The Moon

A pill to make you numb A pill to make you dumb A pill to make you anybody else But all the drugs in this world Won't save her from herself

      Мир не рухнул. Не рассыпался на обрывки страниц, не остановился в неподвижности — как и всегда миллионы людей спешат на работу, любят, встречаются, сходятся, расходятся. И их жизни — эхо — смешиваются в единую нестройную симфонию, составляющую Эдо. Вот только я уже другая. Я чувствую себя чужой в этом мире, реальности, всём — настолько мне больно.       Голова раскалывается на множество звенящих ноющих осколков, и даже двойная доза обезболивающего не может унять это чувство. Мне холодно. Надев самое тёплое пальто, перчатки, термобельё, я не могу спастись от мороза, точно он идёт изнутри.       Я хочу, чтобы этот мир замер. Чтобы, хотя бы на секунду, утих этот гул. Чтобы ощутить покой. И чтобы моё усталое сердце хотя бы немного залечило свои раны.       С неба красиво летят первые снежинки. Ветер слабый, незлой. Небо — пепельное, мрачное. Близится рождество, по городу всюду висит реклама. Особенно та, что рассчитана на влюблённых — она обычно изображает улыбающуюся пару. Я чувствую злость. Одиночке всегда завидно чужое счастье — как напоминание собственной неполноценности. Кажется, будто парочки — часть совершенно другого мира, а всё, что остаётся тебе — смотреть на них, летящих вперёд на крыльях любви, со стороны. У меня был муж и краткие мгновения моего маленького эгоистичного счастья, и теперь, лишившись всего, снова выброшенная в холодный мир, я хочу обратно в этот насквозь фальшивый тёплый рай. Вот только его врата остаются безучастными к моим мольбам и стуку. Впервые за всю свою жизнь я хочу напиться. Самым натуральным и пошлым образом нажраться до беспамятства, чтобы хотя бы на мгновение заглушить тупое чувство боли.       Лекция читается сама собой, несмотря на хриплое горло — простыла. Даже ответы на вопросы студентов. Будто кто-то другой, надевший мою кожу, сейчас в свете рампы, пока я до хруста и крови сжимаю зубы, пытаясь не дать своей личности рассыпаться на много-много осколков Юкизоме.       Некстати вспоминаются иероглифы — «запятнанный снег». Вот и я — белый снег, упавший на асфальт и почерневший от грязи большого города. Ещё и на «Горе множества страданий» — меня, как литератора, начинает трясти с очевидного символизма. Господи, как же это тупо. Неужели и моя жизнь — всего лишь чей-то неумело написанный роман? Эй, ты там, наверху — я ненавижу тебя. За что мне это? Я ведь всего лишь хотела счастья.       — Юкизоме-сенсей, — звучит знакомое упрямое.       Поднимаю взгляд, сидя на стуле. Такано Аой, да? То же каре, тёмно-карие глаза, но выглядит решительней. Даже не возражаю — быть Юкизоме мне сейчас чуть приятнее, чем Кугуямой.       — Да, Такано-кун?       — Сенсей, у вас… — сглатывает и смотрит прямо на меня. — У вас всё хорошо?       — Более чем.       От этого диалога у меня острое чувство дежавю. Такано водит по мне взглядом, поджав губы.       — Врёте.       Лениво поднимаю бровь.       — Такано-кун, это невежливо.       — У вас глаза самоубийцы.       — О, а ты у нас специалист по глазам? — хмыкаю. — Такано-кун, повторюсь: я не тот человек, которого ты себе навоображала. И никогда им не буду.       — Я понимаю, сенсей.       — Да неужто?       Она грустнеет. Краем глаза подмечаю, как последний студент — помимо Такано — покидает аудиторию. Надо бы и мне.       Она шумно выдыхает.       — Сенсей, я готова принять вас другую.       — Принять? — моргаю. — Какое интересное слово. Принимай. Мне-то какое дело?       — Зачем вы так надо мной издеваетесь?       Мигрень напоминает о себе пульсацией в виске, морщусь.       — О чём ты? — раздражённо.       — За что вы меня так мучаете?       — Девочка, ты себе что-то там придумала, а теперь мне предъявляешь, что это я тебя мучаю?       Она оказывается напротив. Наклоняется.       — Мучаете. Я… я люблю вас, сенсей.       — Если это шутка, то очень неудачная.       — Я не шучу!       — Не ори. Ты понимаешь, что если кто-нибудь увидит или узнает, нам обеим несдобровать?       — Делайте что хотите, только не прогоняйте, — шёпот, на глазах слёзы. Всхлипывает. — Лучше убейте, сенсей, только не смотрите так.       — Не неси ерунды, Такано, тебе сколько лет?       Ситуация, мягко говоря, щекотливая. Ладно бы у нас просто разница в возрасте, но я замужем, — хотя кольцо хочется снять и выкинуть на помойку — мы с ней преподаватель и студентка, мы с ней одного пола… Это не просто «запретные отношения» — меня похоронят заживо, если просочится хотя бы намёк. Не считая того, что после опыта с Микаэллой идея секса с женщиной во мне вызывает содрогание.       — Я правда вас люблю, сенсей!       — Это обычная влюблённость, которая часто бывает у девочек твоего возраста — перебесишься и…       Она хватает мою руку и кладёт к себе на грудь.       — Потрогайте, как бьётся. Из-за вас, сенсей!       Опасливо кошусь на дверь — никого, хвала богам. И да — сердце у Такано колотится как после марафона. Я отдёргиваю руку как от огня.       — Такано, успокойся, хорошо? — спешно встаю на ноги — меня покачивает, кружит и мутит. Массирую виски. — Хорошо, если у тебя такая ориентация, я думаю, вокруг есть девушки куда интересней и привлекательней. И незамужние.       Она мотает головой.       — Сенсей, я люблю именно вас, а не их!       Закатываю глаза — какая она упрямая, а?       — Хорошо, меня, но давай не торопиться, ладно? Мне ещё надо успеть на пару.       — Врёте, сенсей. Я проверила расписание — мы последние у вас.       Мне хочется зашипеть — это уже вторжение в мою частную жизнь!       — Такано, послушай…       — Нет, это вы послушайте, сенсей! — берёт меня за воротник и сжимает. — Весной вы уже выглядели довольно несчастной, но теперь вы просто сами на себя не похожи!       — Время меняет людей, девочка.       — Не верю, сенсей, и пока не слишком поздно, — всхлипывает, — я хочу, что вы узнали о моих чувствах. Я не хочу вас потерять, сенсей!       — Я? — моргаю. — Я не собираюсь пока что умирать, Такано-кун. Да и с чего бы?       — Например, от рака.       У меня нехорошо ёкает на сердце.       — Моя бабушка умерла от него. Я могу только молиться, что это не он — потому что вы очень плохо выглядите, сенсей. Я боюсь, что скоро станет слишком поздно.       Произошло недопонимание — она с какого-то перепугу решила, что у меня смертельная болезнь. Вполне допускаю, что семейные дрязги сказываются не лучшим образом — утром, когда расчёсывала волосы, я с ужасом обнаружила, как они лезут.       — Такано, послушай, ты всё не так поняла, у меня некоторые трудности, поэтому, я…       — Тогда почему с каждым днём всё хуже и хуже?       Она меня бесит. Назойливостью, признанием, всем. И даже тем, что умудряется напоминать мне одновременно и меня, и Микаэллу — последнюю фигурой.       — Такано, тебя это не касается, — осторожно пытаюсь оттолкнуть. — Давай просто забудем, что случилось, забудем это признание, забудем…       — Пожалуйста, сенсей! Я сделаю всё, что угодно! Только не гоните!       Я кошусь на проход — благо, никого, но надолго ли?       — Такано-кун, прости, но я замужем. И меня не тянет к тебе, понимаешь? Я польщена, что я тебе настолько нравлюсь, но прости. Хорошо? Найди себе другую девочку, подружись с ней…       Её руки опадают вниз, взгляд в пол. Поспешно поднимаю сумку и, убедившись, что меня не преследуют, иду на выход. Не хватало мне только проблемных фанаток. Всхлипы — прости, но я не по твоей части. У меня слишком много достоинства, чтобы вступать в связь со своей студенткой. Только похотливое животное навроде моего мужа…       У порога я замираю.       Похотливое животное, по совпадению называющееся моим мужем. Похотливое животное, которое наверняка сейчас сношает любовницу. Похотливое животное, которое совратило меня и вступило в брак — всё ради дома тётушки, в котором меня держит долг и остатки былых чувств.       Сохранить верность не пойми ради чего — правильно. Это выбор, который сделала бы героиня классической литературы — соответствующего типажа, разумеется. Но хочу ли я быть ей? Хочу ли я и дальше оставаться той слабой никчёмной Юкизоме? Может быть, надо напротив наставить рога мужу, который насиловал, водил за нос и издевался? Я ведь ничего не теряю. Если эта Такано так одержима мной, почему бы этим не воспользоваться? Она буквально умоляет, чтобы я с ней что-то сделала. В конце концов, я собиралась напиться — а среди трёх самых доступных забыться — секс-алкоголь-табак — не зря присутствует и плотское наслаждение.       Действительно. Дома меня никто не ждёт. А с Такано у меня будет компания на вечер, чтобы поныть о своей никчёмной жизни.       — Такано-кун.       — А?       Оборачиваюсь.       — Я не забираю своих слов назад, но, — шагаю к ней, — если ты согласна на отношения, где будет секс без взаимных обязательств и обещаний с чьей-либо стороны — я готова попробовать. Что скажешь?       Она всхлипывает, поднимая на меня непонимающий взгляд. Кладу руку на сердце.       — Возможно, сейчас ты мне безразлична, но мы можем попробовать. И кто знает…       Я думала, уже ничто не способно причинить мне боль. Но когда с губ срывается эта ложь — мерзкая и очевидная — я чувствую её как никогда отчётливо. И я не понимаю, почему.       Мы несколько часов кружимся по Токио, прежде чем я останавливаю выбор на одном из лав-отелей средней руки. Администратор сонно мажет по нам взглядом, сально усмехается и выдаёт ключ от номера. Такано не выпускает мою руку ни на секунду — до сих пор не верит в своё счастье. И каждый раз, когда я смотрю на неё, она словно светится, особенно когда наши глаза встречаются.       Мужу шлю смску, что задержусь надолго. Даже не реагирует — наверняка радуется, что не буду кислой миной портить ему райские удовольствия. Чувствую укол совести — я оплачиваю всё той самой карточкой, где отложены деньги на роды. Затыкаю моралиста в себе напоминанием, что со мной сделала эта свинья. И как только я его полюбила? Возможно, я счастливая — мне не пришлось ждать долго, чтобы двоежёнство и измена всплыли наружу. Я всё ещё юна, полна сил и…       Хотя кого я обманываю? — думаю я, вглядываясь в номере в зеркало, откуда на меня смотрит усталая женщина с синяками под глазами и осунувшимся лицом. Неужели это я? А ведь только год назад в отражении улыбалась молодая красивая девушка.       Такано, вся красная, сидит на кровати, пока я расстёгиваю пальто, вещаю его и разуваюсь.       — Что будешь пить?       — А?       — Пить будешь?       Я специально взяла номер с мини-баром и холодильником. Секс всегда воспринимается проще на пьяную голову — особенно когда предстоит что-то глубоко противное. С Мамору это хорошо работает.       — Н-нет, сенсей.       Фыркаю.       — Так не годится, Такано-кун.       Она нервно перебирает пальцами.       — Мы с тобой больше не сенсей и её студентка. Во всяком случае пока мы здесь.       Я иду в сторону мини-бара — небольшой низенькой тумбочки. Присаживаюсь и раскрываю дверцы — бутылка сухого вина, шампанское, саке, бокалы и стопки, штопор. Продолжаю:       — Поэтому пока мы вместе, надо называть друг друга как-то по-особенному.       — Да… сен… — Такано осекается на полуслове. Снова опускает глаза.       Какая она… я. И точно так же я сидит на кровати, как когда Мамору…       К горлу подступает ком. Я не такая, как он — да, я нагло пользуюсь своим положением, но даю себе обещание, что не причиню ей вреда. Я никогда не уподоблюсь своему мужу. Я выше этого, я не животное, я человек.       — Сенсей?       Вздыхаю. Некоторые привычки слишком сложно изжить. После некоторого раздумья достаю шампанское, два фужера и штопор.       — Да, Такано-кун? — оборачиваюсь — она всё ещё краснеет и стесняется.       — Сенсей, вы говорили, что любите цветы, помните? И что вы обязательно даёте им имена?       Сердце неприятно царапает напоминанием о былом. Натянуто улыбаюсь.       — Да, было такое. А что?       Такано снова перебирает пальцами, с большим интересом изучая пол. Сглатывает.       — Я хочу быть вашим цветком.       Поднимаю бровь и распрямляюсь. Странная просьба. Цветы — это цветы, а люди — люди. Первых я люблю, вторых ненавижу, вот и всё. Ставлю бутылку и остальное на прикроватную тумбу.       — Ты не можешь быть моим цветком, Такано-кун, уж прости. Цветы… — мой голос сам собой теплеет, — Они нежные, они робкие, они такие хрупкие. И так хотят жить…       Вздрагиваю, ощутив прикосновение. Такано сжимает мои руки и упрямо смотрит мне в глаза — и я только-только заметила.       — Пожалуйста, сенсей. Я такой же цветок в вашем саду. И мне очень нужна ваша любовь и ласка.       Её руки с силой сжимают мои — что-то по-настоящему нежное и интимное. Даже куда более интимное, чем когда мой муж вставляет в меня.        Шумно дышу. Эта ситуация начинает меня волновать, пускай и чуть-чуть. Вслух говорю другое:       — Ты просишь от меня невозможного.       — Пожалуйста, сенсей. Я не знаю, почему вы такая грустная и холодная…       Я? Холодная?       — Но я обещаю, что со мной… — сглатывает. — Со мной вам будет хорошо и тепло. Я люблю вас, сенсей.       Её рука по-особому робко ложится ко мне на грудь и замирает. Я с интересом смотрю на это, не чувствуя ничего — кроме тяжести. Почти не дыша, она делает осторожное движение. Другое. Третье. Сжимает и опять гладит. Во мне ничего не шевелится. Даже напротив — то небольшое красивое волнение уходит.       — Вы такая красивая, сенсей.       Если это комплимент, то очень неумелый и банальный, пусть и искренний — Мамору умеет лучше. Когда у него есть настроение.       — Такая стильная, такая добрая. И такая… светлая.       Грустно улыбаюсь и скашиваю взгляд на бутылку шампанского. Твой черёд, подруга, одна я не сдюжу.       — Такано-кун, не надо.       — Почему? — большие тёмно-медовые глаза смотрят только на меня.       — Не трать слова понапрасну. Я не заслуживаю твоей доброты — особенно после того, как настолько нагло воспользовалась тобой, — отстраняюсь и начинаю разворачивать шампанское. Снова вздрагиваю, когда меня обнимают со спины.       — Но почему? Я ведь люблю вас. Вы заслуживаете эти и многие другие добрые слова. Вы такая хорошая.       Качаю головой. Прикидываю, насколько хорошая идея воспользоваться штопором. Возможность выстрела пробки мне очень не нравится, но шампанское хотя бы сладкое. Я не Мамору, чтобы открывать всё голой силой рук. Поворачиваю голову, когда ощущаю поглаживания от Такано.       — Ты сказала, что я холодная, верно? Да, именно так. И поэтому когда ты пытаешься растопить моё сердце всеми этими очень красивыми и приятными словами, оно не реагирует. Я как Кай в сказке Андерсена, — хихикаю — внезапная аналогия веселит меня.       Вот только Такано воспринимает это иначе. Она утягивает меня за собой, прежде чем разгорячённо прошептать в ухо:       — Тогда я заставлю вас почувствовать.       И вот мы валимся на кровать. Такано с силой целует меня в шею, — а она не такая невинная — пока её тонкие пальцы возятся с пуговицами. Если она и грубая, то приятно-грубая: в её прикосновениях я ощущаю безопасность. Она хочет доставить мне удовольствие, что выгодно отличает её от Мамору и его козы. Как Такано чертит линии на теле кончиком ногтя, как ведёт языком от шеи до ложбинки, как высвобождает мою грудь из-под слоя ткани и нежно-нежно прикасается к ней губами. С моим мужем всё часто зависело от щетины и его настроения. Однажды он мне исколол острыми волосками живот и пупок — я потом долго не могла заснуть, так чесалось. Такано же очень гладкая. Очень юная. В каждом прикосновении ощущается щёлк.       Но я всё-таки вздрагиваю, когда ощущаю руку снизу — меня буквально парализует.       — Сенсей… сенсей… — томно дышит Такано, усевшись сверху. — Я так хочу вас, сенсей…       Это обращение уже стоит в печёнках — оно разом выбивает меня из шаловливого настроения, которое я каким-то чудом сумела поймать. Мне нужно что-то ещё. Что-то, что позволило бы на мгновение забыть, что я Юкизоме, Кугуяма или преподавательница в Тодае. Что-то, что сделает этот момент особенным.       Я кладу палец на губы Такано. Она замирает, а потом, улыбнувшись, целует его. И от этого жеста по всему телу идут мурашки.       — Госпожа. Госпожа Юкизоме Чиса.       — Да, госпожа…       Мамору пытался пристрастить меня к ролевым играм — думал, что это позволит мне раскрепоститься. Но я всегда оставалась собой, даже надевая маску служанки, развратной учительницы или медсестры — фантазия моего мужа, несмотря на широкий литературный кругозор, оставалась донельзя вульгарной. Максимум его хватило на наше совместное с Микаэллой «Храмовая мико и кицуне соблазняют Абэ-но-Сеймея».       Потому меня удивляет, как сладострастное «госпожа» из уст Такано заставляет ощутить желание. Я хочу ещё. Я хочу больше поклонения и преклонения перед собой.       Мои пальцы скользят в рот к Такано, и она с видимым удовольствием обсасывает их. И хотя это обгоревшая рука, которая едва ли чувствует, возбуждение во мне нарастает. Наконец, она остраняется и переводит дух.       — Госпожа… — доносится на выдохе.       Шумно сглатываю. Она прижимает мою руку к щеке и некоторое время так держит, обнимая и поглаживая. Наконец, мы с ней встречаемся взглядами. Она улыбается и скользит вниз. Когда я чувствую её обжигающее дыхание, то вместе с ним, по капле, тает и моя ледяная броня.       Литература литературе рознь. Читая книги, тысячи людей будут видеть тысячи смыслов — потому что читают, прежде всего, их сердца — а они у всех разные. И в одной и той же сцене каждый увидит своё в зависимости от пережитого опыта и волнующих проблем. Вот и я, что до, что после знакомства с Мамору, не могла взять в толк, почему все книги наперебой твердят о любви и чувствах и почему с ними физический опыт преображается. Но сейчас, чувствуя язык и дыхание Такано, меня озаряет что молнией: потому что они имеют значение.       Такано не волнует меня ни как человек, ни как женщина. Однако то, как я волную её, с лихвой компенсирует моё отсутствие интереса. Я задыхаюсь в её страсти, в её эмоциях, в том, как в каждом движении она одержима мной. Это совсем не похоже на моего мужа: даже в моменты наивысшей слабости он остаётся отстранённым — как и я.       Её любовь меня пугает. Но она мне нравится. И именно поэтому, закусив губу, я дрожу и дёргаюсь, испытывая экстаз.       — Вам понравилось, госпожа?       По моим глазам текут слёзы, пока я смотрю в потолок, не двигаясь — время, мир и его движение остановились для меня.       — Госпожа? Сенсей?       А слёзы текут, текут полноводной рекой — я всхлипываю.       — Я-я что-то сделала не так?       Прикрываю глаза, ощущая стыд. Я вор — я украла самые невинные и прекрасные чувства этой девушки. И что самое ужасное, мне это нравится. Мне нравится ощущать любовь, которой я не заслуживаю, стонать от ласки, которая мне не предназначена. И пользоваться — просто пользоваться чужой наивностью.       Как сладко. Как отвратительно. Я… я просто чудовище. Демон. Я не заслуживаю того, чтобы мне было так хорошо.       — Прости, Такано-кун. Нет, ты всё сделала правильно. Просто… — сглатываю. — Мне слишком хорошо.       И резко открываю глаза, ощутив на губах поцелуй, страстный, требовательный. Такано обнимает меня.       — Это слёзы счастья, сенсей. Поплачьте так для меня ещё.       Впервые за долгое время я ощущаю покой. Проблемы, если и были, оказались далеко-далеко, растворившись в движении тел и вздохах. И обнимая мою Такано, я чувствую почти материнское желание защитить её. Не отпускать её. Держать так крепко, как могу. Незнакомое для меня чувство: с Мамору всё было иначе. Он постоянно напоминает мне, что я глупое и беззащитное существо, которое может существовать только в лучах его воли и лишь благодаря ему. Я думала, это и есть любовь: стоять на коленях и смотреть на бога, надеясь на крохи его тепла.       И Такано — моя Аой — которая готова просто так, просто здесь и сейчас согреть меня так, как мне нравится, как я хочу. Моя девочка. Моя.       Телефон жужжит на прикроватной тумбе. Я нехотя тянусь к нему, погружённая в негу. Такано вовсю сопит у меня на груди — вымоталась. Хотя я старше её, в делах плотской любви между женщинами она куда опытнее меня — и где только набралась, интересно?       Настроение портится, когда вижу номер мужа. Кошусь на время — порядка одиннадцати вечера, поздно. Когда к нам постучалась девушка из обслуги (я как раз в тот момент оседлала лицо Такано), то я хриплым рыком сказала, что мы здесь до утра.       И сейчас я начинаю опасаться своего решения и желания. Если мой муж или хоть кто-то из моих коллег меня увидит здесь… даже сэппуку не смоет позор с моей головы.       — Да?       — Ты где? — холодный строгий голос.       — Пью в одиночестве.       На той стороне молчание. Я не придумала хорошей отмазки и поэтому выпалила первое, что пришло в голову. Но лишь сделав это, осознаю, как давно хотела послать его к чёрту.       — Чиса, не дури, мы с Микой-чан тебя ждём и волнуемся. Возвращайся. Назови адрес, вызову такси.       — О, это так прекрасно, вы за меня волнуетесь.       Я смеюсь, и Такано, сонно зевнув, приоткрывает глаза. Я подношу палец ко рту и дожидаюсь её кивка. Она устраивается поудобнее у меня на груди. Я, не сдержавшись, гладу голову к ней на макушку и начинаю гладить, как питомца.       — То есть всё это время ты за меня не волновался, а стоило мне вспомнить о том, что я тоже личность, как ты тут же разнервничался? М-м, — протягиваю, — это так трогательно, что я сейчас расплачусь.       — Чиса, ты перебрала, хватит. Где ты? Я сам за тобой поеду.       И каким жалким он мне кажется в этот момент. Я почти что могу представить, как он, вдоволь наразвлекавшись с любовницей, случайно обратил внимание на мою смску и только после набрал — приличия ради.       — А зачем?       Я слышу, как он скрипит зубами. Сладкая, сладкая, сладкая месть.       — Кто он?       Догадливый какой. К его же несчастью — или счастью — это не мужчина. Хотя, наверное, его гордость самца пострадает ещё сильнее, если узнает, что ему я предпочла женщину. Я практически поддаюсь на мимолётный соблазн выпалить всё как на духу, но сдерживаюсь. У него куда больше способов уничтожить меня, чем у меня на данном этапе. А я хочу, чтобы он ощутил ту же боль предательства, которую он причинил мне, похотливая свинья.       — Как примитивно, Мамору, — вздыхаю. — Неужели ты настолько не уверен в себе, что сразу предполагаешь, что я нашла себе другого? Я думала, мы любим друг друга и соблюдаем наши клятвы.       — Чиса, прекрати нести высокопарную херню. Я найду его, найду тебя, и вам обоим не поздоровится.       — Это угроза?       — Да, Чиса, это угроза.       — Тогда, видимо, мне стоит позвонить одному моему другу? Ну, знаешь, тому, который в полиции работает. И сообщить, что ты мне угрожал. А ещё признать, что это ты мне сжёг руку.       Глаза Такано округляются, она в неверии поворачивает голову на меня, на что я ей кладу палец на рот и говорю одними губами: потом.       — Ну что, дорогой, когда тебя ждать?       На той стороне слышно только гробовое молчание. Звонок обрывается. Я хмыкаю, а после отключаю телефон насовсем — я не хочу, чтобы меня тревожили. Вообще, в принципе, до самого утра.       — Сенсей, ваша рука…       Она берёт мою правую руку. Хотя ожог уже сошёл, кожа до сих пор ощущается странно. Она шелушится, много, особенно когда моюсь, чувствительность очень не та. Да и вообще это как будто не моя рука, а чужая.       — Да, Такано, это его вина.       Говоря эти слова, я ощущаю лёгкость. Будто вместе с ними с моей спины падает невидимый груз — очень тяжёлый.       На её глазах выступают слёзы — Такано такая… эмоциональная? Простая? Целует мне руку.       — Мне очень жаль.       — Что было, то прошло, — лохмачу ей голову. — Не плачь, моя девочка. Не плачь.       И прижимая её голову к своей груди, я думаю о том, что эти слова я скорее говорю себе, чем ей.       — Хорошо нагулялась?       В моей груди буквально всё поёт, когда я вхожу внутрь и вижу Мамору — очень злого, недовольного, мрачного и без своей драной кошки.       — А по мне не видно? — улыбаюсь.       — Кто он?       — Он? — склоняю голову набок. — Кто?       Мой муж рычит и подходит вплотную.       — Не дури. Кто твой любовник?       — Человек, до которого тебе как до луны.       Его лицо перекашивает от злобы.       — Человек, который заставил меня почувствовать себя женщиной. А не онахолом.       Мы оба замираем. Мамору, не сдержавшись, хотел влепить мне пощёчину. Я, сама того не ожидая, поймала его руку в стальной захват — откуда во мне столько сил?       — А если хочешь знать, почему — спроси свою ненаглядную Микаэллу.       — Она тут причём?       — Ну как же, — сжимаю его конечность. — Она ведь оплатила твоё такси, когда ты сжёг мне руку. Уже забыл?       В его серых глазах на мгновение я вижу шок — мой муж явно думал, что его секрет останется таковым.       — Я думала, ты знал, что ни одну тайну нельзя доверить женщине. Как же — вся мировая литература посвящена этому.       Он вырывает руку и опускает взгляд.       — Что? Даже не будешь оправдываться?       Жуёт губы. Наконец, бормочет:       — Ты моя жена. Моя, Чиса.       — Жена номер два? — хмыкаю. — Удобно, да? Дуришь наивную девочку, в надежде, что она клюнет, и ты получишь домик тётушки.       Скалится.       — Я…       — Ты. А я ведь верила тебе. Я любила тебя. Я думала, это всё по-настоящему. А меня просто, — смеюсь, — использовали?       Его лицо алеет от гнева. Я буквально чувствую его желание сделать со мной что-то из того, что он обычно вытворяет. Ударить, изнасиловать, наорать, сказать, что это моя вина, что-нибудь в этом духе — но не может.       — Я всё знаю, Мамору. И знаешь что? — дожидаюсь, пока он поднимает свои бесстыжие глаза. — Я не ненавижу тебя. Я презираю. Ты ничтожество. Ты опарыш, который растёт и копается в гнилье.       Он делает шаг назад, я преследую его.       — Тётушка сказала мне, что тебя не взяли в Академию в своё время?       Он вздрагивает и сглатывает.       — О-откуда?..       — Тётушка очень меня любит. В отличие от тебя, свинья.       Он запинается о ступеньку и больно приземляется на попу. Я склоняюсь над ним.       — Я знаю всё. Ты должен был хорошо показать себя на решающем бейсбольном матче перед скаутами Академии? — мои губы расплываются в ядовитой улыбке. — Но вместо этого ты переволновался и подвёл и себя, и команду.       Он хочет ответить — слова буквально застыли на его лице. Отрицание, злость, отчаяние — он словно бабочка, пришпиленная булавкой. А я смотрю на него и думаю: и неужели я столько месяцев дрожала в страхе перед этим ничтожеством? Неужели я на самом деле позволила кому-то вроде него превратить свою жизнь в ад?       — И потому ты ненавидишь меня. Ну как же, думаешь ты — она ведь такая тупая, такая бесполезная, как Академия могла выбрать кого-то вроде неё, а не меня, Кугуяму Мамору?       По тому, как расширяются его глаза, я вижу, что это попадание — до самого сердца.       — И знаешь что? Да. Я именно такая, как ты говоришь. Я бесполезная, но красивая. Вот только взяли меня не за это.       Он моргает.       — А?.. То есть?..       — Меня взяли потому, что в моём году был недобор, и Академия, затыкая места, отчаянно искала хоть кого-нибудь. И тут им попалась я — девочка, которая выиграла окружной конкурс по икебане. Я не была кем-то особенным, я не была талантливой — мне просто повезло, что из всех кандидатур выбор пал на меня. Может быть, мой талант на самом деле — Супер Везунчик?       Унижение — именно это я вижу во взгляде Мамору.       — Но знаешь, что я тебе скажу, муженёк? — хихикаю — мерзко, противно, совсем как Микаэлла. — И правильно они сделали, что не взяли тебя.       Его рот открывается, широко-широко.       — Ты слаб. Тётушка мне с такими слёзами рассказывала, какая у тебя была истерика после матча и как после ты забросил бейсбол, которым столько занимался. Думаешь, Академия — райское место, где ты занимаешься любимым делом, взамен получая почёт? — медленно качаю головой. — Академия — это ад, где выживает тот, кто готов идти вперёд несмотря на неудачи. Вот тебя и не взяли — не потому, что ты проиграл или у тебя нет таланта. Ты слаб — а там не нужны нытики и рохли.       Перевожу дыхание. Тишина, пока моя грудь вздымается и опускается — Мамору, со стеклянным взглядом, почти не дышит.       — Ты просто маменькин сынок, который всю жизнь держится то за одну юбку, то за другую. Микаэлла сказала, что я напоминаю тебе мать? — смешки. — Что ж, тогда ты в моём лице изнасиловал собственную мать. Понравилось?       Он бледный. Я никогда прежде не видела его таким бледным. Слова, которые срываются с моих губ — как я их говорю? Откуда я их знаю? Почему, глядя на него, они сами собой возникают в моей голове — как будто бы я знаю, доподлинно знаю, из чего он состоит, вплоть до атомов — как уже препарированная лягушка.       Доносится зевок — в проходе появляется заспанная Микаэлла. Моргает, уставившись на нас с Мамору.       — Котик? Что у вас тут происходит?       — А, я просто довожу до сведения всех присутствующих, — выпрямляюсь. — Я подаю на развод. Ты, вроде, хотела родить Мамору-куну малыша?       Мои слова зловеще облетают коридор — теперь бледнеет и Микаэлла.       — Я…       — Что может быть лучше, чем родить здорового ребёнка в законном браке? Совет вам да любовь! — расплываюсь в приторной улыбке, сложив руки вместе.       Мой не настолько уже муж отмер.       — Чиса, подожди, мы можем всё обсудить, не дури!       — Нет.       Не разуваясь, прохожу вглубь, минуя ошарашенную Микаэллу. Хихикаю.       — Я не собираюсь ни секунды задерживаться в этом доме. Зачем? — хмыкаю. — Я хочу быть первой и единственной, а не второй наложницей в гареме.       Пока собираю вещи в чемодан, эта драная кошка не сводит с меня взгляда. Наконец, она мотает головой.       — Послушай, может быть, не стоит, может…       Я заливаюсь хохотом.       — А, то есть я не настолько бесполезная и не настолько ничтожество, как вы пытались меня убедить, Микаэлла-сан?       — Мы можем договориться, как…       До меня доносится шлепок. Оборачиваюсь — на щеке любовницы горит красный след. Мамору — очень злой и мрачный, стоит рядом и сверлит её взглядом.       — К-котик?       — В спальню.       — Спальню? Но мы ведь…       Но сразу как-то съёживается и, напоследок сверкнув глазами, она убирается прочь из гостинной. Мамору косится на меня, играет челюстью.       — Ты пожалеешь, — не обещает — утверждает.       — Я пожалею, если останусь здесь ещё хотя бы на один день.       С этими словами я грубо застёгиваю молнию чемодана.       Я больше не буду это терпеть. Никогда, хватит.       Съёмная квартира — тесная, как клетка, но зато моя, недалеко от центра. Легко добраться до Тодая, легко вернуться, буквально двадцать минут на метро — против полутора часов прежде. Стены тонкие, бумажные — я прекрасно слышу, что происходит у соседей, вплоть до некоторых интимных подробностей. Но даже это — свобода в сравнении с моей прошлой удушающей жизнью. Я успела забыть, что значит принадлежать себе, и теперь просто наслаждаюсь.       Воскресенье, январь. Прошёл почти месяц с момента моей ссоры с похотливой свиньёй и его драной кошкой. Я потягиваюсь, ютясь на узкой кровати вместе с Такано. Опасно: в идеале нас никто не должен видеть вместе, особенно там, где я живу, но… мне просто сложно сдерживаться. Я хочу её. Везде, всегда, в любом месте — порой меня пугают мои желания и голод. Но Такано — моя Аой-чан — только смеётся, и говорит, что это и есть любовь.       Я не знаю, могу ли я любить? Я однозначно потеряла из-за неё голову — чего со мной прежде не случалось. Я… лесбиянка? Не уверена. Та же Микаэлла не вызывает во мне ничего, кроме отвращения, хотя она женщина и у нас был секс.       С Аой же всё иначе. Я хочу любоваться ей, я хочу быть с ней, я хочу обладать ей, оставить свой запах — себя на ней. Но вместо этого я тянусь к тетради, беру карандаш и, пока она спит, быстрыми штрихами наношу скетч, надеясь запечатлеть её умиротворённое лицо. Когда я, краснея, показала рисунки Аой, она, смеясь, назвала меня старомодной и просто сделала совместное селфи. Его я тоже перенесла на бумагу — я всё ещё боюсь хранить какие-то компрометирующие нас вещи в телефоне. Аой говорит, что я параноик, но я понимаю, что Мамору не отпустит меня так просто. Даже если я откажусь от своей доли совместно нажитого имущества (как предложила мне юрист), я нужна ему. Как часть статуса, как гарант его счастливой и сытой жизни, как трофей. И как рабыня, над которой можно издеваться в своё удовольствие.       И я боюсь. Я боюсь того, что он может предпринять.       Мой взгляд случайно падает на окно, на котором колышется роза — моя девочка доказала волю к жизни и теперь вовсю росла, пытаясь расцвести. Сердце неприятно колет. Я знаю, что там, в доме Мамору, я оставила множество своих детей. Оставила с осознанием, что они умрут. Микаэлла не разделяет моей любви и страсти, а бывший муж… он скорее разобьёт горшки и растопчет то, что останется — ради того, чтобы сделать мне больно.       Эта роза как-то сама собой ассоциируется у меня с Аой — и я так и прозвала её. Эта роза — то немногое хорошее, что я забрала с собой из дома, где мне причиняли боль. Вот и Аой — кто знает, сошлись бы мы, если бы не несчастье?       — Соня, вставай, — я аккуратно тормошу её. — Давай, тебе нельзя у меня оставаться.       — Ну Чи, ну дай поспать…       — Вставай, Роза, время радоваться новому дню.       Она морщится. Наконец открывает веки и зевает. Недовольно косится.       — Я из-за тебя не выспалась.       Смеюсь, а потом тянусь к её макушке.       — Не ворчи. Я тебе говорила, как это важно.       — Мне надоело скрываться.       — Я знаю. Потерпи, пока я получу свидетельство о разводе, ладно?       — Это может тянуться о-очень долго, — снова широко зевает. Моргает. — Ладно, ладно, встаю…       Вытаскиваю тосты и завариваю зелёный чай. На тосты кладу разрезанное пополам яйцо и посыпаю солью, раскладываю по тарелкам. Аой себе ещё и поливает кетчупом — ей так нравится. Жмурится от удовольствия.       — Куснятина!       — Прожуй сначала, Ао-чан.       Высовывает язык.       — В тебе опять включается мама!       Хихикаю. Она часто ворчит, что иногда я слишком заботливая. Возможно, и так — ибо я такая же с цветами. Концентрируюсь на чае.       — Чи-чан.       — М?       Аой проглатывает тост. Ест она, как я заметила, очень быстро.       — Мне кажется, за мной следят.       Чашка замирает на полпути.       — Да?       — Я не знаю, правда или нет… мне кажется.       У меня внутри шевелится недоброе предчувствие.       — Просто когда я вчера шла к тебе… я несколько раз находила позади себя человека в сером пальто.       — И?       — Я попыталась его запутать, прибавив шагу и сделав несколько поворотов, но не уверена, что получилось.       — Никто не видел, как ты заходила в подъезд?       Она качает головой.       — Думаю нет. Сенсей, мне жутко.       — Всё обязательно образуется. Верь мне.       Я встречаюсь с ним в коридоре — уже издалека понимаю, что встреча не случайна. Он целенаправленно искал меня — я это вижу по нездоровому блеску в его глазах.       — А, дорогая, вот и ты.       Окружающие обратили внимание, что между нами пробежала кошка — по всему Тодаю идут пересуды. Впрочем, внешне мы оба негласно договорились соблюдать хоть какие-то приличия.       Мой глаз цепляется за то, насколько мятая его рубашка, брюки и пиджак — совсем не то, что раньше. Да и сам он… не настолько пышет радостью и здоровьем — лицо какое-то нездоровое. Пьёт? Наверняка.       — Я, дорогой. Что-то хотел?       — Так, одна мелочь. Зайдёшь ко мне?       — А если я не хочу?       Не меняется в лице. Только знакомо усмехается — как всегда делает, когда у него преимущество.       — Тогда, боюсь, я не смогу рассказать тебе кое-что про Такано-кун. Что ж, твоё право, дорогая. Я пойду тогда.       Сердце камнем ухает вниз. Рука клещом впивается в Мамору, когда он проходит мимо.       — Дорогая?       И бессильно опадает, как листва осенью.       — Да, конечно. Выпьем чаю?       Я снова сижу в этом кабинете, с которого началась моя дорога в ад. Передо мной дымится чашка, но я не трогаю её. Мой взгляд сосредоточен на Мамору. Он же деловито хрустит печеньем, наслаждаясь моим ожиданием — мучительным. Наконец, откидывается на кресле и смотрит с явным превосходством.       — Знаешь, а это было умно.       Молчу.       — То, что ты придумала. Я тебя недооценивал, Чиса. Всю жизнь думал, что ты тупая овца, которая не видит дальше своих книжек. А ты…       Не реагирую. Он качает головой и сцепляет руки в замок.       — А ведь ты почти смогла. Ещё немного, и мне бы пришлось признать поражение. Ты бы получила свой развод. Я бы мог опорочить твою репутацию, — смешки, — но не думаю, что тебя это так волнует. Ты, Чиса, юродивая. Без обид.       Я поднимаю бровь. Мамору фыркает.       — Тебе плевать на статус, социальную иерархию или что-либо ещё — я это не сразу понял, если честно. По-своему это очень удобно — ты не амбициозная, не будешь мешать мне делать карьеру. Да и вообще — идеальная невеста — так думал я.       — Что с Такано.       — Чиса, Чиса, ну куда ты торопишься. Давай насладимся этим — как муж и жена.       Ждёт моей реакции. Морщится.       — Ладно, ладно. Я долго искал твоего козла.       — Мог просто посмотреть в зеркало.       Вздыхает.       — Могла бы вести себя поласковей, а? — делает глоток. — Признаю: умно. Соблазнить студентку. Если бы не Микаэлла, я бы вообще на неё не подумал… нельзя недооценивать женскую интуицию.       — У тебя нет доказательств.       — А вот здесь ты не права, — достаёт из-под стола папку, кладёт и раскрывает. — Полюбуйся.       Наклоняюсь. Множество фотографий — меня и Аой вместе. Большая часть из них довольно невинные, но некоторые дают однозначные намёки. Как та, где я краду её поцелуй — снято где-то в лав-отеле, не доходя до комнаты.       — Есть даже видео на час. Качество так себе, но будет, на что передёрнуть потом, дорогая. Не знал, что тебе так нравится, когда тебя называют госпожой. Я даже завидую, что она заставила тебя так стонать.       Краска разом приливает к лицу. Руки дрожат, я медленно убираю фотографии обратно.       — Разумеется, это копии. Оригиналы лежат в надёжном месте у проверенных людей. Так что разрешаю даже порвать эти на клочки — вдруг полегчает?       Я не свожу с него взгляда. Он торжествует: я просто чувствую, как Мамору светится от злорадства.       — Что, даже не будешь спрашивать, как я их достал?       — Думаешь, я боюсь, что ты их обнародуешь?       — За тебя я даже не сомневался, — качает головой. — А что про саму Аой? Ты ж опозоришь её на всю Японию. Или твои друзья из Академии — достанется всем. Может, проявишь благоразумие? Хоть раз.       — Я не вернусь ни к тебе, ни в твой дом. Я лучше сдохну, Мамору, чем снова лягу под тебя.       Морщится.       — Видишь ли, я бы тоже рад тебя послать к чёрту. Удивительно, как наши мысли совпадают?       — Тогда зачем всё это?       — Потому что ты, тупая пизда, позволила себе слишком многое, — на лице проступают вены. — И потому что если я с тобой разведусь, будет скандал, который ударит и по мне тоже. И по всему Тодаю.       — Боишься, что я кому-нибудь расскажу о твоих маленьких увлечениях? Или о том, как ты обращаешься с женщинами?       — Недолго тебе смеяться, Чиса, ой недолго.       Мы, не сговариваясь, поднимаемся. Он улыбается.       — Твой дружок, Мунаката, уж больно много кому отдавил ногу в большой политике. А уважаемые люди не любят, когда с ними так обращаются — особенно если это малолетний выскочка из чёртовой Академии.       — При чём здесь он? Мы вроде говорим о тебе и обо мне.       — И он настолько сидит у всех в горле, что когда я обмолвился, что женат на тебе — а многие до сих пор считают, что он в тебя влюблён — ко мне выстроилась целая очередь из желающих предложить услуги. Бедный парень! — притворно вздыхает. — Не повезло ему втюриться в тебя — фригидную стерву и латентную лесбиянку.       Я скалюсь до скрипа в зубах.       — И эти люди готовы сделать всё, чтобы превратить твою жизнь в ад. Нанять сыщика уровня Академии, хакера, купить целый лав-отель со всем персоналом, — качает головой. — Даже меня пугает, насколько далеко они готовы зайти в своём желании уничтожить твоего дружка.       — Что с Такано?! — я перевешиваюсь через стол и беру его за пиджак. — Что с ней?!       — А с ней всё хорошо. Пока всё хорошо.       — Что значит пока?! — рычу.       — За ней двадцать четыре на семь следит группа захвата. И стоит мне им дать намёк… — в его серых глазах я вижу безумие, самое настоящее. — Она перестанет существовать. А дальше — кто знает, что с ней будет?       Я забываю, как дышать. Мамору убирает мои руки со пиджака и отряхивает.       — Твой дружок перешёл дорогу очень влиятельным людям, и они с превеликим удовольствием избавятся от тебя и твоей студентки — никто, уверяю тебя, никто не будет против. И никто, даже твой Мунаката, тебя не спасёт. Или его дружок из полиции.       Не двигаюсь.       — У меня два условия, Чиса, и поверь, ты не в праве торговаться. Присаживайся, присаживайся.       Мамору, показывая мне пример, снова разваливается в кресле. Я не шевелюсь, уставившись в одну точку. Наконец, ему это надоедает.       — Садись! — нетерпеливо перебирает пальцами. — Что ж, условия простые. Во-первых, ты её отшиваешь.       — Что?       — Что слышала, дура. Берёшь и отшиваешь. Грубо, знаешь, как меня! — хихикает. — Чтобы она на всю жизнь запомнила, какая ты сука.       Поджимаю губы.       — Только попробуй отказаться, и ты её больше никогда не увидишь. Заодно ей скажешь, что всё, что ты про меня наговорила — бред. Как ты это сделаешь — меня не ебёт.       — Ты чудовище.       — Нет, Чиса, чудовище здесь только ты. Неверная жена, которая возомнила о себе невесть что. А я — приосанивается, — обманутый в лучших чувствах любящий муж.       На моём лице не проступает ни слезинки, ничего. Только холодное, пугающее душу чувство разливается в груди.       Я убью этого человека       — И второе, ты возвращаешься домой.       В его глазах я вижу отблеск моих будущих страданий: за этот месяц он тщательно обдумал, как и в каком порядке он будет мне мстить за свои унижения.       — Я не собираюсь быть твоей рабыней.       — А у тебя нет выбора, Чис, — достаёт из кармана сигарету и запаливает её зиппо. Обдувает меня облаком табака. — Или ты делаешь, что я сказал, или твоя ненаглядная перестаёт существовать. Третьего не дано.       Он снова затягивается. Я молчу, сдерживая растущее внутри желание разорвать его на множество частей голыми руками.       — Пока она не закончит учёбу или пока ты мне не родишь сына.       — Не собираюсь.       — Тогда — пока она не закончит учёбу. И да, те деньги, которые ты от меня прятала, — выдыхает, — они теперь мои. Компенсация, дорогая, за моральный ущерб.       — У меня есть время подумать?       — Нет. Ты либо соглашаешься, либо соглашаешься. И если соглашаешься — то прямо сейчас идёшь к Такано и говоришь ей, что между вами всё кончено. И поверь, если мне не понравится, как ты это сделаешь…       Во мне умирает беззвучный крик боли и гнева.       Будь ты проклят       — Сенсей?..       Простишь ли ты меня когда-нибудь, Аой?       — Я поняла, что это была ошибка.       Мне невыносимо больно смотреть на её лицо, но я должна. Почему? Потому что иначе я его больше никогда не увижу.       — Сенсей, что вы такое говорите?!       Держись, Чиса. Они все за это заплатят. И твой муж — особенно. Просто ещё немного, давай.       — Между нами никогда ничего не было, Такано-кун. Это просто большая ошибка. С твоей и моей стороны.       — Ложь!!! — звучит эхом по коридорам.       Она хватает меня за руку и сжимает. На её глазах выступают слёзы — моя девочка всегда такая чувствительная.       — Это ведь из-за вашего мужа, да? Что-то случилось? Вы ведь, — всхлипывает.       Я хотела сделать это быстро, по-деловому — без скандалов, без воплей, как взрослые люди. Хотя больше всего я хочу сейчас разрыдаться и прижаться к её груди, рассыпавшись в извинениях…       Она вздрагивает. На щеке красуется отпечаток пощёчины. Я вырываю правую руку из захвата.       — Что вы себе позволяете, Такано-кун?       Она делает шаг назад, уставившись на меня неверящими глазами. Теми же самыми, в которых ещё недавно были ласка и страсть. В горле встаёт ком, мне трудно дышать, всё расплывается.       Но я держусь. Давай, Чиса, ещё шаг, ещё слово мерзкой, мерзкой лжи. Лжи во спасение.       — Вообще-то я замужняя женщина, Такано-кун. И я не собираюсь порочить свою честь и мужа.       Её лицо перекашивает от гнева.       — Тогда что было между нами? Что, чёрт возьми?! Ты… — сглатывает. — Все те слова, что ты мне шептала?!       Благо это происходит вдали от скоплений народа, во время занятий. Будь проклят ты, Мамору, что я вынуждена ранить человека, которого больше на свете хочу любить.       — Помешательство, Такано-кун. Интрижка.       Её рот распахивается.       — Я тебя просто использовала. Я же сказала тебе в самом начале? — ядовито улыбаюсь. — Согласна ли ты на отношения, в которых не будет ни капли любви, а только голый расчёт?       — Нет… — поражённо шепчет она. — Этого… это…       — Прости, что разбила твои фантазии вдребезги, но всему приходит конец, любому приятному сну, и наступает гнусная грубая реальность.       Я делаю шаг, она отступает. И снова, как и тогда, с Мамору, я чувствую. Я буквально знаю, куда метнуть слово, подобно ножу, чтобы оно задело за живое.       И я ненавижу себя за каждую секунду этого. Эмпатия, Ямаучи-сенсей? Да идите вы, ваша Академия, вся система талантов и этот мир нахуй — если именно поэтому я знаю, как сделать больно, и знаю, насколько именно.       — Ты полюбила не того человека, Роза.       Она вздрагивает — от самого интимного обращения, которое я только могу использовать.       — Ты полюбила холодную-холодную меня — у которой никогда нет и не было сердца.       Она съёживается под моим взглядом.       — Найди себе кого-то своего уровня, Роза, и не искушай больше кого-то вроде меня — хороший урок, верно?       — Ненавижу!       На этот раз рана образуется у меня — в самом сердце, которое, казалось, только начало ощущать покой.       — Я ненавижу вас, сенсей!       Я ещё долго стою, провожая её взглядом. И, наконец, мои ноги подгибаются, и я опадаю на колени. Меня тошнит. Я хочу выблевать все свои внутренности — и себя вместе с ними.       Рядом открывается дверь — пустая аудитория. Мамору — который всё это время стоял рядом и слушал наш разговор, включая мой мобильный на громкой связи.       — Вот видишь, — доносится насмешливое. — Можешь же, когда хочешь.       Я кашляю, давясь воздухом.       — Запомни, Чиса. Любви между женщинами нет и быть не может. Страсть, притяжение, простая глупость? — вполне. Но любовь, то высокое чувство… — он склоняется надо мной и поднимает мою голову за волосы. — Никогда. Глупости всё это.       — Тогда между мужчиной и женщиной — тоже.       Он морщится.       — Вот упрямая ты сука.       — Оставь меня.       — Да на здоровье, — отпускает. — И чтобы сегодня, с вещами, была дома.       Выйдя из такси, я замираю. Холод щиплет щёки и уши, ледяной ветер задувает в лицо. И хотя уже плюсовая температура, я, стоя перед отчим домом Мамору, не чувствую ничего. Пустота — голая пустота на том месте, где должно было быть хоть что-то — печаль, тоска, смятение, ярость? Нет, ничего.       Ничего, кроме предчувствия, что будет только хуже. И что я пожалею о дне своего рождения.       — О, это ты?       Меня встречает Микаэлла — основательно сбавившая в своей невинной прелести. А ещё запах запустения, разврата и алкоголя — они тут хоть раз убирали за время моего отсутствия? У входа замечаю три больших пакета с мусором — в основном там готовая еда, бутылки и банки. Ну и использованные презервативы и тюбики смазки — уж на это Мамору никогда не скупился. На полу пыль и разводы, будто что-то пролили или кто-то помочился. И убирать, разумеется, это всё предстоит мне.       Ставлю чемодан возле входа и, игнорируя эту драную кошку, беру первый тяжёлый пакет — они даже не пытались сортировать мусор.       — Правильно, правильно, — хмыкает, сделав уродливую гримасу. — Занимайся своим делом, жёнушка.       — Смотрю, — скашиваю взгляд и задерживаю его на жёлтом пятне на её запястье, — кому-то пришлись по вкусу его ласки?       Микаэллу перекашивает.       — Ты даже не представляешь, что я из-за тебя…       — Почему же, — хихикаю, — представляю. Бедный Мамору-кун, ему так сложно сдержаться, когда ему плохо… а, и да, Микаэлла-сан.       — Что?!       — Мы же с тобой женщины и должны знать своё место. Мамору всегда мне так говорил!       Она еле сдерживается, чтобы не налететь на меня с кулаками — её буквально трясёт, изо рта чуть ли не пена льётся.       — И кто из нас теперь ничтожество, Микаэлла-сан?       Она резко успокаивается. Мрачно улыбается.       — Всё ещё ты, Чиса. Ты, — сжимает кулаки, — пожалеешь.       Но я её уже не слышу, таща мешок на помойку. Если мне предстоит вернуться в ад и надолго — стоит его хотя бы немного отмыть.       И я жалею. Я многократно жалею о том, что не убила этих двоих, когда была возможность и они ничего не подозревали о моей интрижке с Аой.       Со мной обращаются как со скотом, как с вещью, как с рабом. И если домашние обязанности как были на мне, так и остались… то насилие берёт новый уровень. Они оба — оба — как будто устроили соревнование, кто изобретёт пытку как можно изощрённее. Он — тушит об меня окурки, как о пепельницу. Она — хлещет хлыстом и мажет следы перцовой мазью. Связывание, флагелляция, воск, депривация воды, еды, сна — порой я удивляюсь, как я всё ещё могу встретить новый день.       И я знаю.       Моя тетрадь всё ещё со мной, как и моя роза — Аой. И рано утром когда эти двое спят, не видят или даже оставляют меня в одиночестве, я листаю её, любуюсь лицом единственного человека, которому было хоть какое-то дело до меня. Моменты, когда она улыбается, стесняется, и даже наше совместное селфи. Лицо обжигают слёзы, когда вспоминаю, что реальная Аой уже не моя. И, зарядив сердце надеждой, я прячу её в глубинах дивана в гостинной. Если они найдут… они убьют её — ту меня, которую я так пытаюсь сберечь на этих страницах.       Я всё ещё веду лекции, пряча следы насилия, как и раньше. И Аой… долгое время она пропускала мои занятия. Если мы с ней случайно и встречались в коридоре — с гордым видом шла в другую сторону. И так было до тех пор, пока однажды я снова не заметила её в аудитории. Вот только она была не одна. Возле неё навечно поселилась молчаливая брюнетка, и я готова поклясться, что во взглядах, которые они кидают друг другу, мелькают искры страсти — которые уже не принадлежат мне.       Акадзава Миёко — дочка кого-то из больших шишек. Из приличной семьи, воспитанная, практически идеальная посещаемость, отличница. Она явно знает что-то обо мне и моих прошлых отношениях с Аой — в каждом её обращении так и сквозит хорошо скрываемым презрением.       А ещё я знаю, что они спят — я это чувствую тем же самым ненавистным мне нервом.       Меня гложет обида и зависть. Я осознаю, что я принесла в жертву чувства ради того, что спасти жизнь Аой. Но я не могу избавиться от душащей меня зависти каждый раз, когда осознаю, что она счастливее с кем угодно, кроме меня. И мне обидно — потому что я не могу никак обмолвиться о той жертве, которую вынуждена приносить каждый день ради того, чтобы она жила без забот и проблем.       И с каждым днём я всё больше осознаю, что однажды кто-то закончится — или я, или похотливая свинья с его драной кошкой. Мысль об убийстве крепко сидит в моём разуме, но я стараюсь ей не поддаваться. Пока что. Простить можно многое. Исправить тоже. Но убийство — и изнасилование — никак.       Я слышу смех, когда вхожу в дом. На улице теплеет — конец февраля, почти весна. Скоро, уже скоро должна распуститься сакура. Неторопливо разуваюсь.       Мне не нравится смех — это Микаэлла. В прихожей выставлены канистры с дизелем — недавно что-то сломалось в котельной и мы несколько недель мёрзли, мучаясь с электрообогревателями, пледами и свитерами. Вроде, сегодня должны были приехать ремонтники — даже жлобство Мамору уступило доводам холода и здравого смысла.       — О, а вот и ты.       Я хмурюсь: эти двое. Вместе, на диване. И вид у них такой счастливый, будто похотливую свинью повысили в должности. Иронично, но как я слышала, как раз-таки его лишили премии недавно — начальство не очень жалует свинью в последнее время. Этот момент отпечатался на мне в виде множества синяков — кажется, тогда у меня болели даже внутренние органы.       — Знаешь, а у тебя талант пропадает.       — А?..       Он поворачивает ко мне тетрадь с рисунком Аой и меня.       — Тебе бы стоило пойти в художку с такими способностями.       Мой рот открывается. Но… как?.. Я же…       Замечаю кривой полумесяц на лице Микаэллы. Она?..       — Ты слишком часто шаришься возле этого дивана, вот и я подумала изучить его — вдруг что найду?       — Нет, нет, нет… — ноги сами собой подкашиваются.       — Всё тайное когда-нибудь становится явным. — Мамору хмыкает. — Да, Мики-чан?       — Да, котик!       Они не собираются её мне отдавать — я вижу это по их глазам. Сглатываю. Дрожа, склоняюсь до земли в позе полного покорства.       — Прошу, что угодно, только верните мне эту тетрадь. Я сделаю что угодно, буду ласковой, послушной, только отдайте мне её обратно, прошу…       — Даже не знаю. Мики-чан? Ты нашла, тебе и решать.       Хихиканье.       — И я говорю: нет, Чиса-чан!       — Умоляю, Микаэлла-сама! — поднимаю голову. — Делайте что угодно, мучайте как нравится, только, прошу, не отбирайте, — всхлипываю, — тетрадь.       — А чем это отличается от твоего нынешнего положения, Чиса?       Закусываю губу, лихорадочно думая о том, что я могла сделать, чтобы…       — Нет.       В её красных глазах я вижу торжество. Такое же, пусть и меньшее — у Мамору.       — В тебе всё ещё слишком много надежды.       — Надежды?       — Ты всё ещё думаешь, что ты от нас с Ма-куном куда-то денешься. Надеешься, что однажды настанет тот день, когда ты сможешь расправить спину. Вот только этому не бывать. Да, Ма-кун?       — Микаэлла… — вздыхает. — Ты разве не знаешь, что хорошо мотивированный раб лучше работает?       — А ещё он может поднять восстание. Мы же не хотим тут внезапного Спартака?       Я перевожу взгляд с него на неё. Я понимаю, о чём они говорят — но я ни черта не понимаю, к чему.        Микаэлла зевает и потягивается.       — Видишь ли, ты, в своём сердце, всё ещё с этой своей Аой. Любишь ты её или нет — вопрос дискуссионный. А что Ма-кун от тебя просил? Ма-кун, озвучь, пожалуйста.       — Я отшила её! Я…       Мамору фыркает.       — Значит, отошьёшь в своём сердце, — показывает большой палец вниз. — Знаешь, что этот жест означал в древнем Риме?       Замираю.       — Пощады не будет.       Мамору грубо хватает меня и тащит на кухню. Я вырываюсь, кусаюсь и царапаюсь, но, получив затрещину, прекращаю. Микаэлла торжественно выносит канистру с дизелем, кидает тетрадь в раковину и вымачивает в горючем. Улыбается мне, когда подходит к Мамору и забирает у него зажигалку. Запаливает край и отходит.       Маленькая вспышка, которая вскоре сменяется небольшим оранжево-синим костерком. Горит тетрадь, а вместе с ней — и я, и моё сердце, и моя жизнь, и мои счастливые воспоминания.       — С это дня никаких цветов, — хмыкает Микаэлла, пока в её глазах отражается пламя. — У меня на них аллергия. И твоя сраная роза — тоже. Я её утром выкинула, как раз уже забрали на свалку.       Я обмякаю в руках Мамору как тряпичная кукла.       Потолок.       Я смотрю на него, ощущая ошейник.       Эти двое на радостях устроили петплей — как они его называли. Нацепили на шею и заставили стоять на четвереньках. А ещё улыбаться и молчаливо терпеть, что там у них придумает фантазия.       Но мне всё равно.       За окном глубокая тёмная ночь, и только огни фонарей, проезжающих авто да свет звёзд и Луны нарушают её покой. Вроде не полнолуние, а она уже такая толстенькая выползла на небосвод и примостилась между туч.       Но какая разница?       Эти двое умрут. Я решила. Тогда, когда горела моя тетрадь — остатки меня, как человека — я поняла. Или они, или я. Или я умру как человек, оставив пустую скорлупу, или умру как личность — запятнав руки в крови.       И ни один из этих выборов не предполагает моего выживания.       Я молю тебя, Луна. Я молю Бога. Я молю Дьявола. Даруйте мне один шанс — последний. Я не прошу дать мне мести — я свершу её сама, своими руками.       Нет, пусть эти двое уедут, оставив меня в одиночестве. Всего лишь на день, на один-единственный день. И тогда…       И тогда я убью их. Я убью их обоих.       Так же, как они сегодня убили меня.       Ты там, наверху, я ведь немного прошу? Я ведь терпела — я терпела всё, что ты посылал мне. Я пыталась быть хорошей, честной, соблюдать все законы и заповеди. Тебе было весело, да, наблюдать за моими страданиями? О да, какая история, обхохочешься. Достопочтенная публика довольна?       Хотя… не такая уж я и хорошая. Я ведь убила его, верно? Моего отца. Ты за это меня наказываешь? Я должна была простить его и дать ему второй шанс?       Тогда ты жесток, ты, наверху. Ты слишком многого просишь от грешной злобной меня.       Один шанс.       Просто один шанс сделать всё правильно.       Хочешь, я умру?       Да, я умру!       Я убью их и умру. На чудовищное убийство придётся моя смерть — чтобы уравнять чашу весов и закончить мои страдания. В этом мире всё равно не осталось никого, кому я была бы небезразлична.       Особенно тебе, Аой.       Я ведь знала, да? Я с самого начала знала, что не должна была соглашаться. Но…       Я хотела. Я хотела его — кусочек моего личного эгоистичного счастья. И мне было всё равно, какая за него наступит расплата.       Ты там, наверху, ты всё ещё слушаешь?       Спасибо. За то, что хотя бы напоследок позволил прикоснуться к нему — моему счастью. Мне понравилось. Хочу ещё.       Не заслуживаю?       Знаю.       Но это было лучшее за все долгие годы моей грешной жизни.       Прощайте.       Прощай, жестокий мир. Увидимся в аду.       …но я ведь ещё жива, да? Неудобно: я уже представила их смерть, в подробностях, и уже как будто пережила всё на самом деле.       И мне хорошо.       Тогда… я усну. Я буду спать, наяву, с широко открытыми глазами.       Пока не настанет тот самый единственный шанс.

***

      С того самого момента, как я переступила порог, меня не покидает тяжёлое предчувствие. Оно редко меня обманывает. И чем дольше и дальше я от дома, тем сильнее и тревожнее становится на сердце.       Даже когда я вкусно ем, даже когда обжигающая вода из источника ласкает кожу, даже когда меня касаются чужие руки, пока внутри плещется алкоголь.       Я вроде и рада выдохнуть: несколько недель в этом доме меня морально вымотали. Каждый день, просыпаясь, я ощущаю что-то холодное возле шеи, как лезвие — не физически, но всё равно стрёмно.       Я не хочу возвращаться в этот дом — высвечивается в моём мозгу, когда я сижу в машине. Что угодно, только не в него. Меня начинает трясти, чуть ли не в истерике.       — Ты чего?       — Не надо обратно. Только не туда. Только не туда…       Смех.       — Расслабься, глупая, ты перебрала со спиртным.       — Я не…       — А куда нам возвращаться, если не туда?       Он прав. Он как всегда прав — пытаюсь я успокоить себя доводами разума. Однако не помогает — что-то буквально кричит в моей голове. Его жена — рыжая дура — всё больше пугает меня. Поначалу я думала, что она просто одна из этих из Академии — привыкли всё получать даром — они всегда бесят. Потом выяснилось, что она просто корова, которая не пойми зачем терпит скотское отношение. Потом она показала клыки, характер и то, насколько она сука. Теперь же…       Она вежливая. Улыбчивая. Буквально сочится послушанием и радушностью. Вот только зелёные глаза — безжизненные, как у мёртвой рыбы.       И мне они не нравятся. Мне не нравится этот дом, мне не нравится наше финансовое положение, место содержанки при официальной жене, мне вообще ничего не нравится. Но эта рыжая — особенно.       — С возвращением.       И мне не нравится, как она лыбится, встречая нас у порога — нас ждали. Разгибается от поклона.       — Как ханами?       — Лучше не бывает. А, кстати, — Мамору оборачивается. — Обрадуй её.       Рыжая склоняет голову набок. Я готова поклясться, что она что-то прикидывает в своей голове.       — Да, Чи-чан. Я беременна.       — Вот как, — лицо остаётся неподвижным, как у фарфоровой куклы. — Рада за вас. И как давно?       — Пара недель, я думаю?       Её глаза останавливаются на моём животе. В темноте они будто светятся зелёным — жутко. А ещё то, как она смотрит.       — Вот как. Что ж, проходите, — кланяется — как прислуга или горничная — учитывая её платье, похоже. — Ужин накрыт на столе. Я не ждала вас так рано.       Мы думали остаться в рёкане до завтра, но Мамору, заметив моё состояние, предложил вернуться.       — Да, Чиса, — он смеётся. — Мики-чан у нас теперь в положении, с ней надо поласковее.       — Будешь обращаться со мной как с хрупкой вазой, убью, — рычу.       Тревога немного отступает. Действительно, вот уж разнервничалась! Во всяком случае, я пытаюсь себя в этом убедить, раздеваясь и проходя внутрь. С кухни прямо несёт чем-то вкусным.       Мясо, говяжий стейк? У нас что, сегодня какой-то особенный день — я и Мамору удивлённо переглядываемся. Бутылка красного, Сюгоро вин?       — Я, конечно, ценю, — он моргает. — Но с чего такая щедрость? Ты что, потратила все деньги, которые я оставил тебе на хозяйство?       — Но у нас же такой особенный случай — Микаэлла-сан беременна.       Хмурюсь. Подозрительно — она не могла знать заранее. А просто так, такое старание?       — И у нас сегодня с тобой годовщина, Мамору-кун, — она скромно тупит взгляд, точно какая-то тупая школьница.       — А разве у нас в марте? — он хмурится. — Разве мы в марте с тобой?       — Чё ты задумала? — грубо встреваю я. — Что это тут за ужины при свечах?       Она нервно перебирает пальцами. Выдыхает.       — Годовщина нашего первого с тобой секса, Мамору-кун.       — А, это! — он взрывается от хохота. — Вообще не помню, когда он у нас был, но если это правда…       — Может быть, я хорошо подумала и поняла, что тоже хочу от тебя… ребёнка.       Подставой не просто пахнет — воняет за километр. Если я что и поняла, пока работала хостесс — когда тебе так гладко стелят…       — Мамору, она чё-то задумала. Зуб даю.       Он отмахивается.       — Чиса? Задумала? Мики-чан, у тебя паранойя. На почве беременности, видимо, — смеётся. — А даже если и задумала, одно движение и кое-кто…       Я сверлю взглядом эту улыбающуюся дрянь. Она врёт, внаглую. Ни за что не поверю, что после всего, что она устроила, эта рыжая может хоть каплю искренне любить моего Мамору.       Однако мясо, на удивление, вкусное. И сытное. И вино… от него клонит в сон. Чёрт, реально перебрала. Так, надо поменьше, я всё-таки в положении…       Мамору тоже выглядит сонным. Буквально глаза слипаются и клюёт носом — такой смешной. А эта сидит, улыбается и пьёт чай.       Чай?..       — А ты что… не будешь? — наконец обращаю внимание, что она так и не прикоснулась к своей тарелке.       — А я наелась, пока готовила.       — Та отстань от неё, нам же больше… будет…       Мамору приземляется головой в тарелку — он выпил несколько бокалов, я — всего половину. Моргаю. Какого чёрта, его даже крепкие напитки не берут, пьёт как конь. Что за…       Принюхиваюсь. Вино вином, но мой нос улавливает какой-то странный кислый запах. Что-то аптечное. Что за…       — Возможно, мне стоило выходить замуж за вас, Микаэлла-сан.       Медленно поворачиваю голову. Рыжая, зловеще улыбаясь, идёт в мою сторону. Предчувствие, успевшее утихнуть, завопило во мне с новой силой.       — Это ещё почему?       — Вы хотя бы умная. В отличие от этой похотливой свиньи.       Резким движением мне задирают голову за волосы.       — А!..       — Пей, до дна.       Она грубо прикладывает бокал к моему лицу. Влага попадает в нос, я кашляю. Пытаюсь подскочить, что-то сделать, но по итогу просто выпиваю вино. Качаюсь, шальная, когда бокал убирают. Последнее, что я помню перед тем, как встретилась со столом — демонический блеск в зелёных…       Проверяю скотч. Руки склеены за спиной намертво. Дёргаю за верёвки — надёжно держатся за стулья.       Она открывает глаза первой — действие снотворного должно было выветриться.       — А? Что за…       Я встаю перед ней. Она тупо вертит головой, пока её взгляд не цепляется за меня. Поднимает голову.       — Ты?       — Я.       Она дёргается.       — Это что за шутки! Это…       — Ты уже всё поняла, драная кошка.       — Какая?       Она дёргается от пощёчины.       — Соображай быстрее.       На её лице наконец-то появляется работа мысли. Глаза расширяются.       — Ч-чиса, м-может мы договоримся?       — Даже не знаю… — нараспев произношу я.       — Я сделаю всё, что угодно! Я… — сглатывает. — Это всё Мамору! Он меня заставил!       — А тетрадь он тоже заставил найти? — поднимаю бровь.       После целой ночи на ногах меня всё ещё не клонит в сон — даже удивительно. Разве что потряхивает. Адреналин?       Эта кошка, белее снега, дрожит.       — Я не хотела. Я не хотела. Я не хотела!       — И когда ты хлестала меня кнутом, ты тоже не хотела? И когда била ногой в живот? И когда называла ничтожеством?       — П-прости!       Со стороны свиньи доносится недовольный стон — тоже просыпается. Кошка испуганно оборачивается на него.       — Ма-кун! — звенит истошное.       Он морщится.       — Какого… какого!..       Если на ней я больше тренировалась, то его связывала на совесть. Меньше всего мне нужно, чтобы эта свинья вырвалась на свободу. С кухни доносится писк таймера — о, отлично.       — Чиса, что здесь происходит.       Кошка вся в слезах и плачет.       — А ты не понял?       — Мики?.. Чиса! — рычит. — Надеюсь, ты помнишь…       Я ничего не отвечаю и пьяной походкой от бедра иду на кухню. Там на конфорке стоит двухлитровая кастрюля, до краёв полная кипящего масла. Надеваю рукавицы и аккуратно несу её в гостиную, где и ставлю на заранее подготовленный стул. Свинья и кошка с недоумением наблюдают. Снова ухожу и возвращаюсь с половником.       — Чиса, если это шутка, то очень плохая, — он снова пытается вырваться.       — Шутка?       Я болтаю масло, задумчиво переводя взгляд с него на неё.       — Его!       — Мики, что ты…       — Мамору, я тебе говорила, что у меня плохое предчувствие? Так вот, — сглатывает. — Когда оно было в прошлый раз, я чуть не откинула коньки.       — Погоди… коньки?       Свинья как всегда тупит.       — Ты не понял, дорогой? — поднимаю полный половник и выливаю его обратно. — Из этого дома вы выйдете наружу только одним путём — вперёд ногами.       На рыле свиньи сменяются множество эмоций: шок, неверие, гнев, ужас и в конце — что-то похожее на страх.       — Ч-чиса-чан, ты же не собираешься…       — Да.       — Не дури, ну что мы, не люди, мы можем договориться…       — Ты превратил мою жизнь в ад. Ты отнял у меня лучшие годы моей жизни. Ты совратил меня. Ты разрушил мои отношения, — в голосе звучит дрожь, — с единственным человеком, который отнёсся ко мне как к личности. Договориться? — оскаливаюсь, — договоришься с Эммой!       Я резко зачёрпываю и плещу ему прямо в лицо.       Слышен вой — самый настоящий вой.       — Ты, сука, ты, блядь, ты!..       Новая порция — это всё ещё вой, но уже больше скулёж.       — Лицо, больно, больно, больно… — звучит всё затихающее.       Кошка издаёт нечеловеческой силы вопль. Я морщусь и беру ролик скотча и ножницы, отвещиваю пощёчину. И, пока она приходит в чувство, плотно заклеиваю ей рот.       Бледная, вся дрожит. И она так смешно таращит глаза, пока истошно мычит! Я не сдерживаю хихиканье.       — Твоя очередь ещё придёт, не переживай. Тебе ведь никогда не нравилось, как я готовлю?       Её зрачки расширяются так, словно сейчас выскочат из орбит.       — Но чуть-чуть попозже. Потерпишь немного, ладно?       — Сука… — слышно шипение.       Оборачиваюсь — лицо свиньи, покрытое язвами, радует меня. А ещё то, как он извивается — больно. Больно.       Больно.       И эта боль даёт мне силы. Она звучит как музыка. Она наполняет меня радостью. И с ней я чувствую высвобождение.       Я хочу больше.       С невероятным возбуждением я наклоняюсь к его штанам и вожусь с пряжкой ремня.       — Что ты?.. — доносится слабое сверху.       Вот он. Штука, которая принесла мне столько боли.       — Ну здравствуй, пенис Мамору-куна.       Уверенными действиями руки я начинаю будить его.       — Ты… поехала?..       — Ты же сам мне сказал, дорогой, помнишь? — поднимаю взгляд. — Что твой пенис живёт отдельно от тебя.       Он недоумённо смотрит на меня.       — И?..       Эта штука послушно отозвалась и, приветствуя меня, наливается кровью. Напоследок я стучу по концу.       — Подожди меня немного, ладно?       Подхожу к чану с маслом. Зачёрпываю и оборачиваюсь. Мамору тупо моргает, морщась. А потом, как вспышка, на его лице возникает понимание.       — За всё, что ты со мной сделал.       Новый крик звучит как превосходное крещендо моей мести.       Я чувствую себя как ребёнок в магазине игрушек — столько возможностей, столько вариаций! И когда масло заканчивается, я достаю инструменты — заточенные ножи, пилы, дрель — последнюю я не без удовольствия всовываю кошке вниз.       — Ты ведь сама говорила, что любишь, когда мужчина бурится в тебя со всей дури?       У этих двоих уже нет сил кричать — только мычат что-то бессвязное да смотрят тупыми коровьими глазами. За окном вовсю светает. Чем дольше я тяну, тем больше шансов, что кто-то из соседей прервёт моё веселье.       Отряхиваю пот. Устала. Я не чувствую этого, но мне кажется, если я сейчас упаду на диван, я просто вырублюсь.       Зато мне хорошо. Мне прекрасно.       И мне это нравится.       Пора заканчивать. Возможно, эти двое слишком легко отделались — их боль была быстрой и стремительной, хотя и невыносимой. Они же мучили меня долго, по частям, растягивая удовольствие.       Иду за керосином и начинаю разливать его по дому, канистра за канистрой. От запаха голова кружится ещё сильнее и я едва не падаю, прям здесь же. Наконец, остатки выливаю на этих двоих. Они даже не понимают, что происходит и едва реагируют. Отхожу и достаю зажигалку свиньи вместе с пачкой сигарет. Налила бы вина, но оно испорчено снотворным. Запаливаю сигарету и делаю затяжку, вдыхая тяжёлый запах табака и керосина. Усаживаюсь на диван.       Мамору, кажется, немного приходит в себя. Поднимает разбитое и в язвах лицо, жалобно смотрит на меня. Я думала выколоть ему глаза, оба, но передумала — я хочу, чтобы они видели. Видели и боялись.       — Чи…       Я смотрю на него. На него, истёрзанного, измученного, и, глядя на этот облик — тень былого величия — я думаю лишь об одном: и за что я могла тебя полюбить, Мамору? О да, я знаю: ты постарался стать тем самым таинственным мужчиной — демоном из моих фантазий. И даже чувствуя, что ты меня растерзаешь, я всё равно бросилась к тебе.       Почему? Наверное, потому что это и значит быть человеком — совершать глупости, о которых жалеешь, но будь возможность — совершил бы их снова.       Мы проклятое семя. Мы, люди. Мы грешны, и грех наш в нас приумножается с каждым прожитым часом. И главное — нам нет никакого спасения.       Ради чего мы живём?       Ради чего я жила?       Я не знаю.       И уже не хочу знать.       В голову приходят строчки. Строчки, которые сгорели, но каким-то чудом всё ещё живы в моей памяти. Есть что-то символичное зачитать любовные стихи объекту вожделения незадолго до того, как убить.       — За что приходишь ты ко мне? Чем поживиться ты желаешь?..       Он не понимает. Он узнаёт стихи — видимо, зацепился краем глаза, когда копался в тетради. Но их смысл уже навсегда останется загадкой для него.       Как и то, что я предложила ему самое прекрасное, что было во мне. А он…       — Что не живо — не умирает.       Швыряю зажигалку. Перед глазами распускается прекрасный цветок огня, боли и криков.