The Moon

      Рука чешется. Зуд постоянно преследует меня, куда бы я ни шла. Он всюду, как напоминание, которое я предпочла бы забыть. Перчатки не помогают: из-за них только потеет и сильнее чешется. Настолько навязчиво, что кажется, я скоро сойду с ума. Хуже только, что это ведущая рука, правая — теперь всё приходится делать левой. Сложнее всего писать: иероглифы выходят корявые, уродливые, отчего в душе поднимается негодование. Как будто бы меня изуродовали и вырвали часть наживо; и теперь я точно раненый зверь катаюсь по земле и пытаюсь куда-то деться от боли.       Руке то холодно, то жарко. Простые действия, привычные, оказываются уже не такими. Даже банально нажать на себя и повернуть ручку двери. Душно — воздух спёртый, сушит горло, сразу хочется пить. Капли пота образуются на лбу и противно стекают вниз.       Скашиваю взгляд. Большая аудитория, рассчитанная на несколько потоков, навроде трибуны. Студенты уже вовсю сидят на местах и галдят.       Голову привычно сводит от мигрени. Такие скопления народа всегда вызывают чувство тошноты, словно оказываешься посреди невыносимой какофонии — даже проезжающий рядом поезд на полном ходу не сравнится с этой инфернальной гаммой.       И для них я должна провести лекцию. Свою первую. Мандраж настолько велик, что мне пришлось выпить таблетку успокоительного вместе с обезболивающим — они как раз начинают действовать, загоняя разум в медитативно-холодное отрешение.       Я включаю микрофон.       — Раз-раз, — стучу по нему пальцами.       Шум утихает — всё внимание на мне. Я улыбаюсь — пытаюсь. Пробегаюсь глазами по рядам. Юноши и девушки — последних ощутимо больше. Блондинка с непослушной прядкой волос, рыжая с вдумчивыми зелёными глазами в алом свитере, шатенка с коротким каре, вся такая улыбчивая и обаятельная.       — Здравствуйте, — короткий поклон. — Приятно познакомиться. Курс лекций у вашего потока, посвященный античной литературе, буду вести я, Кугуяма Чиса.       Писать своё имя маркером на доске я не решаюсь.       — «Ку» как страдание, «Гу» — как инструмент и «гора» как гора. Несложно запомнить, не правда ли? Можете звать меня сенсей, не обижусь.       Одобрительный гул идёт по толпе. Парень с короткими выбеленными волосами из передних рядов хмыкает.       — Вы очень молоды, сенсей. И вы кажетесь знакомой — вы случайно не какая-то знаменитость?       Сердце неприятно колет. Я качаю головой.       — Нет-нет-нет, что вы! Я всего лишь скромная Кугуяма-сенсей, молодая выпускница.       — Кугуяма… — протягивает одна из студенток. — Кажется чем-то знакомым. А вы случайно не связаны с профессором Кугуямой?       Я вздыхаю. Уже теряю контроль над ситуацией. Держись, Чиса, соберись.       — Да, я его жена.       По аудитории идёт гул.       — Значит, вы та самая? Из Академии? Юкизоме Чиса?       — Она ни капли не изменилась!       — А я то думаю, что лицо такое знакомое…       — Вы правда та самая Юкизоме — Супер Флорист?!       У меня дёргается лицо. Кашляю.       — Я думаю, мы потратили достаточно времени, давайте переходить к лекции. Итак…       Моё назначение происходило в спешке, у меня не было возможности подготовиться, кроме одной длинной бессонной ночи вчера. Выручает память: весь текст идеально уложился и теперь стоял у меня перед глазами, пока я рассказывала о предтечах, плавно подводя к первым сохранившимся письменным памятникам древности.       Даже накатывает ностальгия. Вспоминается, как шесть лет назад я точно так же сидела на их местах и скучала, слушая скрипучий голос старого-старого профессора.       Расслабиться не даёт рука —  пусть и слабее, но она напоминает о себе — меня постоянно тянет погладить перчатку, как-то прикоснуться, стянуть. Под конец ноги практически не держат, и я падаю на стул. Дрожащими руками лезу в сумку и достаю бутылку воды. Пытаюсь открыть, кивая покидающим аудиторию студентам. Однако вокруг меня всё равно образуется небольшой круг.       — Сенсей, а вы правда из Академии?       Я раздражённо дёргаю крышку, но она, издеваясь, не поддаётся — то ли цепкости не хватает, то ли сил. В какой-то момент правая рука дрогнула, и бутылка летит на пол — с глухим стуком падает и катится.       Я недовольно кошусь на любопытных. Натянуто улыбаюсь, поднимаясь.       — Простите, я не могу сейчас это обсуждать, мне нужно спешить на занятие в другом корпусе. Давайте в следующий раз?       Хор разочарованных голосов отзываются новой мигренью. Наконец, они расходятся. Я же подхожу к бутылке и наклоняюсь, тянусь, прежде чем перед самым моим носом чьи-то юркие руки подхватывают её. Меня обдаёт ненавязчивым запахом духов — больше напоминают мужские или унисекс, без характерных сладких ноток.       Я поднимаю взгляд. На меня, улыбаясь, смотрит шатенка с каре и нежно-нежно карими глазами — как тёмный мёд.       — А я сразу вас узнала, сенсей!       — Вы? — невольно кошусь на бутылку в её руках.       — Я ваша большая фанатка!       — Мне приятно, конечно…       Поджимаю губы, не зная, как вызволить воду обратно. Она косится на перчатку.       — А зачем вам эта перчатка, сенсей?       — Немного обожглась. Так слегка… эстетичней.       — Какой ужас, сенсей!       Обожание в её глазах меня бесит. Как и сочувствие. Я просто хочу свою бутылку воды.       — А, простите, это же ваше?       Я снова пытаюсь скрутить крышку. И та снова не хочет поддаваться.       — Вы же правша, сенсей?       Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Она и это знает?       — Неужели настолько сильный ожог? Давайте я вам помогу!       — Я!..       Вырывает у меня бутылку и в несколько сильных движений открывает. Протягивает обратно.       — Держите, сенсей!       Раздражение кипит, но я наконец присасываюсь к горлышку. Во рту сухо, и только когда в него попадает вода, я чувствую облегчение. Небольшое: вода из бутылки влажная, но совершенно невкусная. Пластиковая. Однако даже она мне кажется чем-то невероятным. Сама не замечаю, как поллитровая бутылка показывает дно.       — Меня Аой зовут. Такано Аой!       — Приятно познакомиться, — холодно бросаю, пока иду к кафедре, чтобы забрать сумку.       — Вы мне всегда очень нравились!       — Я уже шесть лет как выпустилась из академии.       — Я знаю! У меня до сих пор хранятся выпуски с вами! Включая ваши интервью!       Выходя наружу, думаю, что только ненормальной фанатки мне не хватало. Надеюсь, она хотя бы не увяжется за мной…       — Ещё увидимся, сенсей!       — Он не виноват, — дрожащий голос.       — Юкизоме, твою мать!       Смуглый гигант со всего размаху бьёт кулаком об стену, там остаётся знатных размеров вмятина, на пол сыпется крошка и куски краски, пыль ложится на полицейскую форму.       Больница — Юкизоме, с красными глазами и забинтованной правой рукой сидит на койке. На щеке виднеется лиловый синяк. Она напоминает лампочку незадолго до того, как та потухнет — отрешённый призрак.       — Юкизоме, хорош его покрывать! — рычит мужчина. — Просто скажи, что это он, и я сегодня же упеку его за решётку!       — Он не виноват, Сакакура.       — Да хорош заливать!       Голос эхом звенит в комнате. Джунко морщится, почёсывая пальцем в ухе. Юкизоме сжимает кулаки, но молчит. Сакакура плюёт на пол. Наконец, наклоняется.       — Слушай, у меня таких как ты — целый район. И поверь, если я выделю людей, они твоего муженька закопают в землю заживо. Ты только скажи, Чиса.       Юкизоме остаётся неподвижной. С мрачной решимостью кивает.       — Ищите. Но вы ничего не найдёте. Я сама обожгла себе руку, это несчастный случай.       — Да какого хрена она делает! — не выдерживает Ирума.       Чем дальше идёт история, тем больше её начинает бесить Юкизоме. Перед полицейский — просит, нет, умоляет дать согласие покончить с мудаком.       — Я любила его, Каэде.       Каэде стоит напротив и смотрит Юкизоме в глаза. Та тянется к горлу и чешет его, на мгновение приоткрыв ожог за шерстью алого свитера.       Каэде молчит. Она может сказать многое — про то, что здесь всё очевидно с самого начала. Про то, что такая любовь — это даже не её с Кируми случай, где обе дали согласие. Это просто… насилие. Без смысла, без идеи — просто потому, что эта Юкизоме слабая и не может постоять за себя.       Внутри шевелится очень нехорошее предчувствие. В памяти воскресают картины их отношений с Юкизоме. Юкизоме, которая впивается в тебя пиявкой, связывает по рукам и ногам, насилует каждый чёртов кусочек твоей личности ради того, чтобы увидеть слёзы.       — Я любила его.       Когда она поднимает глаза, то видит отблеск былых чувств в её Юкизоме. И Каэде наконец ощущает настоящую злость — но почему? Потому что Юкизоме до сих пор хранит воспоминания об этом человеке? Потому что шрам, который он оставил, до сих пор есть на её сердце? Потому что в её ярости и безумии до пор звенит его эхо?       Выбери место.       Каэде бы многое отдала, чтобы свести его — как сводят тату с кожи. Выжечь его калёным железом, как выжигают гной из раны. Но всё, что она может сейчас — просто стоять и слушать. Смешно, насколько их истории похожи — удивительно, что Юкизоме не стала второй пустотой.       — Какая к чёрту любовь?! — Ирума рычит и скалится.       Джунко пожимает плечами.       — Обыкновенная. Самая глупая и простая.       — Но он же… он просто издевается над ней!       Выразительно приподнятая бровь от человека, который неоднократно над ней издевался, заставляет Ируму фыркнуть и проглотить остальные обвинения.       — Представь, что таких, как она — целый мир. Множество миров. Зайди в любую реальность и наткнёшься на мудака-мужа и жену-подпевалу — наоборот тоже бывает, кстати. И ты не поверишь — в мире нет больших союзников, чем эти двое, готовых друг другу перегрызть глотку. А заодно и тому, кто попытается влезть между них. Почему? — Джунко поднимает глаза. — Потому что это взрослая жизнь. И в ней, в отличие от твоих любимых сёненов, некого побеждать и не с кем бороться. Понимаешь?       У Ирумы в горле встаёт ком. Джунко вздыхает и обнимает её. Стучит по спине.       — Прости, но такова жизнь. И хуже всего, что ни ты, ни я не можем им помочь — потому что они не хотят.       — Отстой.       Сакакура продолжает угрожать и гнуть старую линию, Юкизоме остаётся непреклонной. В конце концов, не выдержав, он берёт её за грудки.       — Слушай, Чиса, ты у меня уже…       — Чиса!       Дверь в палату с треском распахивается. На пороге стоит весь запыхавшийся мужчина с пепельно-белыми волосами, в сером официальном костюме, с чёрным галстуком.       — Сакакура? Что здесь?..       — Да, я, вот, тут!..       Сакакура глуповато смеётся, быстро отпуская ворот Юкизоме. Мунаката меняется в лице — от расслабленности не остаётся и следа. Злость, обжигающе холодная.       — Сакакура, я надеюсь, ты не угрожал Юкизоме? Не пытался заставить её сделать что-то против воли?       Сакакура ощутимо побледнел и рьяно затряс головой.       — Мунаката-кун, я, я…       — Он немного переволновался за меня, Мунаката-кун, — доносится спокойное от Юкизоме. — И в своей фирменной манере хотел благородно защитить меня от моего мужа.       Сакукура широко распахивает рот.       — А…       Мунаката с подозрением косится то на него, то на Юкизоме.       — Точно?       — Стала бы я врать, Мунаката-кун.       Он расслабляется и расплывается в улыбке.       — Ясно. Как твоя рука?       — Врачи говорят, мне повезло, что меня быстро доставили до больницы. Есть даже шансы, что полностью восстановится чувствительность.       Мунаката выдыхает. Кладёт руку на лицо.       — Хвала богам, я так переволновался…       Сакакура скрещивает руки на груди.       — Я всё ещё считаю, что её козёл…       — Сакакура!       — Этот Кугуяма Мамору причастен. Можешь верить моему чутью, Мунаката.       — А что на это говорит сама Юкизоме-сан? — подходит и присаживается на койку. — Как ты, Чиса?       Она в очередной раз качает головой.       — Он невиновен, Сакукура-кун, Мунаката-кун. Это был несчастный случай.       Мунаката кивает.       — Да, хорошо, я понял. Юкизоме, — взгляд задерживается на синяке. — Если есть что-то, чем я могу тебе помочь…       Юкизоме слабо улыбается.       — Вообще-то есть кое-что.       Сакакура и Мунаката заинтересованно переглядываются.       — Я бы хотела устроиться на работу, но моё резюме преподавателя отклонили, и… — Юкизоме крутит указательный палец вокруг другого. — Если бы вы могли мне чем-то помочь…       Лицо Мунакаты снова становится собранным.       — Тодай, верно?       — Ну, я готова…       — Чиса.       — А?       — Ты будешь преподавать в Тодае. Моё слово.       — Но у меня нет…       — Я сказал, что будешь, — ласково улыбается. — Не переживай, всё получится.       Поднявшись и поклонившись, выходит наружу. Сакакура провожает его мрачным взглядом.       — И что он в ней только нашёл? — бормочет под нос. — Почему именно она?..       Юкизоме его прекрасно слышит. Но молчит.       — Матушка, — склоняет голову в почтительном поклоне.       Старушка Акане полностью погружена в книгу — с самым серьёзным видом, в очках, водит карими глазами по строкам, покачиваясь в кресле-качалке, укрытая тёплым вязаным пледом. Юкизоме мнётся на пороге, наконец повторяет громче:       — Матушка!       И лишь тогда Акане поворачивает голову — на лице расцветает искренняя улыбка.       — Чиса-чан!       — Доброго дня вам, матушка.       — Заходи, ну что ты как неродная!       Юкизоме проходит внутрь — на ней длинное серое пальто, из-под которого проглядывает юбка и колготки. Правая рука в неизменной кожаной перчатке.       — Я так рада тебя видеть, Чиса-чан!       Акане поднимается, а после обнимает, крепко сжимая.       — Я уж думала, совсем про старую забыли.       — Да как же так, матушка!       Сидят и пьют чай. Юкизоме принесла коробочку данго и небольшой нарядный букет ручной работы. Акане вертит его в руках, принюхивается.       — Диво-то какое! Чиса-чан, ты что ли сделала?       Юкизоме, красная, смотрит в сторону, держа в ладонях чашку.       — Мамору-кун мне говорил, что ты из этой Академии и как-то там с цветами, но такое… — качает головой. — Мамору досталось настоящее сокровище, — прижимает к груди и проводит по цветам морщинистыми пальцами. — Пусть только попробует мне что-то сказать, я ему за тебя!       — Да что вы, матушка!       — Нет! Видела я его прошлых невест. Все как одна или дуры крашеные, или стервы алчные. Мамору-кун всегда обижался, что мне ни одна из них не нравилась, — взгляд задерживается на перчатке. — Ох, слышала я от него, как ты пострадала, Чиса-чан.       Юкизоме сжимает правую руку в левой. Натянуто улыбается.       — Да, я такая неловкая…       — Тебе повезло, что Мамору оказался дома. Ох, он за тебя так переживал, Чиса-чан, так переживал…       Рука Юкизоме, дрожит. Лицо на мгновение кривится, но Акане этого не успевает заметить. Она, погруженная в свои мысли, мечтательно вздыхает.       — Надеюсь, я достаточно поживу, чтобы увидеть внуков, — расплывается в тёплой улыбке. — А то одиноко тут. Мамору-кун со мной только созванивается, говорит, занят всё, занят… Одна ты меня навещаешь, Чиса-чан.       — Да, матушка, у него много работы, — глухо произносит Юкизоме.       Каэде косится на свою Юкизоме.       — И ты добровольно участвовала в этом цирке?       Она кивает.       — Я пыталась быть правильной, Каэде-чан.       — Береги моего Мамору-куна, Чиса-чан. Он у меня такой глупый, такой доверчивый, такой несносный мальчишка…       — Как мама там?       Кугуяма поворачивает голову. Он сидит на диване, в сумраке, перед работающим телевизором — на экране бейсбольный матч. В руке бутылка пива, к которой он прикладывается.       Юкизоме вздыхает, проходя внутрь.       — Скучает. Все уши мне прожужжала про внуков.       Кугуяма задумчивым взглядом окидывает её фигуру.       — А про меня ничего не говорила?       — Как же. Заботься о тебе, уважай, береги как зеницу ока…       Когда Кугуяма тянется к горлу, Юкизоме утаскивает бутылку из-под носа.       — Дорогой, пожалуйста, — голос дрожит. — Я думала, мы всё обсудили.       Он недовольно морщится.       — Женщина, ты будешь мне диктовать правила в моём доме? Ты будешь мне высказывать за бутылку пива после работы?       Юкизоме прижимает её к груди.       — Пожалуйста, дорогой. Алкоголь тебя портит.       Кугуяма медленно поднимается, предварительно щёлкнув пультом — звук пропадает. Кидает на диван и делает шаг, Юкизоме пятится.       Каэде ощущает, как её сжимают за руку.       — Можем пропустить это, — говорит она, отвечая тем же.       Её Юкизоме молчит, закусив губу.       — Алкоголь? Ты думаешь, меня портит алкоголь?       Юкизоме медленно кивает, продолжая отходить назад.       — А вот мне кажется, Чиса, что меня портишь ты.       — Я?! — выпучивает глаза. — Я?!       — А кто ещё? — хмыкает. — Муж должен быть накормлен, в чистом, в доме порядок и красота…       — То есть по-твоему я…       — А ещё, — берёт её за плечи. — Его яйца должны быть пусты.       Она ахает.       — Я…       — А ты много отлыниваешь. Голова болит, рука, я устала. Ах, давай в другой раз, у меня не то настроение — ты хоть в курсе, как меня задолбало слушать твои отговорки?       — Я…       Юкизоме часто-часто дышит, лишившись дара речи — она очень напоминает выброшенную на берег рыбу.       — Будешь отлынивать, Чиса, и я сейчас не шучу, — наклоняется к её лицу. — Я найду другую женщину. Которая будет сосать мне с любовью, удовольствием и причмокивать при этом.       По щекам Юкизоме текут слёзы. Она всхлипывает.       — Если поняла — вставай раком.       — А?..       — Раком, я сказал.       Она, вся белая, дрожит, не в силах пошевелиться, прижимая злосчастную бутылку к груди. Кугуяма рычит, наматывает волосы на кулак и роняет Юкизоме на пол. Задирает юбку, рвёт колготки, со всего размаху шлёпает по заднице. Юкизоме слабо-слабо пищит от боли. Новый удар, затем второй, третий. Бутылка с грохотом падает на пол, льётся пиво. Кугуяма морщится.       — Между прочим, я за это пиво заплатил из своего кармана.       — Прос… ти…       — Лижи с пола, тупая сука! — снова берёт еë за волосы и вдавливает лицом в лужу. — Чтобы ни капли не пропало зазря.       Юкизоме всхлипывает.       — Высунула язык и начала лизать!       Дрожа как лист, она послушно начинает делать то, что от неё требуют. Кугуяма же прикладывается к бутылке и выпивает остатки — то немногое, что осталось. Раздражённо шлёпает Юкизоме по ягодицам.       — Всё настроение испортила, сука!       — П… п… прости…       В его глазах загорается что-то жестокое.       — А ты не передо мной должна извиняться, а перед пивом, тварь!       В порыве то ли вдохновения, то ли ярости, он рвёт ткань её трусов, обнажая органы. Нацеливает горло бутылки, а затем загоняет внутрь слитным движением.       Крик Юкизоме прорезает ночь точно скрежет гвоздей по стеклу.       Джунко молчит, пока в неё вжимается Ирума. Она гладит её по спине, наблюдая за происходящим.       — А я говорила, что тебе не понравится…       Кугуяма вынимает член из задницы и брезгливо отряхивает. Берёт со стола зажигалку, чиркает и запаливает сигарету. Затягивается. Его взгляд на мгновение замирает на стене, где прибита грамота в рамке — что-то связанное с бейсболом. Губ касается улыбка.       — Приберёшься. Я курить и спать.       Юкизоме не реагирует, уставившись в одну точку. Она едва-едва дышит. Из её разворошённых отверстий наружу сочится, под ней натекает лужа.       Кугуяма напоследок косится на Юкизоме. Презрительно морщится.       — Тупая и бесполезная пизда.       В таком состоянии, он и оставляет её валяться на полу. Каэде присаживается возле Юкизоме и кладёт голову к себе на колени. По её глазам текут слёзы. Ласково проводит по рыжим волосам.       Каэде понимает, чей характер достался копии её отца.       — Скажи, что он сдох.       Юкизоме настоящая ничего не отвечает.       События, люди, места — всё плывёт перед глазами в тумане. Я что-то отвечаю, что-то говорю, что-то рассказываю — даже смеюсь. Я смеюсь? Да, мне смешно. Как изображение, выпавшее из фокуса камеры — мутное и грязное — так же и жизнь проносится передо мной.       — Сенсей!       Моргаю и прихожу в себя на кафедре — я… провела занятие? Мигрень колоколом отдаётся во всём теле, рука чешется, снизу тянет тупой ноющей болью.       — Юкизоме-сенсей!       Такано — да, это она — стоит напротив и напряжённо вглядывается мне в лицо.       — Да, Такано-сан?       — Сенсей, с вами всё хорошо?       — Да, более чем, — из груди вырывается глухой и напрочь лживый смех. Пустой, как и вся моя жизнь. — Что такое, тебе что-то объяснить?       Я даже не помню, на какую тему я только что дала лекцию. Когда опускаю голову, подглядеть в блокнот, я вижу только множество кругов. И свою руку, которая на автомате выводит их.       Такано хмурится.       — Сенсей, вы сегодня были очень странная.       — И да, Такано-сан, меня уже зовут Кугуяма. Юкизоме — моя девичья фамилия.       Она рьяно качает головой.       — Для меня вы навсегда останетесь Юкизоме, сенсей! — кладёт руки на сердце. — Я всегда восхищалась вами!       — Восхищалась? — моргаю.       Я пытаюсь понять, в каком месте мной можно восхищаться, и что-то не складывается. Я красивая — наверное — но в остальном… Во мне нет ничего. Я пустая — оболочка, не имеющая смысла — это осознание больно скребёт по сердцу, но и оно же помогает прийти в себя.       — Вы, наверное, ошиблись, Такано-са…       — Нет! — мотает головой. — Меня всегда восхищала ваша целеустремлённость, доброта и страсть, с которой вы отдаётесь делу!       Глядя на неё, я понимаю, что она видит во мне какую-то другую меня, которой не существует. У меня никогда не было страсти — настоящей — ибо даже цветы, рисование и литература — ложная. Я горела ими, но не могла стать лучшей, даже пытаясь как никто другой.       Я ненавижу свой талант — если он действительно то, о чём говорил Ямаучи. Я не хочу чувствовать других людей. Мне нет никакого дела, что у них на душе. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое!       — Вы ведь из маленького городка на Хоккайдо, верно?       Ничего не отвечаю, тяжело дыша.       — И вы смогли попасть в Академию, вы…       — Я не хотела идти туда.       Голос сам собой становится хриплым и низким — Такано вздрагивает.       — С-сенсей?..       — Я ненавидела каждый день учёбы, я ненавидела своих одноклассников, я ненавидела учителей, я ненавидела журналистов, которым давала интервью…       Слова даются легко — я сама не ожидала, что скажу это. Не знаю, почему, но мне хочется. И, глядя на Такано, глядя, как на её лице сменяют друг друга ужас, шок, растерянность…       Сенсей… почему… зачем?.. — наяву слышу в голове голос своей студентки.       И её эмоции… я хочу в них провалиться. Я хочу насладиться этим коктейлем отвращения и неприязни. Ибо, вкушая их, я чувствую, как мои собственные раны перестают ныть так сильно.       Я расплываюсь в кривой улыбке. Встаю со стула.       — Вы думаете, Такано-сан, что я типичная девочка из провинции, которая много-много старалась, прежде чем смогла пробить себе дорогу в жизнь?       Она делает шаг назад и испуганно мотает головой.       — Н-нет, я…       — Так вот, Такано-сан. Все мои интервью — ложь.       Глаза её становятся большими-большими, лицо — белым-белым. Ахает.       — Академии нужна была обложка. И так вышло, что я была самой бесполезной и красивой, чтобы можно было меня пихать на развороты. Ах, это так романтично, она так любит цветы!       — Н-но…       — В реальности, — скалюсь, — все мои цветы выкинули на помойку, всех моих детей, моих детей, которых я так любила и за которыми так ухаживала, — темп речи сам собой ускоряется, — потому что, видите ли, мы вам не благотворительная организация, а ваши цветы, Юкизоме, более чем бесполезны!       Голос эхом звенит в пустой аудитории. Я смахиваю пот со лба, пытаясь отдышаться. Скашиваю взгляд на Такано — она стоит ни жива ни мертва, раскрыв рот.       — Говоришь, ты моя фанатка? — подхожу вплотную и заглядываю в глаза. — Тогда вот тебе грустная правда, Такано-кун: человека, которым ты столько восхищалась и вдохновлялась — не существует. Ты полюбила меня такой, какой меня заставила быть Академия. Ты не знаешь, какая я на самом деле.       — Не может… быть… — делает шаг назад.       Я чувствую веселье — из меня вырывается хохот.       — Не может, не может, говоришь? — беру Такано за воротник — она ниже меня. — Не создавай себе кумира — слышала такую фразу, девочка?       По её щекам текут слёзы.       — Хотя о чём я — кто из вас хоть раз читал Библию? — смех.       — Вы… не сенсей!       Качаю головой.       — Нет, Такано-кун, я всегда была такой. И если тебе и дальше охота совать голову в песок — делай это без меня. Урок окончен, можете идти.       И пока я собираюсь, слышу её всхлипы, почти бесшумные, и чувствую на себе её взгляд. И впервые за долгое время ощущаю удовлетворение.       Тяну за ручку — не заперто. Дома кто-то есть? Мамору, так рано?       — Я вернулась!       До носа доносится запах жареного мяса. Я моргаю. Слышны тяжёлые шаги — Мамору топает как слон.       — С возвращением, дорогая.       Внутри что-то сжимается. Я спешно киваю и начинаю разуваться.       — Как прошёл день?       Вздрагиваю, когда он встаёт напротив. Руки предательски дрожат.       — Х-хорошо, дорогой.       На голову ложится рука, я замираю. Дыхание перехватывает, по телу пробегается ворох мурашек.       — Ну чего ты такая напряжённая?       Его голос звучит ласково, как раньше. И это меня и пугает.       — Глупая, ну чего ты меня так боишься?       Я не могу пошевелиться, пока он берёт меня за подбородок и смотрит в глаза. Держит теми же самыми руками, говорит теми же самыми губами, хотя вчера…       — Вчера я немного перебрал. Прости.       Сглатываю, боясь лишний раз вдохнуть.       — Я люблю тебя, Чиса, как никого другого.       И лишь когда поцелуй заканчивается, а он отстраняется и выпрямляется, ко мне возвращаются крохи сознания.       — Я приготовил ужин на нас двоих. Стейк, немного вина. Будешь?       За столом чувство нереальности происходящего накрывает меня. Мы сидим на противоположных концах, при свете свечей. Всё слишком напоминает романтический ужин, всё слишком хорошо, и потому мне страшно. Вкуснейший говяжий стейк, свежий, едва-едва лезет в горло. Бутылка вина Сюгоро — я только пригубила свой бокал.       — Ты очень напряжена, Чиса.       Вздрагиваю от обращения. Скашиваю взгляд — Мамору спокойно режет стейк, запивает вином, ведёт себя так, будто это самый обычный вечер — у нас бывали такие в начале знакомства.       — А по какому поводу, — сглатываю, — всё это? У нас какой-то праздник?       Он усмехается.       — А я не могу порадовать свою любимую женщину просто так? — качает головой. — Обижаешь, Чиса, обижаешь.       От этих слов на сердце почему-то всё леденеет.       — У тебя хватает наглости так говорить после вчера?       Вздыхает.       — Чиса, не начинай, я извинился.       — Ты думаешь, этого достаточно?       — Не начинай, мы оба вчера повздорили. Бывает.       Глядя на лицо, я хочу его расцарапать. Я хочу снять кожу, вырезать всё мясо, чтобы заглянуть и убедиться — есть ли внутри него хоть капля человечности и сострадания.       — Чиса, успокойся, — делает глоток из бокала. — Муж и жена вместе до конца. Я люблю тебя — разве это не самое главное?       Месяц назад, не думая, я бы сказала то же самое. Теперь же… я не знаю. Я не знаю, смогу ли я снова полюбить человека, который готов мне сделать настолько больно. Рука в перчатке сама собой сжимается.       Вспоминая Мамору, моё сердце наполняется нежностью. Его же из настоящего — страхом. И будущее… пугает. Тем, насколько оно неопределённое.       Замираю, когда вновь слышу шаги. Шум ножек стула рядом.       — Посмотри на меня, Чиса.       Я боязливо перевожу взгляд. Мамору сидит напротив с бокалом в руках.       — Твоё здоровье.       Я снова прикасаюсь буквально губами. Его рука ложится ко мне на бедро и начинает гладить — меня буквально парализует на месте.       — Я подумал, мы слишком мало и плохо с тобой общаемся в последнее время. Думаю, почему не сделать тебе что-нибудь хорошее, а?       Вопреки моим ожиданиям, поглаживаниями Мамору и ограничивается. Просто я, он, огни свечей, вкусная еда и вино. Невольно я расслабляюсь, даже в его присутствии. Мы беседуем с ним о всяких мелочах: о погоде, о студентах, о прочитанных книгах — он в очередной раз ворчит, что русских классиков невозможно читать, такая унылая тоска. На что я резонно замечаю, что вся классическая литература построена на тоске и безнадёжности — потому что в этом и состоит суть трагедии как жанра, а именно трагедии вызывают в людях самые яркие эмоции и запоминаются.       После половины бокала я даже чувствую возбуждение. Очень слабое, очень болезненное, даже боязливое — мне всё ещё страшно. Но, во всяком случае, его рука на моих бёдрах уже не ощущается чем-то чужеродным.       Я почти готова простить его — почти. Потому что нельзя отменить то, что случилось вчера, сколько бы слов любви и нежности ни было бы сказано после.       Мамору добивает свой бокал вина и отставляет в сторону. Берёт мою руку — в перчатке — и водит по ней пальцами. Подносит к губам и целует.       — Чиса-чан.       — Да, Мамору?       — Я очень сильно люблю тебя.       — Я… тоже.       — Поэтому я решил.       Моргаю и приподнимаю бровь.       — Решил?       — Я вижу, как тебе тяжело в одиночку. Дом, семья, работа, я… — сжимает мою руку. — Нам нужна третья.       Мои чувства, едва успев отогреться под лучами солнца, в очередной раз оказываются в космической пустоте космоса.       — Третья, — произношу я глухо. — Третья.       — Я же вижу, как тебе тяжело, как ты не справляешься…       Резким движением скидываю его руку с себя. Он реагирует спокойно.       — Тебе не нравится?       — Я должна радоваться, что ты только спросил разрешение на измену?       — А что, было бы лучше без спроса?       Резко оборачиваюсь.       — Ты!       Его глаза сужаются, и многое из того, что я хочу выпалить, застревает в горле.       — Будем откровенны. У нас с тобой разная сексуальная конституция. Я хочу много, часто, грубо. Ты — иногда, редко и нежно.       Я чувствую, как рот открыт, а я пытаюсь выдавить из него слова, но их нет.       — Ты любишь долгие прелюдии, романтику и чтобы тебя гладили. Я — грубый и быстрый секс без лишних разговоров.       — Я…       — Ты. А ещё тебя до сих пор рвёт от запаха члена, и от простых ударов по попе ты плачешь так, будто тебя убивают. У тебя, конечно, смазливое лицо и… — окидывает меня взглядом, — …фигура, но этого недостаточно. Мы с тобой слишком разные.       Опускаю взгляд. Я чувствую себя ещё более униженной, чем вчера.       — И да, я думал о разводе — не вариант. Я всё-таки люблю тебя, Чиса. И, как это, — смеётся, — мы в ответе за тех, кого мы приручили, верно?       А, то есть я в этом доме — забавная домашняя зверушка, да?       — Поэтому я вижу решение нашей проблемы в третьей. Ты всё ещё останешься моей любимой единственной женщиной, просто рядом появится другая, которая будет удовлетворять мои нужды.       Я не реагирую, когда он снова гладит меня.       — Так ведь будет лучше нам обоим. Я не хочу тебя потерять, Чиса. Давай, не плачь.       — Чудовище, — доносится от меня глухое.       — Да, чудовище. Мужчины, да и человек в принципе управляются желаниями. И когда мы игнорируем наши желания — рождается чудовище.       Поднимаю глаза.       — Да, ведь мы говорим о твоих желаниях, а что до моих?!       Он вздыхает.       — Чиса-чан, ну давай будем честны. Вчера я самым бесчеловечным образом тебя изнасиловал.       От этих слов, сказанных так прямо, так спокойно, у меня всё холодеет внутри. Покрывается ледяной коркой.       — И этого бы не случилось, если бы ты была со мной более ласковой, более нежной, более послушной.       — …то есть по-твоему я виновата?       — Я тоже виноват. Повёл себя как похотливое животное, — он поднимается со стула и присаживается на одно колено. — И я понимаю, что даже моя смерть не сможет смыть этот грех с моей души, — поднимает взгляд. — Однако я ничего не могу с собой поделать. Мне нужен секс, и именно такой. А ты, к сожалению, мне его дать не можешь.       Ничего не отвечаю, давясь слёзами. Он поднимается.       — Поэтому нам нужно что-то делать, пока я не зашёл слишком далеко. Я думаю, если ты хорошо подумаешь, то тоже придёшь к мысли, что так будет лучше для всех — для тебя в том числе.       Вместо ответа я беру в руки бокал вина и осушаю его залпом. И хотя алкоголь должен жечься, должен как-то ощущаться, вкуса нет — словно я пью воду. Я тянусь за бутылкой и наливаю ещё.       — Я бы не советовал так налегать на спиртное, — сквозь туман доносится голос. — А то мне ты постоянно высказываешь даже за банку пива.       Моя дрожащая рука берёт бокал и пытается поднести его ко рту.       — Кстати, она будет жить с нами с завтрашнего дня.       Я поворачиваю голову, непонимающе уставившись на Мамору.       — Ну, третья. Любовница. Познакомишься с ней как раз.       …последнее, что я помню после — треск бокала, который в моей левой руке разваливается на мелкие осколки — они впиваются в кожу, течёт кровь с вином.       Но я не чувствую ничего, кроме пустоты на том месте, где должно биться сердце.       Я мою посуду. Обжигающая вода, текущая по рукам и запястьям, немного успокаивает. Приходится в основном работать левой. Правая едва-едва справляется с тем, чтобы удерживать тарелки и приборы.       От входной двери слышен стук вместе со звонким женским хохотом — он напоминает мне чириканье маленькой птички.       — Вернулся!       У меня даже нет сил бросить ответное «С возвращением!»       — О, так вот ты где живёшь, мой котик! Как мило и уютно!       Писклявый высокий голос, больше подходящий подростку. И эти интонации… гяру — я практически уверена. Или хостесс. Почему-то я не сомневалась, услышав про третью, что это должна была быть одна из них — предчувствие.       — Дорогая, ты дома?       Выключаю воду, протираю сковороду и откладываю сушиться на полотенце.       Звонкое хихиканье.       — А вдруг её нет дома, котик? Может быть тогда займёмся чем-то извращённым, пока она не видит?       Мамору смеётся в ответ.       — Знаешь, я бы не возражал, чтобы она смотрела — всегда хотел сделать это втроём.       Рука в перчатке сжимается. Я поворачиваю голову в сторону входа.       — С возвращением! — напускаю в голос столько яда, сколько могу. — А я вот увлеклась, пока готовила ужин на всех троих.       В проходе показывается голова.       — У, так вот ты какая, тётушка.       — Тётушка? — у меня дёргается глаз. — К вашему сведению, уж не знаю, как вас там…       — Ну явно старше меня, да? — выходит на свет.       На меня смотрит девушка, блондинка с короткой стрижкой и тонкой фигурой — если смотреть издали, её легко принять за юношу. В коротком мини, чулках, белом топике и меховом полушубке, она напоминает школьницу лет пятнадцати или шестнадцати. Кукольное аккуратное личико, покрытое слоем косметики, маленький ротик с пухлыми губками. И только цепкие алые глаза выдают возраст — холодные расчётливые глаза взрослой женщины, знающей себе цену. Продолжаю на неё пялиться — и это твой выбор, Мамору? Эта… эта… В голову просится сравнение с Набоковскими нимфетками — по-детски непосредственными, непорочными, но внутри которых горит дьявольский огонь разврата.       — А ты, значит, Чиса-чан?       — А вы?       Она хихикает, прикрыв рот ладонью — на свет бросаются её длинные острые ногти, покрытые разноцветными лаками.       — Мика-чан! Микаэлла, если полностью.       Звучит как прозвище. Фыркаю.       — До архангела Михаила вам как до луны.       — А в вашем кругу все такие, — сверкает глазами, — надо обязательно сделать отсылку к Сенеке, Аристотелю или Гомеру, чтобы тебя воспринимали всерьёз? Или процитировать Библию? А, точно. Господь, — складывает руки вместе, — пред тобою все желания мои, и воздыхания мои не сокрыты от тебя.       Я открываю рот. Очень смутно понимаю, что это на самом деле цитата — но я не помню, откуда и какая.       Микаэлла высовывает язык.       — Так что не надо тут думать, что мы все такие тупые, в отличие от вас, — вздёргивает нос, — преподавателей из самого Тодая.       — Уже познакомились?       Показывается Мамору. Отряхивает влажную голову — снаружи идёт дождь.       Микаэлла тут же расцветает и повисает на нём.       — Котик, Чиса-чан такая милая!       У меня дёргается лицо. Милая?       — Не считая того, что старовата. Сколько ей там, — косится. — Тридцать?       — Двадцать пять, — практически рычу я.       — Чиса-чан, — сочувствующее качает головой. — Тебе стоит больше о себе заботиться — ты не выглядишь на свой возраст, поверь мне! И эта одежда тебя полнит, без обид.       Она мне не нравится. Она выглядит как те самые расчётливые стервы, о которых Акане столько рассказывала мне — мол, Мамору, конечно, хороший мальчик, но вечно его тянет на всяких… В груди буквально полыхает от гнева. Она меня бесит.       Мамору смеётся.       — Девочки, не царапайтесь. Попробуйте подружиться, ладно?       — Если ты настаиваешь… — Микаэлла скребёт ногтями по груди моего мужа.       За столом флирт не прекращался ни на секунду: она точно бы поставила своей целью постоянно провоцировать меня и напоминать, почему Мамору вообще понадобилась такая как она — гетера. Я не знаю, кто она, но за её восторженными писками и бесконечным восхищением моим мужем проглядывает ум и даже какое-то образование. Видимо, я должна была восхититься, что вместо помоечной кошки Мамору притащил пусть и дворовую, но породистую. Однако зависти и ревности всё равно на все доводы рассудка. И, не выдержав её очередное хихиканье после сальной шутки, молча поднимаюсь и пересаживаюсь к мужу — с другой стороны, левой — она с правой.       Её рука с какой-то неохотной ленцой покинула пах Мамору — а последний и не против продолжить. Меня разрывает — на одной чаше весов отвращение, гордость и самоуважение — я не собираюсь уподобляться ей, с другой — это мой муж. Я могу бояться его, я могу ненавидеть, но мы дали клятву быть вместе, до конца. И я по-прежнему люблю его.       И главное — Мамору всё прекрасно понимает. Мы все за столом всё прекрасно понимаем. И в его глазах я вижу довольство — ему нравится, как я реагирую, нравится, как мы боремся за него. И, судя по всему, он ждёт, как я с радостью присоединюсь к ним.       Овощной суп не лезёт в горло. Тот самый, который меня научила готовить Акане и который, как она говорила, её мальчик обожает без памяти.       — Что это за гадость, кстати? — Микаэлла скребёт ложкой. — Фу, как это вообще можно есть. Да, котик?       — Обычный суп, Мика-чан, — нейтрально бросает Мамору, покосившись на меня.       Эта тварь обиженно надувает губы.       — М, знаешь, может быть, нам лучше что-нибудь заказать? А то, я боюсь, — поднимает полную ложку и выливает её обратно, — от такой еды у тебя и у меня что-нибудь прихватит. Ты бы не хотел, чтобы так случилось, котик?       — Я лично готовила этот суп. И не раз, Микаэлла-сан. И поверьте, ещё никто от него не умирал.       — Верно, Мика, не капризничай.       В её глазах я вижу злость — не нравится, что этот раунд остался за мной. Она показательно отставляет суп в сторону и тянется к набору готовых суши, которые мне пришлось купить в ближайшем комбини.       Микаэлла приехала вместе с чемоданом — большой, на ручке, отвратительно-розовой расцветки, цветастый, кошмар эпилептика. Я смотрю на него, стоящего посреди комнаты, сдерживая непреодолимое желание сжечь вместе с хозяйкой.       — Кстати, Чиса.       Я поднимаю убийственный взгляд на мужа.       — Поспишь сегодня на диване? Пока не обустроили вторую спальню.       Я моргаю. Раз, другой.       — Что?       Микаэлла опять висит на Мамору — не такая отвратительно радостная, как до этого, но всё равно есть в её взгляде что-то ехидное и злорадное.       — Что? — повторяю я.       — Нет, ну если ты не против присоединиться к нам…       Мои волосы встают дыбом, в горле перехватывает дыхание.       — Вот я так и подумал.       — А, то есть я теперь официально переезжаю на диван? — говорю я, еле сдерживая гнев.       — Нет, почему, — Мамору, кажется, даже не замечает моей реакции — судя по штанам, думает он сейчас исключительно там. — Мы составим расписание. День ты, день Мика. А потом, может быть, — в его глазах появляется что-то мечтательное, — заживём одной большой дружной семьёй.       Мы с Микаэллой смотрим друг на друга, и что-то однозначно даёт понять, нам обеим, что этому не бывать. Я буквально чувствую за каждой её ужимкой желание сжить меня если не с этого света, то из этого дома.       — И сегодня моя очередь, жёнушка.       Моя рука в перчатке сжимается.       — Твоя была вчера. Или позавчера? Котик, когда вы там с ней в последний раз?..       — А тебе ли не всё равно? — лохматит макушку.       Она надувается.       — Вообще-то я ревную. Потому что люблю!       Те немногие остатки ужина, которые я смогла запихнуть в себя, через силу, едва не вырываются наружу, когда я вижу их поцелуй. И главное: настолько же, насколько мне это отвратительно, я не могу отвести взгляд.       — И ты это терпела?       Наконец, я нахожу в себе силы ретироваться в ванную. Где сползаю по стене, сдерживая тошноту — сцена всё ещё стоит у меня перед глазами, наяву.       Приняв снотворное и лекарство от головной боли — в последнее время мне всё чаще нужны оба — я лежу на диване, тупо уставившись в экран — в такой поздний вечер там идёт какая-то жёсткая дорама про якудза и полицейских, с кровью и кишками. Я почти не слежу за сюжетом, и все эти имена кланов и действующие лица для меня смешиваются воедино.       Но даже звук, выкрученный на полную, не может заглушить шумы из спальни со второго этажа. Эта драная кошка вопит так, словно её там режут ножом как минимум. Против воли на глаза просятся слёзы. Я обнимаю длинную диванную подушку — почти дакимакура.       Я ведь не хуже её — ну и что, что я чуть старше? Ну и что, что я не могу дать тебе то, что может дать тебе она? Я ведь любила тебя — и ты говорил, что любишь меня. Чем я хуже неё? Почему она, а не я?       У меня есть счёт в банке — небольшая денежная компенсация в честь того, что я в своё время училась в Академии Надежды. Основную часть пришлось потратить на жильё, учёбу и прочие мелкие расходы, но там до сих пор осталось около миллиона, и небольшую часть с зарплаты я постоянно откладываю туда. Это мои деньги на рождение ребёнка — которого я хотела родить, Мамору, от тебя. Чтобы твоя мама улыбнулась, чтобы у нас была настоящая семья, чтобы почувствовать радость материнства — как когда-то и моя мама.       Я любила тебя, Мамору — по-настоящему, как умела. Я отказалась от карьеры в университете, чтобы быть с тобой, я пыталась быть понимающей женой и домохозяйкой. Я пыталась смириться и привыкнуть к твоим повадкам в постели — всё это твоя благодарность мне?       Ты привёл в дом чужую женщину, поставив меня перед фактом.       Лучше бы ты сжёг мне ещё одну руку.       Лучше бы ты ещё раз меня изнасиловал.       Лучше бы ты ещё раз ударил меня по лицу, наорал, сказал, что я бесполезная, никчёмная, никудышная, чем…       Я завидую ей. Ей, которая кувыркается с тобой вместо меня. Ей, у которой есть всё, чего не хватает мне. Ей, которая может быть для тебя всем, чем не могу быть я.       И это больно.       В чём я виновата? Что я сделала не так? Почему она, а не я? Почему ты выбрал её, если уже выбрал меня?       Эти вопросы душат меня, пока валяюсь в кровати и реву — просто реву, не сдерживаясь.       Почему я не нужна тебе, Мамору?       И под вопли, доносящиеся со второго этажа, меня медленно накрывает сон.       Эти дни слипаются в одну толстую разваренную кишку, когда-то бывшую раменом. Война, начатая в первый день, не утихает. Микаэлла постоянно ругает мою еду, меня, как я убираюсь и слежу за домом, хотя сама не делает ничего, кроме того, что жрёт, спит, красится и портит воздух — она питает нездоровую страсть ярким запахам. По итогу аромат её духов и косметики незримо и невыносимо всегда со мной. На диване, на кухне, особенно в нашей — нашей с Мамору — спальне.       — Ну давайте.       Мамору с видом шаха сидит на кровати с бокалом вина в руках. Я и Микаэлла буравим друг друга взглядами.       — Всегда хотел посмотреть, как это происходит между девочками. Это, — кивает, — эстетично, как и всякая любовь между женщинами.       На моём языке вертится желание послать его на порносайт с такими запросами.       — Ничего личного, Чиса-чан, но давай сделаем друг другу приятно?       Она мнёт и терзает меня, нарочно стараясь оставить как можно больше синяков и царапин. Я отвечаю ей тем же. Это не секс — мы боремся с ней, пытаясь то ли придушить, то ли как можно сильнее изувечить соперницу. И я проигрываю — она оказывается сверху и больно сдавливает мне шею — еле-еле могу дышать. Лицо неприятно вдавлено в простыни.       Краем глаза я вижу, с каким блаженством Мамору смотрит на нас, держась за своё возбуждённое достоинство. На ум некстати просится ассоциация с ребёнком и Санта-Клаусом.       — Я выиграла, котик! И теперь хочу свою награду!       — А мы разве на что-то спорили? — хмыкает.       — Ну даже не знаю… должна же быть хоть какая-то награда победителю? — звучит её елейный голос.       — Заставь её кончить, и я подумаю.       Эти дни, наполненные моим бесконечным унижением. Мамору не оставляет попыток «сделать большую и дружную семью» — и мне, скрепя сердце, приходится в этом участвовать.       — Давай, лошадка, покатай меня!       Микаэлла со всего размаху впечатывает лопаткой мне между ног — больно. Тянет за щеку.       — Давай, вези меня, лошадка!       Я, давясь слезами и ненавистью, тащу её у себя на спине — разумеется, полностью раздетая.       — А это что ещё за веник?       Я моргаю, сжимая в ладони чашку горячего кофе.       — Веник?..       — Ну, вот эта палка, которая торчит из горшка.       Она показывает на розу, за которую я борюсь уже не одну неделю, пытаясь заставить её прижиться.       — Это роза, Микаэлла-сан.       — Роза, говоришь, — фыркает. — Выкини её нафиг.       Во мне шевелится злость.       — У вас нет таких прав в этом доме, Микаэлла-сан.       Хмыкает.       — Пока нет, старуха.       Мои руки сжимаются — недавно я наконец-то смогла снять перчатку. Кожа всё ещё много шелушится и чувствительности почти нет, но у меня снова есть моя вторая рука.       Мы на кухне, днём — у меня выходной, Мамору на работе. Микаэлла тоже не торчала в моём доме безвылазно — хостесс-клуб, в который она наведывалась каждые два дня через два. Но сегодня — так совпало — мы оказались вместе один на один. За окном пасмурно и мрачно — декабрь. На моей малой родине уже выпал снег и вовсю замело дороги.       Она усаживается напротив, одетая в свой безвкусный аляповатый топик и внимательно смотрит на меня.       — Мамору может говорить и думать всё, что угодно, старуха, но он — мой.       — Не пока я его законная супруга, Микаэлла-сан.       Смеётся.       — Супруга? Слово-то какое — супруга! Это всё, что у вас есть — ваше волшебное кольцо всевластия?       — Я его супруга. И я была первой, Микаэлла-сан.       Кривится.       — Ой, будешь сказки рассказывать. Супруга, была первой. Мне про тебя Мамору тож много чё рассказывал — бывшая выпускница Академии-сан.       Я прикрываю глаза.       — И что с того, что бывшая выпускница?       — А с того, что ты меня бесишь, — доносится рычание. — Вся из себя такая важная, неприступная, не от мира сего и думающая, что она чем-то такая особенная.       Я криво улыбаюсь, чувствуя злорадство. О, она завидует? Эта, которая живёт со мной и трахает моего мужа — завидует?       — Думаешь я не знаю, кто ты, Юкизоме Чиса?       — Кугуяма Чиса, попрошу.       — Да, да, заливай больше. Мне Мамору всё про тебя говорил — и как ты спала с членом сегодняшней правящей партии — Мунакатой Кёсуке?       Возмущению во мне нет предела. Я медленно поднимаюсь со стула.       — Что, правда глаза режет?       — А вы только и можете, что спать с мужчинами, Микаэлла-сан? — усмехаюсь. — Да, это ведь так удобно. Найди себе папика, который оплатит все твои расходы и живи припеваючи — в отличие от вас я хотя бы чего-то добилась сама. Своим трудом.       Теперь и она злится — поднимается со стула. Мы медленно обходим стол по кругу, не сближаясь.       — О да, тебе легко рассуждать, Юкизоме, конечно. Ты, которая всю жизнь живёт на готовеньком. Ты, которой даже не нужно быть умной или красивой. Зачем? Ты ведь просто бывшая выпускница — самая завидная невеста Японии.       Наконец-то мы с ней говорим на одном языке — на языке двух злых, завистливых и ревнивых женщин, вынужденных жить с одним любимым мужчиной на двоих.       — А ты только и умеешь, что сосать мужское достоинство, томно вздыхать да говорить: котик, ах, котик, ты такой классный…       — Потому что в отличие от кого-то мне пришлось всего добиваться самой.       — Какое совпадение, Микаэлла-сан: мне тоже.       — Ты знаешь, как я тебя ненавижу?       — Догадываюсь.       Она останавливается. Я тоже. Мы стоим по разные концы стола. Она расплывается в хищной улыбке.       — Только вот знаешь что, Юкизоме? Победа будет за мной. Не сегодня, не завтра, не послезавтра. Но однажды твоему мужа надоест держать в доме кого-то настолько бесполезного, как ты.       — Говорит человек, который ни разу не убрался с того момента, как заселился?       — Ты думаешь, твоему мужу это нужно? Твоя готовка, уборка, всё это? — хмыкает. — С таким же успехом он бы нанял горничную.       — Но почему-то он выбрал меня, а не вас, Микаэлла-сан.       Её глаза сужаются.       — А, это. Так всё просто, Юкизоме. Домик его дражайшей мамочки, Акане-чан, которая очень не хотела оставлять своего сынулю одного, непристроенным, — качает головой. — Какая трагедия, бедный Мамору-кун, ему пришлось так сильно унижаться ради этого дома и мамы.       У меня в груди всё неприятно сжимается.       — Это неправда! Он говорил, что любит меня!       — Ну, может быть когда-то, — качает головой. — Когда ты была моложе и лицо не такое больное, ты ему и нравилась. Эти штуки, — берёт себя за грудь, — у тебя прям что надо.       — Он меня любит — если тебе сложно уложить эту мысль в своей голове, Микаэлла.       Она закатывает глаза.       — Это тебе он говорит, что любит. А вот мне он постоянно на жалуется. Какая ты капризная, как с тобой сложно, как палец тебе в рот не клади, то нельзя, сё нельзя — как он мне однажды сказал, Юкизоме — у него не встаёт на собственную мать — а ты ему её слишком напоминаешь.       — Ложь!       — Ложь — это ваша свадьба, Юкизоме. Я в отношениях с твоим ненаглядным Мамору уже два с половиной года. А поженились вы где-то полтора, как я помню, правильно?       Я хочу что-то сказать, как-то оборвать её, что-то… но вместо этого замираю, вслушиваясь и осознавая. Два с половиной года?       — А познакомились мы с ним и того больше. Он часто приходил к нам приятно провести время. А заодно, по пьяни, пожаловаться на одну студентку, которая, де, такая недотрога, что не хочет ему давать.       — Ложь… — я пячусь назад, пока не утыкаясь спиной в столешницу. Рука инстинктивно прижимается к груди.       — Твой Мамору, Юкизоме, похотливая свинья, которая думает только хером между ног.       — Это неправда!       Микаэлла взрывается заливистым хохотом.       — Да, неправда! А зато знаешь, что правда? — выходит из-за стола и надвигается на меня. — Что в тот день, когда он сжёг твою руку, он провёл всю ночь со мной. И мне, а не кому-то, пришлось оплатить ему его чёртово такси. Я могу даже показать тебе счёт, если хочешь — он у меня остался! Сейчас, где он там был…       Она выхватывает мобильный и с каким-то нездоровым оживлением начинает на нём что-то отстукивать.       — Где-где-где… вот! — разворачивает экран ко мне в лицо. — Смотри на дату, посмотри на сумму. Давай, посмотри.       Они совпадают. Они совпадают с тем роковым днём. Даже фирма такси, которую я приметила в окно. Но всё равно…       — Это ничего не значит!       — А то, что он постоянно спит со мной, а не с тобой, а то, что он в последнее время с тобой всё холоднее и холоднее обращается — не доказательство? — она заглядывает мне в глаза своими, ярко-алыми.       Она стоит буквально в одном шаге, от неё воняет сигаретами и духами. Резким движением она берёт меня за горло, впиваясь своими длинными цветными ногтями в кожу.       — А знаешь почему, Юкизоме? Потому что ты ничтожество. Потому что ты слабое никому ненужное ничтожество.       В груди ёкает, ноги подкашиваются, но я не могу отвести взгляда от неё. Дыхание обжигает меня как дуновение мороза — я дрожу. Я дрожу.       — Ты красивая, умная, сильная, смелая — я бы отдала душу дьяволу, чтобы быть хотя бы вполовину такой хорошенькой, как ты, или чтобы попасть в Академию. Но нет, всё это досталось тебе — тупой овце, которая только и может, что думать о своих сраных книжках или этих вениках, — сжимает и приближается ещё сильнее. — У тебя от жизни есть всё, Юкизоме. Тебе не приходилось голодать, не приходилось сосать хуй за еду. Нет, ты же такая чистенькая, такая невинная — Мамору говорил, что чувствовал себя педофилом после вашего первого раза с ним.       Я сглатываю, пытаюсь, насколько это возможно.       — Но по итогу Мамору выберет меня. Почему? Не потому, что я лучше тебя. Не потому, что я красивее тебя. А потому, что в отличие от тебя, я сильная. Я могу дать отпор, если мужик попытается меня изнасиловать. Я могу дать отпор сопернице, если она протянет лапы к моему мужику. И я могу наплевать на свою гордыню, если это будет ради человека, который мне нравится. Ты, Юкизоме, слабая, дурная и капризная девчонка.       Резко выпускает моё горло — я оказываюсь на полу и кашляю. Она встаёт рядом и смотрит на меня, свысока.       — Никому не нужна капризная мелкая дрянь, которая хнычет по любому поводу. Никому не нужна ты, которая ничего не понимает в стиле и одежде. Никому не нужна слабая ты, Юкизоме, которая только и может, что плакать, говорить о любви и цветах. Ты воняешь слабостью, — принюхивается. — И пока ты такая — ни один сраный человек тебя не выберет.       Я хочу расплакаться — но не могу. Я хочу задохнуться, но лёгкие сами, за меня, качают воздух в грудь. Мне только и остаётся, что валяться на полу, не в силах противопоставить ей ничего.       — Мне даже стыдно за себя, Юкизоме. Знаешь что? — хлопает в ладоши. — Я попрошу Мамору пожалеть тебя, чтобы он не выкидывал тебя хотя бы на улицу. А то как же, пропадёшь, бедняжечка, — качает головой. Скалится. — Мотай на ус, пока можешь, Юкизоме. Никто не любит слабых — таков закон этих каменных джунглей. Слабые существуют лишь для того, чтобы об них вытирали ноги сильные.       Я сглатываю.       — И ты, Юкизоме, ничтожество. Потому у тебя есть сила, но ты предпочла зарыть её в землю — как в библейской легенде про талант — ты ведь знаешь её, да? Ты ведь у нас умная, не то, что я — оборванка с улицы.       На моё лицо падает её слюна.       — Ты закопала себя в землю, Юкизоме. И это твоя расплата — ты будешь съедена этим жестоким миром. Au Revoir, жёнушка.       …я не знаю, сколько я так ещё лежу у столешницы. Время и его ход словно бы перестали существовать. Остались только эти жестокие слова, вонзившиеся в грудь точно острые когти.       Ты, Юкизоме, ничтожество