The Moon

Deadly world of oblivion, heavenly day All calmed out in transitory Forget those days (I’m your master), vanish The day of terror, day of the Tyrant This day is for you counting the death toll Glorious fortuna, scorched earth, feral rage

      Оранжевый мяч привычно пружинит в руке. Тяжёлый и упругий, им можно даже убить, если постараться. Резкий рывок с места, как прыжок рыси, и вот он чётко летит в кольцо. Ты поднимаешь руку и смотришь на неё. Множество линий, каждая со своим значением — ты их не различаешь. Где-то вдалеке сверкают молнии, но даже гром не долетает.       Ты смотришь на эту руку будто впервые, будто она не твоя. Мяч легко катится и останавливается прямо возле ног — иначе быть и не могло. Смотришь на неё, будто в ней могут быть ответы — на множество вопросов, бурлящих как яйцо в микроволновке.       Снова с остервенением колотишь мяч об пол площадки. Ты буквально хочешь, чтобы что-то пошло не так: чтобы он отлетел от края, вмазался в лицо и привёл в чувство, как крепкий хук боксёра. И когда это происходит, ты чувствуешь радость. Протираешь нос ладонью и смотришь на кровавую отметину, которая расходится по линиям. Сжимаешь кулак.       Жизнь — дерьмо. Герои должны помогать слабым, должны наказывать злодеев. Потому что они крутые. Потому что ты так чувствуешь. А потом выясняется, что злейший враг понимает тебя как никто другой, и никакой ты на самом деле не герой. Можно ещё поспорить, кто из вас больший злодей.       Боль хотя бы немного освежает. Снова протираешь саднящий нос.       Юкизоме, Юкизоме, Юкизоме — в твоей жизни слишком много этой чёртовой Юкизоме в последнее время. Она всегда бесит — то своим задранным носом, то этим своим «Фу, я здесь интеллигент». Ты морщишься — ага, а потом выпотрошить кого-то как рыбу и закусить крутоном, попивая вино. Да, и по ходу сделать заумную отсылку к литературе, которую никто, кроме неё, не выкупит.       Юкизоме — больная. Она напоминает злодеев, которые до последнего остаются на страницах манги, портя жизнь всем. И когда герои наконец-то выбивают из него дерьмо, ты радуешься и вопишь. И Юкизоме заслуживает — потому что она стрёмная. И её одержимость одним человеком — всего лишь вершина сраного айсберга.       Она ела людей. Пытала, насиловала, обманывала и переписывала разум — просто потому, что ей весело. Просто потому, что хочет услышать мольбы о пощаде. И её бесчеловечной фантазии нет предела. А в конце показать комнату, залитую кишками, рвотой, кровью и дерьмом, и сказать: «Прекрасная картина вышла, настоящий Пикассо, не правда ли?» Цветочница, чёрт бы её подрал.       Злость снова захлёстывает, и ты ещё яростнее начинаешь долбить мяч.       И что эта Акамацу в ней нашла? Тебя же жизнь должна научить, что это дряная идея — спутываться с такими, как Юкизоме?       Мяч выбивает вмятину, прежде чем взмывает в небеса и летит прямиком в кольцо, точно метеорит. Ты ловишь его, буквально на кончиках пальцев и швыряешь снова. А потом ещё, ещё, ещё.       У тебя ведь был опыт с твоим мудаком-папашей — чем Юкизоме лучше него? Тем, что она женщина? Сплёвываешь — она куда более изощрённая, чем большинство мудаков-мужчин.       Почему, Акамацу, почему ты так хочешь быть с человеком, который тебя разрушит — тщательно, с пониманием, с осознанием. С Юкизоме, которая тебе сделает больно как никто в этом мире. Почему ты так отчаянно хочешь обжечься?       Ты не понимаешь. Не понимаешь. И это бесит, до скрипа в зубах.       Почему из всех, Акамацу, ты выбрала именно её — самого опасного для тебя человека во всём NeoWorld’е? Юкизоме, на руках которой сотни твоих копий, убитых самыми разными способами. Что это? Мазохизм? Желание всем что-то доказать? Что?       Ты не понимаешь. И это непонимание душит, как камень на шее.       — Так и знала, что найду тебя здесь.       Даже не оборачиваешься — ибо только одно существо смогло бы тебя отыскать на любом конце вселенной. И хотя тебе приятно, что про тебя не забыли, злость сильнее. Игнорируешь, концентрируясь на мяче.       — Эк тебя растревожило, мой вечно кипящий чайник.       Рука дёргается буквально чуть-чуть, и мяч уже сам собой рикошетит на голос. Рычишь.       — Джу-унко!       — Что?       Звук падения мяча. Оборачиваешься. Она, усевшись на верхушку забора, болтает ногами, одетая в красно-белую форму чирлидерши. Как она ухитряется оттуда не навернуться, ты даже не спрашиваешь — это Джунко.       — Задумываться полезно. Профилактика альцгеймера и прочей дряни мозга.       Молча показываешь ей фак, пока мяч сам собой возвращается в руки, как намагниченный. Отворачиваешься.       — Ты всё равно их не поймёшь.       Закусываешь губу, ведя мяч.       — Ты с ними сделана из разного теста, моя маленькая любимая ученица резервного ку…       Мяч проносится мимо головы Джунко. Та даже не дёргается, пожимая плечами.       — Акамацу надо спасать, пока не поздно.       — А надо ли?       Скалишься, глядя на её улыбающееся лицо. Джунко бывает очень разной: иногда — невыносимо нравоучительной, примерно как классная в начальной школе. Иногда — робко нежной и деликатной, что сложно поверить, что чокнутая навроде неё может так стесняться и краснеть. А иногда, как сейчас, она просто Джунко. И она — бесит. Джунко вздыхает, подкладывая кулак под щёку.       — Ирума, — наконец говорит серьёзно. — То, что сейчас происходит — это маленькое чудо, о котором Чиса-чан молила целую вечность.       — Она просила меня спасти её, Джунко. Не кого-то, а именно меня!       — Просила, ясень-пень, — кивает головой. — Потому что у Чисы мерзкий характер и ещё более мерзкие способы признаваться в любви, не то что у маленькой скромной меня. Да, турбулентность моего боинга?       Против воли ты хмыкаешь.       — Нет, ты хуже.       — Ты разбиваешь мне сердце! А для кого, по-твоему, — тыкает себе в лицо, — я каждый день столько провожу перед зеркалом?       Ты тяжело дышишь, сдерживая желание вмазать кулаком по этой самодовольной роже. Или не вмазать. Но об этом лучше не думать — Джунко знает, как пользоваться своими… преимуществами.       — Во-от. А Чиса-чан ради Акамацу-чан даже не пошевелится!       Джунко пригибает голову, пропуская мяч над своей головой. Ты недовольно цокаешь языком — почти получилось.       — Любовь до гроба, — сплёвываешь. — Цветочница и её скальпель. Она просто больная, Джунко.       — Тогда ты и я — тоже.       — Это другое! — топаешь ногой. — Ты… ты лучше неё!       Чего не скажешь о самой Ируме.       — Кто-то только что говорил, что хуже. Кто бы это мог быть?       Новый фак в адрес Джунко. Снова бьёшь мяч об пол.       — Трагедия в том, Ирума, что наша цветочница искренне любит Каэде-чан.       Фыркаешь, качая головой.       — Она вообще может любить? Она хоть знает, что это такое?       — Может. И Чиса-чан сама про себя всё знает. В отличие от кое-кого.       Рычишь.       — Но именно поэтому у них всё будет очень сложно.       — Сложно? Ты хотела сказать убийственно?       Джунко хихикает.       — Пять очков Ирумдору! А вообще, — хмыкает, — они такие же, как и мы. Вот один-в-один…       Молчание с твоей стороны, смешки с её. Джунко раскачивается, а затем ловко спрыгивает с забора.       — Просто признай, Ирума, — закладывает руки за спину и подходит вплотную. — Мы нужны друг другу. Без какой-то особенной причины и чего-то такого. Да, я тебя нежно ненавижу, ты меня тоже…       Сжимаешь кулаки, чувствуя злость вперемешку со смущением.       — Но именно поэтому мы и вместе. Потому что порознь — тупо скучно.       — Если за тобой не приглядывать, ты будешь творить дичь. И если не приглядывать за мной…       — Вот и наша Юки-чан — за ней просто некому приглядывать. Давай, хватит кукситься.       Она кладёт руки тебе на талию и обнимает. Дышит в ухо, зная, как тебя это смущает. Ты не сопротивляешься. Хотя очень хочется.       — Пойдём домой, нажрёмся вкусного, посмотрим кино…       — Почему Юкизоме такая?       — Тебе оно надо?       В голосе Джунко слышно предупреждение — примерно как когда члены команды тебе знаками показывают, что то, что ты собираешься сделать — плохая идея.       Но ты всегда всё делала по-своему.       — Я должна знать, — ты морщишься, — что на самом деле произошло, чтобы она стала такой.       — Опять у тебя геройство в жопе заиграло? Ну иди отмутузь кайдзю, если так надо! Хочешь, я даже поучаствую? Напялим эти твои дурацкие костюмы и будем бороться за справедливость… Да, Иказучи?       — Джунко.       — Что Джунко… Ну не станешь ты беситься меньше, если узнаешь историю нашей цветочницы, — ведёт пальцем по плечу. — Скорее, разозлишься ещё больше, и не только на неё.       Ты знаешь, и ты больше всего на свете хочешь сбежать от этого, но если эта Акамацу встретилась с дерьмом из своего прошлого, чем ты хуже? Твоё дерьмо по-прежнему в настоящем.       — Она всегда говорила, что нужно думать о последствиях. Я хочу их наконец-то увидеть.       Молчание. Ты слышишь, как Джунко бормочет себе под нос что-то недовольное.       — Твоя взяла, моя маленькая любопытная баскетболистка. Только не пожалей об этом.       — За кого ты меня принимаешь?       — Действительно, за кого…       Рука Джунко поднимается выше. Ты хлопаешь по ней и высвобождаешься. Она качает головой и примиряюще поднимает ладони.       — Ладно-ладно, не в том настроении, не дурак. Но просто имей в виду, Ирума, — Джунко делает серьёзное лицо. — Тебе очень не понравится. А Чисе не понравится, что ты полезла к ней в душу.       — Скоро выпуск, и я сразу говорю, что Академия постарается забыть о тебе как о страшном сне…       Ирума молчит, уставившись в одну точку.       Резервный курс приучил её к лишениям и необходимости засовывать свою гордость в задницу, если хочешь чего-то достичь. И вот теперь она видит кривое зеркало себя — девушку, которая не хотела в Академию, но попала в качестве полноценной студентки, и её мечты оказались растоптаны самым жестоким образом.       Она вздрагивает, ощущая прикосновение к себе — Джунко взяла её за руку и сжала. Ирума виновато опускает взгляд, пристыженная.       — Понимаешь теперь, что на основном курсе, куда ты так хотела пробиться, не лучше?       Голос Джунко звучит спокойно, без эмоций. Она не отчитывает, не подтрунивает, просто констатирует факт с профессионализмом патологоанатома.       И от этого Ирума чувствует себя ещё хуже.       Она всегда хотела найти свой талант. И ещё больше хотела, чтобы он оказался чем-то крутым, чтобы как у героя сёнена. Чтобы она, в окружении верных товарищей, сделала что-то великое. Победила мирового босса. В спорте, в учёбе, в чём угодно — она хваталась за всё, чтобы достичь звёзд.       И она Вор Удачи.       Джунко часто любит повторять, что жизнь — та ещё сука с отвратительным чувством юмора. И если уж она решит исполнить твоё желание, будь готов, что сделает это так, что ты пожалеешь.       Да, её талант сильный, он может победить даже Джунко — которая, по собственным словам, та ещё имба, которую ничто не занерфит. Но где страсть в воровстве удачи? Она чувствует себя читером, которому досталась кнопка «press x to win».       И она возненавидела свой талант. И ненавидит до сих пор.       И Юкизоме на фоне её. Девочка, у которой не было таланта ни к чему, кроме цветов. Девочка, которая посвятила всю свою жизнь тому, чтобы выращивать лучшие цветы — ради того, чтобы узнать, что это не её талант. И пустота в её глазах…       Она напоминает пустоту в глазах Акамацу. И ей хочется её развеять. Ей хочется, чтобы там поселилось что-то ещё, кроме этой холодной тоски и безразличия.       — Я даже ревную, — слышно ворчание Джунко.       Ирума вздрагивает. Сжимает руку в ответ, смотря в пол.       Может быть они ненавидят друг друга. Может быть они вместе лишь потому, что в противном случае им обеим скучно. Но…       Они вместе. Им нужно это. Даже если ни одна из них никогда не в этом признается. Ирума тяжело дышит, а потом подносит руку Джунко к губам и нежно целует. Поднимает взгляд и наконец смотрит в глаза.       Джунко не улыбается. Но, заметив интерес, чуть-чуть растягивает уголки — «Эй-эй, ну ты чего?» Ирума быстро отводит взгляд в сторону.       — Это правда? Про её настоящий талант.       — В точку. Чисе-чан достался дар вскрывать людей как орехи, — хихиканье.       Однако Ируму не тянет смеяться. Вот вообще.       — Это лучше, чем Вор Удачи.       Пальцы начинают водить круги по её ладоням, с ногтями.       — Но не для неё. Она ненавидит свой талант настолько же, насколько ты свой.       Ирума моргает. Она чувствует, что Джунко ей ответит, чутьём, но всё равно решает спросить:       — Но почему?       — Потому что она ненавидит всех по отдельности и всё человечество в целом, а ей достался дар миротворца, посредника и манипулятора. Прикольно, да? Мизантропу выдали профу на социалку, — Джунко прикрывает глаза. — Эта Чиса просто хотела жить вдали от мирской суеты наедине со своими ненаглядными грядками. И она была бы счастлива.       «Эта Чиса». Есть что-то зловещее в том, как Джунко это сказала. Юкизоме, которую знает Ирума, точно интересует не разведение цветов.       Джунко тыкает указательным пальцем в классного Юкизоме.       — Запомни это лицо, Ирума. Всё, что будет дальше — его прямая вина. И то, во что она превратилась — тоже.       — Но он ведь не хотел ничего плохого?       — Не хотел, но именно он заразил её отчаянием. Маленьким, крохотным, неопытным. Не он виноват, что оно пустило в ней корни, но он виноват, что оно в ней есть.       — Покажи ещё.       Джунко поджимает губы и молчит. Её пальцы сжимаются на руке Ирумы.       — Тебе не понравится. Поверь мне.       — Когда меня это останавливало?       Ирума вертит головой во все стороны. Ей доводилось бывать на фестивале, но то, как Академию нарядили к выпуску, не идёт ни в какое сравнение. Хотя толпы народу что надо. Журналисты, какие-то важные лица, родные. И сами выпускники одетые точно европейская знать позапрошлого века — платья, фраки, подвязки, перчатки. И вот они кружатся в вальсе посреди актового зала.       Ирума, с дёргающимся веком, косится на Джунко. Та хихикает и тянет её за щеку.       — Традиционный выпускной бал. Что?       «Что» не описывает всю глубину эмоций, которые она испытывает.       — На резервном курсе лучше. Я решила.       Джунко смеётся.       — Кто знает, что они придумали бы для вашего выпуска.       Ирума думает, что лучше бы съела свой студенческий, чем напялила на себя бальное платье. И когда она встречается глазами с Джунко, у неё по спине пробегает ворох мурашек.       — Не смей.       — А что?       — Даже не думай, — рычит Ирума.       — Ути какая противная. А я хотела предложить костюм тебе, — вздыхает, — видимо, придётся надевать платье!       Ирума с силой наступает Джунко на ногу.       Юкизоме кружится в танце с Мунакатой, одетая в сиренево-синее платье с оборками и рюшами — очень пушистое, она сама напоминает цветок.       Мунаката уверенно ведёт её, не позволяя себе лишнего. На его лицо лёгкая полуулыбка — довольно искренняя.       — Хорошо выглядишь, Юкизоме-сан.       И если платье её так и дышит жизнью при каждом па, то само лицо Юкизоме неподвижно и ровно — кукольное.       — Слышал, твой отец сейчас в тюрьме? Сочувствую.       — Не интересует, — холодно бросает она, пока Мунаката кружит её.       Он моргает.       — Но это ведь твой родной?..       Она улыбается — льдисто, цинично, ничего не добавляя сверху. Мунаката качает головой.       — Не понимаю тебя, Юкизоме-сан.       — Зато мы с тобой обязательно попадём в заголовки газет.       Каэде не спускает глаз с кружащейся Юкизоме. Редко увидишь её такую — женственную, хрупкую и уязвимую. Она ловит себя на мысли, что сама бы не отказалась быть на месте Мунакаты, чтобы эта Юкизоме — холодная и прекрасная — навсегда осталась с ней.       — Ты красивая.       Юкизоме ничего не отвечает, просто затуманенным взглядом наблюдая за танцами. С силой сжимает пальцы на своём горле.       — Я бы хотела увидеть тебя в таком платье.       — Не раньше, чем ты сыграешь мне на фортепиано.       Каэде хмуро косится на Юкизоме. Значит, для неё это настолько же болезненная тема?       — Знаешь, а я ведь была рада, что отец загремел в тюрьму и не будет отравлять выпускной своим присутствием.       Каэде даже не удивляется. Кажется, тема отцов их одинаково вгоняет в тоску.       — Для Академии, конечно, это был скандал. Предлагали за него заплатить залог и замять дело. Пятно на моей репутации — пятно на их.       Академия нравится Каэде всё меньше — не то что бы она и до этого от неё фанатела. Юкизоме растягивает губы в зловещей улыбке — так же поступает и её танцующая копия.       — Вот только вместо этого я их попросила, чтобы они, напротив, упрятали его подальше и подольше.       — Она что?! — распахивает рот Ирума.       — Ага. Чиса-чан всегда была очень злобной. По итогу её папаша сгнил в одной из тюрем — она ему даже ни весточки не послала, не позвонила, ничего.       — Ты вспомнила что-то хорошее? — осторожно интересуется Мунаката.       — В каком-то смысле.       Актовый зал сменяется длинными коридорами. Юкизоме, одетая в брючный костюм, сидит на подоконнике, сосредоточенно уставившись в тетрадь. Ирума подходит вплотную и заглядывает. Скетч, довольно аккуратный, со множеством вспомогательных линий, изображающий девушку-цветок — обнажённую. Ирума чувствует, как из её ушей валит пар.       Джунко усаживается рядом с ногами, с другого бока.       — Как видишь, Чиса-чан пытается найти себя в искусстве. Правда, поступила она зачем-то в Тодай на литературу. Она ещё менее логичная, чем я.       — Значит, это Тодай? — Ирума оглядывается.       — Ага, кампус.       Юкизоме сосредоточенно, штрих за штрихом, прорисовывает анатомические подробности. Сейчас она выводит живот. Выглядит эротично — Ирума старательно смотрит в другую сторону.       — Самое ржачное, — Джунко ухмыляется, — она вот вообще не догоняет. И не делай такое лицо, — ноготь утыкается в прорисованную грудь. — Чиса-чан всегда была по девочкам.       Ирума закатывает глаза.       — Всё у тебя к одному сводится, Джунко.       — Факты, детка. С фактами не поспоришь. Но вообще, — она пожимает плечами. — Возможно она из этих, которым пофиг.       — Что, даже сама Джунко не знает?       Та показывает язык.       — Меня там не было, а копаться в цветочнице мне лень.       — Смотри, видишь её?       Рука Юкизоме замирает. Она убирает карандаш в сумку и захлопывает тетрадь.       Вдалеке видны несколько девушек её возраста. Они с любопытством смотрят на неё.       — Это ведь та самая, да? Ну, из Академии?       — Она самая, разве не чувствуешь этот особенный воздух вокруг неё?       Джунко мерзко хихикает.       — Ага, испортила его, — комментирует.       — Что вы тут забыли?       — Кья!       Позади девушек показывается фигура — высокий брюнет средних лет с короткой стрижкой. Широкоплечий, с серыми глазами, он возвышается над двумя сплетницами как медведь.       Юкизоме удостаивает его мимолётного безразличного взгляда.       — Профессор, а мы, а вот…       — Да ладно вам, я не кусаюсь!..       Он и она встречаются глазами. Они у него серые, пепельные.       Ируме он не нравится. Примерно то же гадливое чувство сосёт под ложечкой, как когда она впервые увидела Джунко. Она уверена, что это — тот самый момент. Он — то самое последствие.       И её кулаки сжимаются.       — А вы что тут сидите, Юкизоме-сан?       — Здесь тихо.       Он смеётся.       — Вы из Академии все такие особенные?       На губы Юкизоме ложится холодная улыбка.       — А вы со всеми студентками себя так вольно ведёте, профессор?       Он делает виноватый вид и чешет себя по макушке а-ля «ай, подловила».        — Я просто пытаюсь быть дружелюбным!       Две студентки-сплетницы же быстро ретировались к нему за спину, откуда заинтересованно поглядывают.       — А я пытаюсь уединиться. Прошу меня извинить, — отвесив формальный поклон, идёт в противоположный от него конец коридора, к лестнице.       Профессор провожает её взглядом, усмехаясь.       — Что ж, будем знакомы.       Знакомый мужчина небрежно бросает портфель на стол. Окидывает взглядом небольшую аудиторию — публика полностью состоит из девушек. Подходит к доске и лёгкими росчерками мела выводит имя. Радушно улыбается.       — Кугуяма Мамору, — поклон. — Называйте меня просто сенсей или профессор, как вам удобно. В этом семестре я буду у вас вести зарубежную литературу.       Юкизоме удостаивает его мимолётного взгляда, прежде чем снова концентрируется на рисовании. Ирума осторожно заглядывает, а потом выдыхает с облегчением: на этот раз какое-то растение, листья которого украшают нижний край тетради.       Кугуяма просматривает список учащихся. Усмехается.       — Опять одни девушки. И все такие красавицы.       Смешки. Юкизоме не обращает внимания, сосредоточенно водя карандашом по бумаге. Кугуяма пристально смотрит на неё, скрестив руки в районе живота. Шепотки стихают — вся аудитория, затаив дыхание, ждёт чего-то.       — С весной родиться. И с розой весны умереть, носиться на крыльях зефира…       Юкизоме замирает. Моргает и поднимает голову. Губ Кугуямы касается улыбка.       — На первенцах поля, качаясь и нежась, сидеть, и пить благовонье эфира… Потом, отряхнуть с своих крыльев лазуревых прах, в далёких тонуть небесах. Вот бабочки доля! — тон резко идёт вверх, заставляя всех вздрогнуть. — Как бабочка поля живая, желанье в нас также не спит. Всем недовольно оно! И, земное бросая, за радостью в небо летит…       Тишина стоит оглушительная. Девушки, с горящими глазами, все как одни смотрят на Кугуяму. Даже Юкизоме — в том, как она поджимает губы, опустив взгляд, чувствуется волнение.       — Alphonse de Lamartine, Le Papillon, — говорит он на чужом языке практически без акцента.       Аудитория тонет в восхищённых девичьих криках — ощущение, будто попал в фанзону модного бойсбенда, который только что исполнил свой главный хит.       — Вам так неинтересно слушать про античную литературу?       Юкизоме сидит на том же месте, водя карандашом по тетради — на этот раз она что-то пишет аккуратными рядами иероглифов. Она нехотя поднимает взгляд и встречается прямо с насмешкой, которую излучают серые глаза Кугуямы.       — Или вам, из Академии, правила не писаны?       Юкизоме ничего не отвечает, пожимая плечами.       — Я внимательно слушаю вас, сенсей. Какие-то проблемы?       Ирума снова заглядывает в тетрадь — на этот раз там стихи.       В сиянии межзвёздной пустоты       Я вечность выложу цветами…       А это звучит уже как типичная Юкизоме. Вот прям образцовая.       — Если мне не изменяет память, ваш талант был Супер Флорист, а не Супер Литературовед или что-то в этом духе, Юкизоме-кун.       В аудитории слышны смешки. Взгляды всех присутствующих сходятся на Юкизоме. Она медленно поднимается с места.       — Если у вас есть какая-то претензия, сенсей, скажите напрямую.       — Если позволите, — улыбка Кугуямы становится хищной. — Вы недостаточно вовлечены в мой урок. Творчество Гомера или диалоги Платона для вас недостаточно интересны?       Юкизоме качает головой.       — Тогда, Юкизоме-кун…       — Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына…       Ирума довольно быстро теряет нить повествования и скучает. Оглядывается по аудитории и видит нарастающее в глазах присутствующих удивление. Косится на Джунко — та уселась на парту и занялась ногтями.       — …Юкизоме-кун?.. — наконец произносит Кугуяма.       Та останавливается.       — Это ведь тема сегодняшнего занятия, верно, сенсей? Гомер, Илиада. Я прочитала её.       — …       — Можете назвать любую главу или страницу, я её зачитаю по памяти.       — А вот в одном Чиса-чан не изменилась, — доносится хмык от Джунко. — Она всё так же любит доказывать всем, насколько она особенная.       Ирума поджимает губу и думает о том, что между ней и Юкизоме куда больше общего, чем может показаться. И это… странно? Как будто ты смотришь фильм, а потом замечаешь, что герой — один-в-один ты.       Кугуяма кладёт руку на лицо.       — Итак, продолжим. Серизава-кун, на чём мы там прервали дискуссию?       Юкизоме снова сидит на подоконнике и водит карандашом в тетради. Она даже не дёргается, когда над ней нависает тень Кугуямы.       — Слышал, у вас отец умер?       Она не реагирует. Он кладёт руку на сердце.       — Мои соболезнования. Сколько ему там было?..       Юкизоме поднимает глаза.       — Сенсей, не могли бы вы меня оставить в покое?       Кугуяма хмурится и складывает руки на груди.       — Юкизоме-кун, я понимаю, что у тебя сложный период в жизни, что ты после Академии и всё остальное. Но…       — Если понимаете, тогда почему бы вам не оставить меня в покое? — в её голосе прорывается раздражение.       — …я всего лишь хочу вам сказать, — теперь недовольство слышно и у него, — что вы, может быть, и лучшая студентка курса, но ваши социальные навыки…       — Социальные навыки, сенсей, не преподают в качестве предмета.       — А вот это ты зря, — хмыкает, — университет — прежде всего возможность завести новые знакомства. Я бы даже сказал, это последняя такая возможность.       — Сенсей, — Юкизоме схлопывает тетрадь. — Вы тратите своё и моё время. Зачем?       — Потому что мне обидно видеть, как студентка навроде тебя зарывает свой талант в землю.       — В землю? Зарывает?       — Да, зарывает, — улыбается. — Ты могла бы добиться куда большего, и в жизни, и в учёбе, если бы ты… — он к ней наклоняется, — шла на контакт.       Юкизоме некоторое время молчит, вглядываясь к нему в глаза.       — Сенсей, вы слишком близко.       — Вас это смущает?       — Мне обратиться в полицию и подать на вас заявление за сексуальное домогательство?       Мужчина медленно выпрямляется и качает головой.       — Вы думаете, раз вы из Академии, весь мир рад лечь перед вами? Он должен преклонить колени, раз вы такая особенная, такая талантливая?       Кончик карандаша упирается в обложку тетради, а потом трескается. Юкизоме сужает глаза.       — И что вы тогда тут забыли, флористка-чан? Почему именно литература, а не ваши ненаглядные цветы?       — Потому что я хочу, чтобы меня ценили, сенсей, не за прошлые заслуги. А за то, кем я являюсь сейчас.       Кугуяма хмыкает.       — Ложь, Юкизоме-кун. Всё куда проще. Академия тебя выкинула, потому что поняла, что ты им не нужна. Думаешь, ты первая такая, с рекомендательным письмом? — смеётся. — И вы все такие. Наглые, самоуверенные, привыкшие, что мир с вами считается, что он вращается вокруг вас. Вы все такие. Вот только мир — это не ваша чёртова Академия. И если она, не дай бог, отправится в ад — мир продолжит существовать. Как и раньше. А вот вы, её бывшие студенты, отправитесь туда вместе с ней.       Ирума рычит.       — Он меня бесит.       Вздрагивает, ощутив, как её обнимает Джунко со спины.       — Ага, тот ещё мудень. Ставлю свои зубы, пролетел мимо набора, такой крутой, теперь завидует. Но вообще он базу говорит. Я проверяла!       Ирума, не глядя, ловит Джунко за кончик носа и тянет.       — Ау-ау-ау!       Юкизоме никак не реагирует на этот эмоциональный выпад и просто не спускает взгляда.       — И если вы, как говорите, не такая — то ведите себя соответственно. И уважайте людей вокруг вас. И тогда, возможно, они будут уважать и вас — за ваши качества, а не за бирку выпускника Академии.       Кугуяма разворачивается и идёт прочь от Юкизоме, которая, застыв в одной позе, кажется, едва дышит.       — А, и кстати, — оборачивается. — У вас неплохо получается писать стихи.       Юкизоме моргает. Раз, другой, третий.       — …простите?       — В конце этого месяца будет поэтический конкурс. Можете себя попробовать, если хотите.       Даже когда он исчезает из поля зрения, она ещё долго-долго смотрит ему вслед. Наконец мотает головой и раскрывает тетрадь. Морщится, когда замечает, что кончик карандаша отломан.       — А вообще, моя любимая ученица резервного курса…       У Ирумы дёргается бровь.       — У вас с ней есть ещё одна общая черта.       — Это какая?       — Вас обеих тянет на всякий мусор.       Незнакомый кабинет, украшенный портретами каких-то европейцев, небольшой античный бюст (какой-то мужик), стоящий на заваленном бумагами письменном столе. И Кугуяма с Юкизоме — первый сидит, сцепив пальцы в замок, и смотрит на неё, вдумчиво-вдумчиво. За окном виден поздний закат, когда солнце уже скрылось за домами и деревьями.       Юкизоме снова выглядит старше — теперь от неё подростка не осталось и следа — молодая, красивая и эффектная женщина с фигурой. Очередной брючный костюм — на этот раз белый, в молоко, в районе груди проглядывает что-то чёрное. Её длинные-огненно рыжие волосы перевязаны тёмно-красной лентой в аккуратный бант. Джунко показывает палец вверх, когда заканчивает с осмотром.       — Не, ну ля какая она зачётная, а?       Ирума ощущает желание треснуть кое-кому, треснуть больно.       — Даже не верится, что скоро ваш диплом, Юкизоме-кун.       На лице её улыбка, в которой не видно ни капли искренности. Лёгкий поклон.       — Вашими стараниями, сенсей.       Кугуяма издаёт несколько смешков.       — Я ничего не сделал, всё ты сама. Байронические герои, — опять смех. — Странно, что именно они.       — Это вечный образ, сенсей. Архетип, как его бы назвал Юнг. Демоны в человеческом облике, созданные для того, чтобы…       Лицо Кугуямы заметно скучнеет — он поднимает ладонь.       — Да, да, я читал твой диплом, спокойнее. Сохрани эту энергию на потом, на защиту.       — Как пожелаете, сенсей.       Снова молчание, они пристально смотрят друг на друга.       — И какие планы после выпуска?       — Магистратура, сенсей.       — А потом?       — Аспирантура.       Кугуяма кривится.       — Юкизоме-кун, не возражаешь, буду откровенным?       Она поднимает бровь, затем медленно кивает.       — Да, сенсей?       — Зачем тебе это всё нужно?       Короткие ногти Юкизоме впиваются в ладони.       — Мне нравится литература.       Кугуяма качает головой.       — Это я уже понял. Но, видишь ли…       Её глаза сужаются.       — У меня нет таланта? Это не моё призвание? — в голосе слышна желчь.       — Я не это хотел сказать! Спокойнее, Юкизоме-кун! — он поднимает руки. — Но, видишь ли, всё не так просто, как тебе кажется.       Она поджимает губы и складывает руки на груди.       — И прекрати так на меня смотреть, я чувствую себя злодеем, — смешки. — Есть несколько принципиальных проблем, Юкизоме-кун. Во-первых, ты бывшая выпускница Академии. И сразу скажу, — он ставит подбородок на скрешённые пальцы. — Таких не то что у нас, нигде не любят.       — Я плохо учусь? Я не выполняю какие-то требования?       — Если бы, если бы! — он облизывает губы. — Но руководству не нужна ещё одна выскочка. Это… — он хмурится, задумавшись. — Можешь считать это конкуренцией. Что стоит образование в Тодае — самом престижном университете нашей страны — если важна только Академия? Если только её выпускники занимают лидирующие позиции в обществе? Вот твой друг, Мунаката Кёсуке-кун, да?       — Он тут при чём, сенсей? — уже почти не скрывает раздражения Юкизоме.       — Ну как. Если не следишь за новостями — он сейчас не последний человек в политике с его партией «Фундамент Будущего». Даже правящей коалиции приходится с ним считаться.       — Мунаката-сан, с вашего позволения, всего добился сам, сенсей.       — Но люди в нём видят выпускника Академии. Или другой твой одноклассник, Сакакура Джузо-кун? Если мне не изменяет память, он очень быстро поднялся в рангах в полиции, и сейчас у него в подчинении целый округ Токио, кажется?       Лицо Юкизоме пронизано злостью и раздражением. Кугуяма же, напротив, расслаблен и спокоен, улыбается, очень зло. Ирума снова чувствует желание вмазать ему прямо в рожу.       — Вот и ты, Юкизоме-кун. Ты умнее большинства студентов, и, в принципе, — зевает, — тебя уже сейчас можно назначать преподавателем. Ты справишься. В конце концов, — морщится, — не я ведь могу по памяти зачитать Илиаду?       — Что вы этим хотите сказать.       — Всё просто, Юкизоме-кун. Руководству университета просто невыгодно двигать тебя по служебной лестнице. И если ты пойдёшь в аспирантуру, — вздох, — боюсь, это будет напрасно потраченное время.       Юкизоме молчит, опустив взгляд в пол. Ирума сплёвывает.       — Вот урод!       — Это не считая того, Юкизоме-кун, что ты… — Кугуяма отводит глаза в сторону. — Как бы это помягче сказать?       — …я — что?       — Женщина.       Юкизоме моргает.       — Простите?       — Не мне тебе объяснять, что в нашей стране с женскими правами… не всё так гладко.       На этот раз рот распахивают и Ирума, и Юкизоме. И обе округляют глаза.       — Сенсей?..       — Ты молодая, дерзкая, красивая. Я бы даже сказал, — беглый взгляд на неё, — завидная невеста.       — А…       — Конечно, в науке нет места сексизму… но ты сама понимаешь, — качает головой. — Все эти старики из руководства будут не очень рады.       Молчание. Юкизоме снова опускает взгляд — кажется, она хочет расплакаться, но то ли не может, то ли настолько держится. Однако её дыхание частое-частое.       — Поэтому возвращаясь к моему вопросу. Максимум, который тебе светит — быть преподавателем, навроде меня. Не самым богатым, не самым оплачиваемым. И наблюдать, год за годом, как это всё, что тебе светит. Может быть, пара твоих статей попадёт в научные журналы, но и всё с тем. Этот университет, Юкизоме-кун, — в голосе Кугуямы слышно что-то горькое, — станет твоей могилой. Поэтому я призываю ещё раз подумать о своём будущем и себе. Пока ещё не стало слишком поздно.       Юкизоме шумно сопит и дышит, не реагирует. Ирума подходит и обнимает девушку.       — Тихо, тихо, всё хорошо…       Каэде берёт её за руку и молча сжимает. Юкизоме-взрослая выпускает сигаретный дым и опять чешет горло. Каэде оборачивается на неё. Она хочет что-то сказать, но слова не находятся.       — Отвратительно, — наконец произносит.       — Такова реальность, Каэде-чан. Никто не любит выскочек. Особенно таких, как я, — дымит.       Ирума прижимает к себе Юкизоме и полным ненависти взглядом смотрит на своё отражение в окне.       — Прости, — шепчет, и хотя у неё есть возможность извиниться перед Юкизоме в настоящем, для этого нужно быть большим героем, чем она когда-либо являлась. — Наверное, ты была права. Я никогда не думала о последствиях.       Джунко пожимает плечами.       — Может, некоторым людям просто хронически не везёт.       — Ты отлично знаешь, в чём причина её невезения.       — Скажу страшную вещь, но Чиса-чан сама виновата в своих проблемах.       Ирума набирает в лёгкие воздуха, но Джунко поднимает руку первой.       — Невезением больше, невезением меньше. Вот поставь себя на её место. Что бы ты сделала на её месте? Услышь ты такое от своего научрука?       Ирума хмурится и задумывается. Моргает.       — Я бы… обратилась к этому, который президент студсовета? Или к…       — Вот тебе и ответ, — Джунко складывает руки на груди. — Невезение или нет, но Юкизоме сама выбирает этот путь страданий, хотя жизнь очевидно пытается ей намекнуть, что одна она не справится. Некоторые люди живут в аду не потому, что они прокляты или обречены, как в сраных книжках цветочницы. Они страдают лишь потому, что не могут попросить о помощи — по тем или иным причинам. Слишком гордые, слишком крутые… слишком Чиса. Или просто привыкли не доставать язык из задницы. Только слабаки могут ныть на судьбу как на единственное оправдание их проблем.       Джунко медленно подходит вплотную и лохматит голову Ируме.       — Поэтому забей на эту цветочницу — или думаешь, она по доброте душевной тебе это сказала? Чиса-чан — хитрая мстительная сука, которой нравятся чужие страдания. И никакое грустное-грустное прошлое этого не изменит.       Может быть, Джунко и права — вот только она не менее хитрая и изворотливая, чем Юкизоме — Ируме ли это не знать?       — Ну что, достаточно? Или мы продолжаем смотреть эту мылодраму?       Ирума опускает взгляд и медленно кивает.       — Ладно, Ирума, на твою голову.       — Не хотите выпить, Юкизоме-кун?       — …а?       Кугуяма поднимается и подходит к большому шкафу, распахивает дверцы и некоторое время возится внутри, пока наружу не показывается горло бутылки.       — Вино Сюгоро этого года не хотите ли?       — Простите?       Он вытаскивает два бокала.       — У вас был плохой день. У меня, поскольку пришлось вас расстроить, тоже. Можно его немного скрасить.       — Простите, но это…       — Никто не узнает. Моё слово.       — Я не пью.       Кугуяма пожимает плечами.       — Все мы когда-то не пили. Как сказал один умный человек, — усмехается, — Алкоголь — величайший враг человека. Но в Библии сказано: возлюби врага своего как самого себя.       Юкизоме моргает, хмурится.       — А вот сейчас вы занимаетесь казуистикой, сенсей.       Кугуяма закатывает глаза.       — А ты, Юкизоме-кун, занудствуешь. Особенно после того, как твой сенсей пошёл ради тебя на такие жертвы. Знаешь ли, — позвякивает бокалами. — Если нас с тобой тут поймают или то, что я тебе сказал, станет достоянием общественности — будет большой скандал.       Юкизоме опускает взгляд.       — Простите, сенсей.       — То-то же.       Вино легко разливается по бокалам. Юкизоме неуверенно берёт свой за ножку, зажав его между указательным и средним пальцами. Они сидят по разным концам стола — специально придвинули крутящийся стул и закрыли дверь на замок.       — За мою любимую студентку.       — За вас, сенсей.       Легонько чокнувшись, они прикладываются. Кугуяма делает маленький глоток и отстраняется, пока Юкизоме выпивает полбокала. Шумно выдыхает с бешеными глазами. Он на это качает головой.       — Как можно быть настолько невинной?       — Что?.. — сипло произносит Юкизоме.       — Ничего. Со вступлением во взрослую жизнь, Юкизоме-кун. Я бы предложил закуски, но a las, не с собой. И не торопись, — он болтает вино в бокале. — Пить надо медленно, осторожно, наслаждаясь вкусом. Если, конечно, не хочешь напиться раньше времени.       Ирума косится на Джунко.       — Она серьёзно, да?       — А что ты от неё хочешь? — Джунко пожимает плечами. — Наивная девочка из провинции. Нет, она не дура, конечно…       — Я бы на её месте уже выкинула его в окно.       — Странно, меня ты почему-то так и не выкинула…       Кугуяма едва успевает осушить половину своего бокала, пока Юкизоме приканчивает два. И судя по её красному лицу и стеклянному взгляду, ей более чем хватит.       — Сенсей, — доносится от неё жалобное.       — Да, Юкизоме-кун?       — Что мне делать?       — А это решать не мне.       Юкизоме хмыкает.       — Не вам, не вам. Тогда зачем вы мне это всё рассказали? Посмеялись бы потом, — икает, — надо мной.       Кугуяма качает головой.       — Мне не безразлична судьба моей лучшей студентки?       Юкизоме делает новый глоток — куда более осторожный, чем прошлые, но всё равно широкий.       — Тогда скажите, как мне быть, сенсей.       В том, как она смотрит, в том, как говорит, видно отчаяние — отчаяние, которое всё это время бурлило внутри неё и копилось — годами. Ирума сжимает кулаки. Ей не нравится этот мужчина, ей не нравится, что он делает. И ей не нравится, как ведёт себя Юкизоме. Как будто ты смотришь фильм и уже предчувствуешь следующий поворот сюжета, и теперь умоляешь героя не делать этого.       — Решать тебе, повторюсь. Но…       — Но?       Он шумно вдыхает.       — Ты хочешь стать моей женой, Юкизоме-кун?       Юкизоме моргает. Раз. Другой. Много. Мотает головой.       — Сенсей? — доносится от неё жалобно-растерянное.       — Женщине очень сложно выжить в одиночку, — Кугуяма делает большой глоток. — Но под крылом сильного мужчины, я думаю…       — Сенсей, простите, но я…       — Я люблю тебя, Чиса.       Юкизоме замирает с бокалом в руке, как замороженная. Он поднимается со своего места и обходит стол. Кладёт руку поверх её.       — О ты, которой взор льет жизнь на мир унылый, Разгнав пустыни мрак, глубокой ночи тьму…       Юкизоме моргает, затем её губ касается насмешка.       — Виталица небес, о призрак, сердцу милый! Лучом любви блестишь ты взору моему.       Она набирает воздуха в грудь:       — Но всем известно — от долин до пограничных рек, что многочтимый генерал — распутный человек.       Глаза Кугуямы блеснули азартом.       — Мой христианский дух терзает червь безверья, но посреди души искусства столп высок — сонм высших сил его в священный свет облек, как освещает луч плиту в глухой пещере.       Юкизоме хихикает. Задирает голову.       — Птица ты — иль дух ужасный, искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда…       Ирума косится на Джунко.       — Что они делают?       — Каркнул Ворон: «Никогда».       — Версус у филологов.       Ирума моргает.       — Кто вспомнит стихи древнее и забористее.       — Мы тратим жизнь свою в заботах, в суетах, в борьбе страстей… меж тем часов не слышим бою; дни юности летят, за годом ловим год…       Юкизоме качает головой.       — Тогда я руку протянул невольно к терновнику и отломил сучок; И ствол воскликнул: «Не ломай, мне больно!»       Кугуяма замирает, потом уставляется на лукаво улыбающуюся Юкизоме. Его лицо озаряется и он хлопает в ладоши.       — Коль я не смог вас позабавить, легко вам будет всё исправить: представьте, будто вы заснули и перед вами сны мелькнули.       Юкизоме качает головой и снова хихикает: на её лице написано эдакое «О, и это всё?»       — Пусть лгут лжецы, не снисходи до них.       — Умей прощать и не кажись, прощая, великодушней и мудрей других.       — И мир был пуст; тот многолюдный мир, могучий мир был мёртвой массой, без травы, деревьев, без жизни, времени, людей, движенья…       — Останься прост, беседуя c царями, будь честен, говоря c толпой, — парирует Кугуяма.       У Ирумы дёргается лицо.       — Мам, они так ещё долго?       Каэде косится на Юкизоме.       — Напомни, чтобы я никогда не пыталась читать тебе стихи.       — По рукам.       Кугуяма тяжело дышит. Юкизоме тоже. Наконец, он наклоняется к её губам и делает поцелуй. Она не сопротивляется, лишь робко принимает его.       — Выходи за меня, Чиса.       — Я подумаю, сенсей.       Юкизоме валяется на кровати в маленькой однушке, с выключенным светом. Красная, она мечтательно смотрит в потолок. Прижимает к груди подушку и улыбается. Затем, сама собой, тень касается её лица. Садится на попу. Поднимается с кровати и идёт к письменному столу — там лежит тетрадь и карандаш. Она берёт их, с ними же плюхается обратно, на кровать.       Наводит острие карандаша на бумагу и начинает выводить иероглифы. И сумрак ей ни капли не мешает.       — Опять стихи? — у Ирумы дёргается глаз. — Что угодно, только не стихи!       — Не опять, а снова, Ирума-чан! — смешки. — Чиса-чан у нас же творческий человек, не забывай об этом!       Ирума шепчет себе под нос ругательства. Во всяком случае, с годами Юкизоме стала менее… литературной?       Лучше несколько раз пережить свидание с Джунко в реальном мире, чем один такой версус с Юкизоме. Лучше бы они просто ругались матом.       Процесс идёт быстро, но сложно. Юкизоме постоянно зачёркивает строчки, что-то считает, пишет несколько строк, подчёркивает, рисует какие-то цифры… Ируме это напоминает скорее математику и решение уравнения, нежели творческий процесс.       — Вообще-то писательство — чистой воды математика.       — А? — моргает Ирума. — Каким образом?       — Потому что слова, длина предложений и всё остальное имеют очень большое значение. И в теории можно заставить даже машину написать литературный текст — и к нему не придерёшься.       Джунко ложится на кровать параллельно Юкизоме и упирает ноги в бортик.       — Вот и стихи, Ирума. Если ты понимаешь, как работает рифма и всё остальное, ты можешь математически выверить свои строки.       — Но разве это творчество?       — Не все могут писать на голом вдохновении без ничего, — Джунко прикрывает глаза. — Вот Чиса-чан как раз такая: таланта у неё почти что ноль. А вот упорства и знания теории — хватает.       Юкизоме тем временем заканчивает стих — под последней строкой она ставит аккуратную подпись. Ещё раз пробегается глазами по готовому тексту и вычёркивает строки, которые не подошли. Наконец, собирается с духом и начинает:       За что приходишь ты ко мне?       Чем поживиться ты желаешь?       Что ищешь ты в моей душе?       За что мне соблазняешь разум?       Голос Юкизоме, пьяный, уставший, хриплый, по мере того, как она говорит, набирает силу и громкость. В нём появляется надрыв.       О демон! Мой огонь, мой княже,       Твой взгляд как нож меня пронзил,       Распял мне сердце сладким ядом,       Мятеж и бурю пробудил…       Каэде переводит взгляд на Юкизоме. Она сидит на подоконнике и курит, кажется, вообще не заинтересованная в том, что здесь происходит.       Но в этих стихах, в том, как их говорит та, молодая Юкизоме, Каэде видит себя, Ируму и их первые дни вместе — наполненные взаимными обменами колкостями и ядом. Те дни, которые сейчас в ней отзываются так тепло и особенно. И голубые глаза Ирумы, смотрящие на неё и только на неё. Каэде бесшумно подходит со спины и осторожно вглядывается.       Освящённая городом и звёздами, по щекам Юкизоме стекают слёзы. Скупые, одинокие. Сиплое дыхание.       Во сне и наяву мечусь,       От страсти, как свеча, я таю,       За что со мной играешь, плут?       Какую взыщешь с меня плату?       Каэде молча обнимает Юкизоме со спины и ничего не говорит. Она же только молча кладёт ей голову на руку. Передаёт сигарету назад. Каэде затягивается.       Но твой ли, демон, буду камень       В твоей сверкающей оправе?       Во мне меня ты мне убил,       В дурмане бросил и оставил.       — Если хочешь, можем двигаться дальше.       Юкизоме качает головой, трётся ей об руку Каэде.       — Я обещала показать всё.       Каэде косится на Юкизоме из прошлого: она, то ли в порыве возбуждения, то ли ещё чего, даже спрыгнула с кровати и начала ходить кругами по комнате. Всё с тем же странно задумчивым, отчаянным лицом.       За что приходишь ты ко мне?       Что в деве, демон, ты столь алчешь?       Костры горят в душе моей,       Последний час мой приближая…       Ирума хмурится.       — А почему эти стихи звучат так, словно это предсмертная записка?       Джунко зевает.       — У Чисы спроси.       — Её здесь нет.       — Спасибо, кэп.       У Ирумы дёргается лицо.       — Джунко…       — Можешь считать, это её талант. Она не понимает, но чувствует.       Ты, демон, мой порочный княже,       Тебе молитвы я слагаю.       Твоё — не бога — имя позову,       К губам твоим, упав, прильну.       Я знаю, скоро я умру,       Мне шепчет в ухо добрый ангел.       Гореть мне суждено в аду,       Пока терзаешь ты мне мясо.       Эти мотивы, этот текст… Это всё как-то слишком Юкизоме. Демоны, ад, терзания — значит, вот как она видит мир? Каэде качает головой. Демон.       Она бы не хотела быть чьим-то демоном. Хотя многие из тех, кто с ней знакомы, назвали бы её именно так. Но демон… Каэде неприятно скребёт сердце от этой мысли. Словно бы это слово проводит черту, которую она бы никогда не хотела переступать.       За что приходишь ты ко мне?       Уже ничто и не осталось.       Лишь пепел непрожитых дней,       И я, сама себе чужая.       …смотри, вдали горят       Цветов души моей остатки.       Бросай в огонь их, князь.       Что не живо, не умирает.       Сигарета Каэде в последний раз осыпается пеплом.       — Я нервничаю.       — Я тоже, — дёргается глаз у Ирумы.       Джунко закатывает глаза.       — И это после всего, что между нами было?       — Заткнись!       — Расслабься, — смеётся Кугуяма.       Стены лав-отеля окрашены в нежно-розовый цвет — видимо, он должен как-то помогать настроиться на романтический лад.       — Главное, не смотри, что в ящиках. И в принципе лучше не смотри.       Ирума чувствует, как краснеет.       Юкизоме и Кугуяма вместе сидят на большой двуспальной кровати, снова с бокалами в руках и бутылкой красного вина на двоих.       Юкизоме выглядит зажатой: как она сидит, как держит себя, как старается смотреть в сторону — напоминает сжатую до предела пружину. На ней брючный костюм бурого цвета. На Кугуяме — пиджак, брюки, рубашка и галстук. Последний он как раз ослабил и снял.       — Быстро вы, — хмыкает Каэде.       Юкизоме качает головой.       — Просто было бы скучно смотреть, как он несколько месяцев меня добивался, водил на свидания, стараясь скрыть наши отношения от общественности.       Каэде поднимает бровь. Ей не нравится этот мужчина, но в выдержке ему отказать нельзя — четыре года ждать просто шанса, а потом ещё? Это с учётом того, что его похотливые глаза пожирали Юкизоме с первого дня их встречи?       Возможно, это немного лучше, чем случай Каэде.       — Думаешь, мне повезло?       Она такая предсказуемая? Пожимает плечами.       — Не думаю. Иначе бы ты не плакала.       Юкизоме замирает. Затем, в порыве чувства, обнимает Каэде и прижимает к себе — та даже не успевает и пискнуть.       — Моя Каэде…       — Моя Чиса, — салютует мужчина бокалом и обнимает.       Юкизоме пищит, вся красная.       — Сенсей, пожалуйста…       — Чиса-чан, как я просил меня называть, пока мы наедине?       Она надувается, смотря в сторону.       — Давай, давай. Как я просил?       — Мамору. Кун.       — Вот, правильно. Несложно, верно? — он тянется и целует её в ухо.       Ирума, вся красная, стоит, прикрыв глаза руками.       — Хорошо, я не смотрю, не смотрю!       Джунко фыркает, затем сводит пальцы Ирумы вместе.       — Ага, только щель прикрой, а то дует.       — Джунко!       — Сама напросилась. А это, между прочим, поворотный момент истории!       Юкизоме порывается вырваться, но Кугуяма её удерживает. Он вздыхает.       — Чиса-чан, но не будь ты такой трусихой. Все через это проходят.       Каэде хмыкает.       — А вы куда больше с новенькой похожи, чем мне казалось.       Юкизоме рядом с ней закатывает глаза.       — Мне надо было такой родиться?       Ей даже немного грустно, что ей не довелось пообщаться с такой Юкизоме — наивной, упрямой, целеустремлённой и невинной. И правда, прям как новенькая. Или скорее что-то среднее между ней и Кируми.       Кугуяма же тем временем аккуратно распаляет Юкизоме. Даже мастерски: касание там, движение тут, немного вина и разговоров ни о чём… и вот она уже тяжело дышит, смотря на него те самыми возбуждёнными чуть мутными глазами.       Их пиджаки, смятые, лежат друг напротив друга. У Юкизоме распахнуто несколько верхних пуговиц блузки. У Кугуямы — рубашка. Юкизоме дрожащей рукой проводит по его волосатой груди. Вздрагивает, когда случайно касается пояса.       — Ну что, ты готова?       Она качает головой. На лице Кугуямы мелькает раздражение. Он лениво поднимается, затем резким движением растёгивает брюки и спускает трусы.       Ирума стоит спиной к кровати.       — А ничего у него так размерчик. Я думала, куда меньше. Ну, знаешь, большой мужик, маленький…       — Просто заткнись, заткнись, Джунко!       На лице Юкизоме видно ужас. Если до этого у неё и была смелость, теперь она куда-то вся испарилась.       — Впечатляет, да?       Она легонько кивает, стараясь не смотреть.       — Оближи его.       — А это… это…       Раздражение Кугуямы становится всё ощутимей. Он натянуто улыбается.       — Чиса-чан, мы же с тобой любим друг друга?       — Да…       — А когда люди любят друг друга, им нравится друг в друге всё. Понимаешь? Всё.       — Можно я закрою глаза?       — Чиса-чан, он не кусается. Давай, потрогай его.       — Ты говоришь так, будто он — что-то отдельное от тебя.       — Пенис мужчины живёт своей жизнью, Чиса. Давай, познакомься с ним.       — А теперь молодожёны могут поцеловаться. Объявляем вас, Юкизоме Чиса и Кугуяма Мамору-младший, мужем и женой!       Юкизоме аккуратно касается кончика губами, как будто на самом деле целует.       У Джунко дёргается глаз.       — Не, ну я не подразумевала это как руководство к действию…       Ирума стоит с закрытыми ушами и зажмуренными глазами.       — Просто заткнись, заткнись!..       Юкизоме не сводит глаз с действа. И Каэде готова поклясться, та как будто бы получает от этого какое-то своё, очень извращённое удовольствие.       — Знаешь, что меня больше всего поразило тогда?       Каэде поднимает бровь.       — Насколько беспомощной я себя чувствовала. И как много власти в этом жесте.       Юкизоме облизывает губы.       — Что-то прошлая ты не выглядит очень счастливой, — осторожно произносит Каэде.       — Ну разумеется. Она вообще глупая была, эта Юкизоме.       Кугуяма чиркает зажигалкой — металлический зиппо — и затягивается. Косится на окно — там золотится закат. Хмыкает.       Юкизоме тянется к его руке и обнимает, лёжа под одеялом. Он скашивает на неё взгляд.       — Не так страшно, не правда ли?       — Не знаю.       Трётся об руку и вдыхает аромат.       — Я… не знаю.       Кугуяма качает головой и отворачивается. Он выглядит недовольным и хмурым, даже разочарованным.       — Тебе хоть понравилось?       — Мне было больно.       На лице Кугуямы так и читается раздражение вперемешку со злостью.       — Я старался быть как можно нежнее.       — Да, я поняла. Мамору… кун.       — Что?       — Я люблю тебя.       — Я тоже.       Широкая затяжка.       — Только поменяй одежду.       — А?       Юкизоме моргает.       — Стиль. Тебе не идут все эти костюмы. Ты в них неженственная.       На лице Юкизоме читаются очень сложные эмоции — смятение, растерянность.       Джунко громко и показательно кашляет. Ирума продолжает стоять, уткнувшись в стену.       — Разрешите показать вам образцовый пример газлайтинга… Ирума, всё, плашка восемнадцать плюс закончилась.       — Точно?       — За кого ты меня держишь?       Ирума косится на Джунко, медленно убирая руки с ушей.       — Да, да, питона убрали в вольер.       — А при чём тут змеи?       Джунко сочувственно качает головой.       — Действительно, при чём?       — Я серьёзно тебе говорю, Чиса-чан. Вот это всё, — Кугуяма кивает на пиджак. — Не для тебя. Будь хорошей девочкой, ладно?       — Но мне нравится… так одеваться.       — Ради меня, хорошо?       Картины меняются. Иногда — это отель, этот, другой, третий. Туалетная кабинка, кабинет, в котором эти двое впервые выпили вместе. Одно остаётся: сплетённые тела этих двоих. Ну и их игрища: кажется, будто Кугуяма получает какое-то особое удовольствие, наблюдая за тем, как Юкизоме, неопытная и смущённая, пытается справиться с рвотными позывами. И чем дальше дело идёт, тем меньше смущения и энтузиазма в ней. Каэде не удивлена, когда в какой-то момент видит те же пустые стеклянные глаза, которые встречали её каждый день в зеркале.       — И тебя это устраивало?       Юкизоме пожимает плечами.       — Иногда ты терпишь человека потому, что думаешь, что любишь. И миришься с его недостатками — даже если от некоторых из них тебя в прямом смысле тошнит. За пределами секса он был очень милым и романтичным, — хмыкает. — Практически идеальный парень. Я думала, что смогу привыкнуть. Я хотела привыкнуть.       Зима. Пушистые снежинки кружатся, падают на асфальт и тают чёрной грязью. Юкизоме по-детски открывает рот и ловит одну из них. Кугуяма вздыхает.       — Чиса…       Они стоят вместе на светофоре. Она держит его под локоть, одетая в зелёное пальто и сапоги на платформе. На голове шапка с помпоном.       — Что?       — Хватит ребячиться.       Хихикает — её лицо светится счастьем.       — А мне хочется.       Он фыркает.       — Прибереги это для моей мамы.       — А какая она, твоя мама?       Его губ касается улыбка — довольно искренняя.       — Лучшая.       — О, так вы Юкизоме-сан?       Типичная пожилая женщина — шестьдесят, семьдесят? Фиг разберёшь. Однако её глаза по-прежнему цепкие и внимательные — Ирума вздрагивает, когда она изучает Юкизоме — у неё полное ощущение, что этот взгляд предназначен ей.       — Верно. А вы — тётушка Акане?       Смех, женщина машет рукой.       — Ой, какая вежливая! Можешь называть меня мамой. Ты же будущая невеста моего мальчика?       — Мама, — закатывает глаза Кугуяма. — Хватит называть меня «мальчиком»!       — Вот будут у тебя внуки, тогда и поговорим, Мамору. Тебе почти сорок, а ты всё бобылем шляешься!       На кухне Юкизоме в первую очередь выдают нож. Она пожимает плечами, когда хозяйка усаживается в кресло-качалку.       — Стара я уже стала, Юки-чан. Не окажешь милость? Приготовь супчик по любимому рецепту Мамору, я подскажу.       Юкизоме без лишних вопросов начинает резать, шинковать, выкладывать на сковородку, привычно возится с кастрюлькой.       — Где ж ты такому научилась?       Юкизоме растерянно моргает.       — У меня намётанный глаз, милка, — Акане хмыкает. — Пятьдесят лет на кухне. И я сразу отличу того, кто никогда не брал в руки нож, — смешки. — Мамору меня побаивается, глупый.       Джунко с самым серьёзным видом кивает.       — Я бы тоже побаивалась мамы, которая пятьдесят лет отслужила на кухне.       Ирума моргает.       — Э?       — Ножи, Ирума, ножи. Сегодня она вырезает филе миньон, а завтра…       — А ты хорошо справляешься. В отличие от тех девиц, которых он приводил до этого.       Юкизоме моргает.       — Девиц?..       — Я пообещала Мамору, что если он приведёт в дом невесту, которая мне понравится, я передам этот ему и с чистой совестью отправлюсь в дом престарелых. Следи за сковородой, кстати.       Старушка продолжает качаться в кресле.       — Он вырос у меня без отца, бедненький.       — А что с вашем мужем?..       — Так погиб, когда Мамору было два года. Только фотографии и остались.       Ирума морщится. Косится на Джунко.       — А можно это промотать?       — Можно промотать только на первую брачную ночь.       — …       Юкизоме лежит, прижавшись к груди Кугуямы — глубокая ночь.       — Твоя мама — милая.       — Очень. Не считая того, что она иногда очень overcaring.       Юкизоме мечтательно улыбается.       — А мне кажется, это замечательно. Она тебя так любит.       Кугуяма морщится.       — Может быть, позволим ей жить с нами?       — Ты о чём?       — Ну, она говорила про дом престарелых, и я…       — Это тебя не касается, — резко отрезает он.       Юкизоме вздрагивает.       — А?       — Это не твоё собачье дело, Чиса. Пожалуйста.       Юкизоме в свадебном платье выглядит торжественно-мрачно. Она улыбается, пока наносит макияж, подводя брови, удлинняя ресницы.       У Ирумы дёргается лицо.       — Я надеюсь, это не на три часа.       — Два часа, тринадцать минут и две секунды, моя любимая зануда, — щёлкает её по носу Джунко.       Юкизоме натягивает перчатки — длинные белые перчатки. Когда она касается запястья, то морщится — на нём виден огромный жёлтый синяк. Быстро прячет его под кожей перчатки.       Каэде сжимает кулаки.       — Любовь, да? — вырывается у неё.       — Любовь — самое жестокое из всех чувств, Каэде-чан, — философски замечает Юкизоме. — Ведь ради любви простительно любое зверство.       Дом Акане — тот же самый двухэтажный домик в пригороде. Прихожая, в которой очень недовольная Юкизоме стоит в старом опалённом фартуке, сложив руки на груди. На безымянном пальце блестит кольцо.       У порога, присев на ступеньку, мирно спит Кугуяма. Наконец, мрачно кивнув, она уходит на кухню.       Ирума же тем временем присаживается на корточки, вглядываясь. Принюхивается, прежде чем закашляться.       — Чёрт!       — Утомлённые пивом, часть первая. Хотя, — Джунко тоже вдыхает запах. — Там была ещё сётю, виски и какой-то коктейль. Не могу разобраться. Б-52, что ли?       Ирума прижимает к носу рукав футболки вместо противогаза. Она поднимает слезящиеся и горящие злостью глаза на Джунко. Та, покачав головой присаживается рядом и прижимает к себе.       — Ладно, ладно, вот, мной занюхай.       Юкизоме возвращается с кухни, держа в руке лейку. С непроницаемым лицом начинает поливать своего благоверного. Довольно скоро тот открывает мутные глаза и моргает.       — А?.. — подносит руку к лицу и смотрит, как на неё падают капли воды. — Дождь? Что за…       Юкизоме сбрызгивает на причинное место, заставив его вздрогнуть. Наконец, он оборачивается. Она холодно улыбается.       — С добрым утром, дорогой.       — Чиса, ха-ха…       — Если не поторопишься и не приведёшь себя в порядок, завтрак подам на тебя. Вместе с кофе.       Юкизоме возится со сковородкой — на ней жарится яичница с беконом. Кугуяма сверлит взглядом ей затылок, сидя за столом. Он выглядит посвежее, чем до этого, но всё равно очень помятый.       — Долго ещё?       — Сколько надо, столько и будет.       — Что-то ты сегодня очень неласковая, Чиса-чан.       Та резко оборачивается.       — Неласковая, да?       — Да. Неласковая.       — А какой я должна быть после того, как тебя не было всю ночь?!       Он ставит кулак под щёку.       — А это твоя обязанность как хорошей жены. Встретить, умыть, накормить, напоить…       — Я всю ночь тебе обзвонилась, я не могла уснуть, не зная, где ты, а ты!..       — Чиса-чан, — его глаза опасно сужаются. — А ты не много ли себе позволять начинаешь?       — Позволять? Я?       — Да, ты.       В глазах Юкизоме сверкают молнии.       — Я тебе говорил, что вчера была очень важная для меня встреча. И то, что она продлилась до утра, — он морщится. — Это, разумеется, неудобно.       — Тебя привезли в пять утра, пьяного, сонного, на такси.       — Ну вот, видишь, как хорошо. В чём проблемы?       — А обо мне кто будет думать?!       — А твоё мнение, Чиса-чан, никого не волнует. Я, вообще-то, зарабатываю деньги, на которые мы с тобой живём. И я, прежде всего…       Ирума сжимает кулаки, но пока держится. Вернее, её держит Джунко, стиснув в захвате. То есть в объятиях.       — Ирума, не порть момент, не порть…       — Он меня бесит!..       — Да я хоть завтра пойду и устроюсь на работу. Хоть в Тодай, хоть ещё куда-нибудь.       — Ну а кто тогда будет следить за домом, вот это всё…       Юкизоме вываливает яичницу на тарелку, вместе с ней подходит к Кугуяме.       — Позаботишься о себе сам, любимый.       С этими словами она опорожняет содержимое тарелки прямо на него.       — Руки не отвалятся приготовить себе завтрак.       Некоторое время он сидит не понимая, что произошло.       — Приятного аппетита, любимый.       Его глаза наливаются кровью. Юкизоме, сглотнув, делает шаг назад. Потом ещё. Ещё. Потом, забыв, что у неё работает конфорка, кладёт ладонь на сковородку.       — Ай!..       В следующее мгновение он стоит возле неё и держит за запястья — в её глазах слёзы. Она вопит — вопит, потому что рука упирается прямо в раскалённую сковороду. В глазах застывает немая мольба, она плачет, хнычет, она…       — Никогда. Никогда. Никогда, ты слышишь, тупая сука?..       — Мне больно…       — Заткнись!       — Мне больно, больно, больно…       Он размахивается для удара. Чтобы его опередила Ирума, которая даёт ему смачный удар поддых.       Чтобы его опередила Каэде, которая со всего размаху всаживает ему нож под живот.       — А…       В обеих реальностях он отшатывается, неверящими глазами уставившись на Ируму и Каэде.       — Кто… ты?..       Каэде убирает руку Юкизоме со сковороды и, не говоря ни слова, тащит её к раковине.       Ирума, не говоря ни слова, а только рыча, надвигается на Кугуяму.       — Что? Что?.. — пятится он назад.       — Джунко, займись ей.       Та закатывает глаза.       — А я говорила, что иммёрсив-симы — не твоё…       — Живо!       Джунко начинает суетиться с рукой Юкизоме.       — Ты ведь понимаешь, что ничего не изменишь? — устало произносит Юкизоме-настоящая.       Каэде поворачивает на неё голову.       — Понимаю.       — Тогда…       Каэде на это ничего не отвечает, прижимая к себе голову пострадавшей.       Джунко перевязывает руку хнычущей Юкизоме. Зевает.       — Ирума, ты его уже в кровавый фарш превратила, хватит.       Она молча оборачивается.       — Я ведь тебе говорила, что тебе не понравится?       — Заткнись.       Лицо Джунко темнеет.       — Что ты только что сказала?       — Заткнись!       — Ирума, — Джунко ставит кулак под щёку. — У тебя есть ровно пять секунд, чтобы извиниться.       Та оскаливается.       — Ноль.       Ируму с силой вдавливает в пол, как будто она или воздух резко потяжелели на несколько тонн — слышно, как хрустит под ней.       — Может быть ты и Вор Удачи, вот только я — Эношима Джунко. И я не буду сдерживаться, если кое-кто напросился. Ну так что? По-плохому или по-хорошему?       Ирума скалится, кусая губы до крови.       — Не слышу.       Давление усиливается — вокруг Ирумы появляется круг из промятого пола.       — Знаешь, а я ведь могу на самом деле обидеться. И, например, оставить одну. На годик-другой. Подумаешь над своим поведением.       — …прости, — наконец, нехотя, вырывается хриплое из Ирумы.       — Умничка.       Ирума шумно дышит, сидя на коленях, уперев ладони. Джунко ковыряет пальцем в носу.       — И стоило так злиться из-за какой-то копии Чисы?       — Этот урод, он!..       — Ирума, включи хоть раз голову. Хотя да, — стучит себе по макушке. — У тебя там вечно пусто, я забываю.       — Джунко!       — А вот сейчас серьёзно, — Джунко подходит к ней. — Если ты сейчас убьёшь этого урода, ты ничем, абсолютно ничем, никак не поможешь настоящей Чисе. Это не считая того, — складывает руки на груди. — Что ты её никогда до этого и не любила. Как там у нас говорят — ненависть с первого взгляда и до гроба?       Ирума шумно дышит, но молчит. Опускает глаза.       — Прости.       — А чё прости, — фыркает. — Мы либо сейчас же идём на выход, либо ты стискиваешь зубы и смотришь до конца, как паинька. Подумаешь, Чиса-чан сожгла руку, — хмык.       Ирума сглатывает.       — Дальше — только хуже?       — Именно. И если ты не готова — а ты, как я вижу…       — …я хочу досмотреть.       — Увольте! — Джунко отворачивается. — Это как лезть к киномеханику бить проектор — Ирума, не я придумала это. И не Чиса. Это её история. Смирись, блин, с этим.       Ирума молчит.       — Помнишь, однажды я тебе сказала.       Поднимает голову.       — Что ты бы могла спасти людей. Много кого. Студенток, которых насилует похотливый сенсей. Малолеток, которых домогаются отцы. Но ты выбрала пойти за мной. Ты, Ирума, сама отказалась от дороги героя.       Она шумно сглатывает.       — Я не…       — Посмотри правде в глаза. Мы с тобой два бога. Бога, которым нет дела ни до кого, кроме них самих.       Джунко присаживается рядом.       — И теперь ты пытаешься играть в вигиланта и помогать Чисе, которой это вообще не сдалось?       Ирума молчит, сжимая кулаки.       — Ты могла бы спасать людей, но вместо этого ты выбрала меня. Поэтому будь паинькой и делай, как я тебе говорю, ладно?       После непродолжительной паузы Ирума кивает.       — Умница-девочка.       Джунко поднимается и потягивается.       — Мы и так прорву времени тут потеряли. Давай, вытирай сопельки и пошли.       — Я тебя ненавижу, — говорит Ирума, поднимаясь.       — Я тебя тоже, моя любимая ученица резервного курса.       И в том, как они глядят друг на друга, видно почти что преступное понимание. Джунко протягивает руку. Ирума принимает. И они обе, вместе с реальностью, тают во мраке.       Каэде выключает воду.       — Кто вы? — произносит копия Юкизоме. — Что здесь?..       — Прости.       — А?       — Я не смогу тебе помочь.       Юкизоме стоит, оперевшись на косяк двери, ведущей в ванную. Дымит сигаретой. Она с каким-то странным блеском в глазах наблюдает за Каэде.       Она же берёт ладонь девушки в руку и изучает ожог. Краем глаза видит своё отражение в зеркале — злое, собранное. Наверное, так выглядела новенькая — тогда, когда решила убить Анжи?       — Успокоилась?       — И ты это стерпела?       Юкизоме ухмыляется.       — А ты стерпела своего отца.       Молчание. Каэде смотрит в пол.       — Мой отец никогда не позволял себе… такого.       — Зато позволял себе много чего другого, Каэде-чан.       Молчание. Чиса выдыхает дым.       — Давай сойдёмся на мысли, что мы обе с тобой стерпели то, чего не стоило.       — А как же полиция? Как же…       Юкизоме вздыхает.       — Увидишь. Пошли.       Она щёлкает пальцами.