хотя некоторые приколы Юкизоме у неё вызывают нервный тик и желание вмазать. Но это ведь то, что она хотела — чтобы жизнь вызывала что угодно, кроме тяги лечь, закрыть глаза и больше не открывать их — как часто бывало в детстве.       Просто перестать существовать.       Возможно, если бы она встретила такую Юкизоме ранее там, в реальном мире, её жизнь сложилась бы совершенно иначе.       В воспоминании же Юкизоме-подросток стоит, смотря в пол. По её щекам текут слёзы, но она не всхлипывает, ничего.       — Поэтому, разумеется, попытка сделать из тебя флориста обречена на провал.       — Вы знали?       — Догадывался, — снова чешет бороду. — Учителя Академии, всё-таки, бывшие выпускники. И поэтому мой тебе совет, Юкизоме-чан.       Молчание.       — Я могу написать тебе рекомендательное письмо в престижный университет. Тебе всё ещё придётся подготовиться и сдать экзамены, но, во всяком случае, тебе будет куда пойти после академии. Хоть в Тодай.       Юкизоме ничего не отвечает.       — Скоро выпуск, и я сразу говорю, что Академия постарается забыть о тебе как о страшном сне. Ты не одна такая, обрадую, — грустная улыбка. — Вся ваша троица в чёрном списке. Боксёр, который проиграл решающий поединок, и наивный идеалист, который хочет сделать мир и Японию лучше?       Пауза. Ямаучи прикрывает глаза.       — Если вы хотите найти свой путь в жизни, вам придётся пробивать его самим. Я сделал всё, что мог для вас. Простите, — поклон, — но большим я вам помочь не могу.       Сцена затухает, погружая пространство во тьму — вместе с ней тонут и призраки прошлого.       — Это правда? — наконец произносит Каэде. — Про эмпатию?       Юкизоме молчит.       — Сенсей?       — Я не знаю.       — Не знаете?       Вздох.       — Представь, что ты всю жизнь хотела стать пианисткой, Каэде.       Та замирает.       — И ты играла. И ты учила гаммы. И ты играла до звона в ушах. А потом, после многих лет стараний, ты обнаруживаешь, что у тебя нет слуха. — Юкизоме открывает зелёные глаза, которые зловеще блестят в полумраке. — И это…       — …отчаяние, — заканчивает за неё Каэде.