The Moon

Let me take your best knife And the sun will rise When the city awakes from the dead of the night And the bars cast shadows on my face

      За тёмными очками солнце кажется угасающей дешёвой лампочкой, от которой, впрочем, на лбу собираются капли пота и лени — не хочется вставать с шезлонга, двигаться, думать. Даже прохладный коктейль в руке не тянет поднести ко рту, чтобы он по извилистой, как спутанные наушники, трубочке промочил иссушенное горло. Ирума зевает с размахом челюстей, которому позавидовал бы взрослый лев, и вздыхает.       — Ляпота! — протягивает Джунко с соседней лежанки, болтая ногами на периферии зрения. — Душенька моя, передай кремчик для загара. Нежной коже вредно столько ультрафиолета, не ровен час превращусь в уголёк. Больно, наверное, заживо сгореть.       Перестав удивляться её художественным преувеличениям ещё в начале знакомства, Ирума фыркает и тянется к воткнутому в песок тюбику. Её пальцы сталкиваются с чужими, холодными даже в такую жару, и напряжёнными, как затянутые в тугой узел мышцы. Обе руки замирают, и они с Юкизоме пересекаются взглядами.       Это десятый раз за последнюю минуту, когда они молча смотрят друг на друга под щебет Джунко; Ируме кажется, что её желание затеять драку почти взаимно, но учительница ничем себя не выдаёт. Она же первой смыкает пальцы на тюбике крема и подносит его Джунко с таким непроницаемым выражением лица, будто в трусах прячет колоду для игры в покер.       Конечно, хер знает, что у неё в трусах — они с Джунко лежат в купальниках, а училка на пляж припёрлась в брючном костюме…       — О, Чиса-тян, мерси. Спинку потрёшь?       — Как скажете, госпожа.       Скрежет зубов Ирумы разносится по побережью. Она ловит ехидный взгляд Джунко, закидывает на лоб тёмные очки и щурится от бьющего в глаза света.       — У меня сраное дежа вю! Тебе четыре раза за три дня мало, что ты опять позвала её?! Нельзя было прямо сказать? К чему эти намёки?!       Джунко сладко постанывает, пока Юкизоме втирает ей крем между лопаток и оглядывается на Ируму:       — Четыре раза? Что «четыре раза», Ирума-сан?       — Ничего!       Выдержав тактическую паузу, уже когда Юкизоме пожимает плечами, Джунко смеётся:       — Миу-тян считает, сколько раз успешно выполнила супружеский долг. Если брать неуспешные попытки, число будет совсем уж впечатляющим!       Брошенный кусок гальки отскакивает от макушки Джунко, как резиновый. Она не меняется в лице, только в следующую секунду на Ируму с пальмы падает кокос.       — Сволочь!       — Не повезло, не повезло…       Покончив со своим важным заданием, Юкизоме кладёт крем в ямку на песке и принимается сосредоточенно тереть ладони. Убийца, смывающий остатки крови жертвы в ванной, и тот с меньшим нажимом стирал бы кожу. Ирума щурится и поднимает глаза выше — и снова ловит её взгляд.       — Что такое, Ирума-сан? Вы будто хотите мне что-то сказать. Довольно томить почтенную публику ожиданием.       — Ты какая-то странная сегодня…       — Правда? — всё ещё не меняется в лице. — И что же во мне странного?       Прежняя Юкизоме, осознанно или случайно, косила под Джунко своими ужимками, нагловатой злой улыбкой, которую иногда маскировала под добрую-добрую, как у водителя грузовичка с мороженым. Она, если и смотрела на Ируму, глядела сквозь неё, не признавая, не воспринимая, будто придаток к Джунко, декорацию. И эта — признание в глазах, но едкое. Так разглядывают лужу на дороге, в которую не рискуешь шагнуть и нехотя решаешь обойти.       — Ты не Юкизоме, — Ирума откидывает очки и поднимается с шезлонга, встаёт ей наперерез. — Кто ты?       Впервые она улыбается — всё так же хищно — но будто этот хищник видел жертву не только на картинках в учебниках.       — Я же говорила, — хмыкает Джунко, переворачиваясь на спину и подкладывая руки под голову. — Ты можешь нацепить любую маску, но запах не скроешь. Собак не проведёшь.       Юкизоме продолжает улыбаться — снисходительно, презрительно. Ирума видит в её глазах понимание, которого там быть не должно.       — Джунко, — цедит она. — …дома поговорим.       — Да, сэр!       — А ты, — с наслаждением подтягивает Юкизоме к себе за ворот и--       — Что я? — и её руку ловят, в протянутые костяшки пальцев впиваются чужие ногти и опускают, не давая себя коснуться. — Кто же я, Ирума-сан, если не Юкизоме?       У неё нет ответа на этот вопрос, но у неё есть верный ответ на все вопросы.       Ирума бьёт — почти без замаха, не вкладывая всю силу, проверяя её — и Юкизоме шагает в сторону. На летящий мимо щеки кулак смотрят лениво, как на промахнувшуюся мимо памятника птицу. Ирума восстанавливает равновесие, путаясь в вяжущем ступни песке, и приподнимает брови. Ей приходится вдохнуть поглубже, чтобы дремлющий большую часть времени азарт не всколыхнулся вновь.       — У меня нет желания с вами драться, Ирума-сан. Ваш супружеский долг нужно исполнять не со мной.       — Кто ты такая? — её рука почти дёргается, чтобы в очередной раз попытаться подтащить Юкизоме к себе. — Джунко, кого ты привела на этот раз?       — Юкизоме, — уверенно отвечают ей. — Это Юкизоме Чиса, всем известная Супер Флористка!       Училка как-то нехорошо сверкает глазами, но молчит, а Ирума приоткрывает рот.       — Кто-кто? Флористка?       — Боже, Миу-тян, у тебя настолько маленький словарный запас? Цветочница, ну! Любительница водить дрожащими от вдохновения пальчиками по влажным лепесткам роз.       — Я знаю, кто такие флористы! — огрызается Ирума, пока стеклянный взгляд Юкизоме упирается в ближайшее дерево. — С каких пор к ним относится Юкизоме? Она же домработница…       — Домохозяйка, — тихо отвечает Юкизоме. — Я была Супер Домохозяйкой.       — Была?       — Да, Ирума-сан. Также я была преподавателем зарубежной литературы, и будь вы моей ученицей, влепила бы вам неуд — боюсь даже представить, как бы вы учились на основном курсе Академии с таким замедленным мышлением.       Джунко присвистывает. Ирума понимает, что её провоцируют, но её слишком долго учили в такие моменты не сдерживаться.       Гром среди ясного неба. За ним следует вспышка, и к земле падает направляемая рукой Ирумы молния. Треск и грохот закладывают уши. В тёмных пятнах перед глазами медленно проступают очертания Джунко.       — Нет-нет-нет, Миу-тян. Не помню, чтобы разрешала её убивать, — она отряхивает сверкающие электричеством ладони, купальник мгновенно сменяет школьный чёрно-красный наряд. Ирума в долгу не остаётся: прячет загорелые плечи под белой рубашкой с синим пиджаком. — Остынь. Чиса-тян не будет занимать нашу жилплощадь, она просто пришла познакомиться.       Юкизоме за её спиной смотрит устало и безразлично.       — Так это другая? Что ты с ней сделала?       — Я? О-хо-хо, Миу-тян, куда Абсолютному Отчаянию до жестокости обыкновенных людей.       — Ирума-сан, — холодные зелёные глаза смотрят из-за плеча Джунко, — не я настаивала на этой встрече. Мне вы, поверьте, интересны не больше прочитанного со скуки бульварного романа.       — Что ж тебе интересно тогда?       Юкизоме мечтательно прикрывает глаза, прижимает ладонь к груди и с несвойственной ей мечтательностью смеётся.       — Акамацу Каэде.              После того дня Ирума впервые за долгое время оставила Джунко наедине с собой — верила, что та не нарушит обещание и не вернётся к старым привычкам — а сама отправилась удовлетворять проснувшийся азарт. Пара уличных матчей в баскетбол, драка в подворотне с пятью людьми одновременно и без использования всяких талантов, приятно саднящая разбитая губа и такое слабое удовлетворение, что хотелось взвыть. Слова Юкизоме не шли у неё из головы, и, натыкаясь в городе на случайный книжный магазинчик, Ирума боролась с желанием сжечь его.       Идя по пустому прибрежному городку где-то в Штатах, Ирума останавливается на кромке побережья. Рядом с наплывающим морем десяток загорелых ребят играют в пляжный волейбол. Они смеются, падают лицом в песок и неумело посылают мяч через протянутую между двух столбов сетку. И кажется, что им так весело, как ей не было последнюю тысячу лет. По щелчку пальцев она получит что угодно. Джунко даст ей что угодно — любое сражение, любое удовольствие — и в этой лёгкости Ирума по капле теряет себя. На вершине худшим оказалось не одиночество, как верила Нанами-сенпай, а то, что мир навсегда остаётся далеко под ногами.       Делая следующий шаг с колючей решимостью, Ирума оказывается в холодном подвальном помещении с режущим глаза светом. Пахнет кровью и лекарствами, журчит вода. Бросив скучающий взгляд на стеклянные шкафы, Ирума останавливает его на спине Юкизоме, которая склонилась над раковиной.       — Я догадывалась, что вы вернётесь, Ирума-сан. Желаете продолжить наш разговор?       Ирума косится на какую-то раскладушку с ремнями и пятнами крови, сжимает зубы и подходит к Юкизоме, разворачивая её за плечо. Она устало поднимает бровь, размазывая подушечками пальцев оставшиеся на скальпеле пятна воды.       — Прежняя Юкизоме тоже играла в маньяка.       — Она играла, это вы верно заметили. В её действиях и желаниях не было ни толики смысла. Вы с ней в этом похожи. Разрушение во имя разрушения.       — Ты реально нас сравниваешь?       — Признаю, что впустую трачу время, пытаясь вам что-либо объяснить, но раз уж выдалась свободная минутка, — Юкизоме проходит мимо неё, раскрывает шкаф и опускает скальпель в металлическую ёмкость, наполненную какой-то жидкостью. Когда прозрачная дверца оказывается закрыта, на Ируму смотрят мутные глаза Юкизоме из отражения. — Вы получаете удовольствие от жестокости, но бежите от него, боясь стать одним из монстров, которых видите в своём окружении. Эношима Джунко, Юкизоме Чиса — все они для вас другие, неправильные. Больные. Вам нельзя быть такой, никак нельзя.       Ирума хочет возразить, но находит в себе терпение подождать, пока Юкизоме начнёт подниматься по лестнице, ведущей из подвала, продолжая:       — Героем вы так и не стали, а роль злодея вас не устраивает. Вы думаете, что спасаете мир, находясь в обществе крайне опасного человека, но странность в том, что это мир спасают от вас.       — Чего?! — морщится Ирума, топая следом за ней, оказываясь в едва обставленной спальне с одинокой кроватью и тумбочкой. — Я-то как миру угрожаю?       — Когда вы в последний раз думали о последствиях своих действий? Когда вы в последний раз пользовались талантом?       — На какой мне вопрос отвечать?       — Я отвечу на оба. Ваш талант привёл вас сюда, ведь правами администратора вы пользоваться так и не научились, — Юкизоме вытягивает из волос белую ленту, смотрится в крохотное карманное зеркало. — Чтобы наугад переместиться в другой мир к определённому человеку, нужно немыслимое количество удачи. Рядом с вами были люди, верно?       Ирума знает, к чему она ведёт, но ответить будет ещё более унизительно, чем зло промолчать.       — Вряд ли кого-то из них ждёт мгновенная смерть. Перед этим они перестанут понимать, как же так вышло, что понятный мир на глазах рушится. Бросает любимая девушка, попадает под машину верный питомец, умирает родная мать. Череда неудач, бесконечная чёрная полоса, из которой они не смогут найти выход.       — Ты преувеличиваешь, — без особой уверенности огрызается Ирума. — Максимум, что их ждёт — подвёрнутая нога.       — Даже так, помножьте это на количество использований вашего таланта и получите столько боли, сколько я не причинила за всё моё правление. Однако я не преувеличиваю, Ирума-сан, — распустив волосы, она расстёгивает блузку и без всякого стеснения начинает переодеваться. Ирума слишком злится, чтобы отвести взгляд. — Вернитесь к тем людям через какое-то время. Попробуйте хоть раз понять, сколько боли на самом деле причиняют ваши сиюминутные удовольствия.       На её спине темнеет огромный ожог. Всегда ли он там был или достался от очередной кровавой жертвы — Ирума не знает. Ей хочется верить, что молния, которую она всадит ей однажды промеж глаз, будет куда болезненнее.

***

      — Написать тебе программу?       — Угу.       Джунко лежит вверх тормашками на кровати и смотрит на Ируму, свесив голову и подметая хвостиками пол. Даже в перевёрнутом положении очевиден скепсис, с которым она то ли поднимает, то ли опускает брови.       — Боюсь даже спросить, с чего ты наконец-то решилась воспользоваться богатыми возможностями виртуалки. Кто тебя надоумил, впрочем, очевидно…       — Сама додумалась!       — Миу-тян, — она насмешливо скалит зубы, — за всё наше время здесь у тебя язык покрылся мозолями отказывать мне в изменении парочки-другой переменных. Ах, это неспортивно, скучно, неподобающе! Что ж такое изменилось или, точнее, что ж такого тебе наговорила Юкизоме, что ты отзываешь свой ультиматум?       Ирума вяло фыркает, так и не решаясь зайти в комнату. С Джунко ей слишком уютно, слишком лениво, и если она позволит затянуть себя в очередной неспешный вечер вместе, то нескоро опять наберётся сил осуществить задуманное. Она стоит, вцепившись пальцами в дверной косяк, будто её от него пытаются отодрать.       — Если всё знаешь, зачем спрашивать?       — Чтоб ты ответила, моя маленькая ученица резервного курса — мы ведь учимся говорить словами через рот, помнишь?       — Ах так? Тогда рассказывай, что за херня с Юкизоме. Это будто другой человек, хотя такой же насквозь мерзкий.       — Ну, ты неплохо отвечаешь на свой же вопрос…       Джунко замолкает, но не окончательно: задумчиво разглядывает потолок и щурится. По её собственным заверениям, даже безграничный интеллект Супер Аналитика подтормаживает, когда очевидные ей вещи нужно разжевывать менее одарённым. Ирума неизменно дуется, но ждёт. И ждёт.       И наконец:       — Это Юкизоме из другого мира. Она пришла из другой реальности, где переменные сложились несколько иначе, где она не Супер Домохозяйка вовсе, — Джунко хмыкает, — хотя по дому управлялась неплохо. Могла спалить обед, но с кем не бывает?       — И что она здесь делает?       — То же, что здесь делаем мы. Решила посмотреть одним глазком на соседний мир, встретила осколок реальной Чисы — нашей Чисы — и они подрались. Мне рассказывать, чем закончилось, или ты как-нибудь догадаешься?       — Она убила её? Настоящую?       — Убила, — пожимает плечами Джунко, — если можно назвать убийством застолье каннибала. Поглотила, выпила аки пакетик с соком. Новая Чиса — и наша, и другая.       Ирума не знает, буквально ли одна Чиса съела другую, но вполне может такое представить. Ей больше интересно, что человек из другой реальности пришёл в их мир подраться и победил. Ей любопытно, может ли другая Ирума…       — Нет, — тут же отрезает Джунко, щурясь своими проницательными глазами. — Другие ты — слабые, ни на что не годные фетишистки. Я много реальностей видела и так тебе скажу: ты самая странная Ирума Миу, которая когда-либо существовала.       — Я же и есть настоящая Миу.       — Виртуальная реальность так не считает. Возможно, — взгляд Джунко лукаво смещается к стенке, — кто-то наполнил виртуалку неправильными данными о тебе давным-давно, ещё когда нашего бесконечно круиза ни у кого в планах не было. Возможно, этому человеку пришлось повозиться, чтобы хоть в каких-то реальностях начали появляться баскетболистки Миу, а не дрожащие ничтожества, мечтающие о том, чтобы госпожа на них наступила.       Ирума всё-таки заходит в комнату, чтобы отвесить свисающей с кровати Джунко смачный щелбан. Та ойкает, но стоически принимает наказание.       — Так что тебе сказала наша новая-старая Чиса-тян?       В голосе Джунко больше участия, чем обычно, но Ирума не в том настроении, чтобы её жалели. Она бы и рада свернуть с темы, но Джунко и так знает ответ — ей лишь нужно, чтобы Ирума честно призналась.       — Напомнила, что мой талант — говно.       — Покажите мне человека, который не страдает от своего таланта, и я плюну ему в рожу. Всё, что выбивается из унылого замкнутого мирка среднестатистического человека, будет этому человеку сильно не нравиться. Мы — изгои, мы никуда от этого не денемся, так чего париться?       — Комаэда Нагито.       — Ой, этот голубь-то? — Джунко так сильно хохочет, что начинает мало-помалу соскальзывать с одеяла. — Ещё бы Селес вспомнила. Миу-тян, тебя обмануть легко, как ребёнка, вот ты и ведёшься на сахарные маски закоренелых лжецов. Плюнешь — и сахар пожелтеет, как снег под лапой собачки зимой. Все они страдают, поверь тётушке Джунко, которая не смогла бы заманить тебя сюда, найдись в Академии хоть один счастливый человек.       Ирума заносит в мысленный список дел идею найти Нагито и Селес и плюнуть им в рожи. Потом, когда убедится, что Юкизоме преувеличила вред, который Ирума приносит этому миру.       — Так ты поможешь мне?       — Куда я денусь, — вздох. — Только позволь предупредить, Миу-тян, ты пожалеешь. Будешь стоять на этом самом месте и скучать по тем временам, когда ничего не знала.       — Твои слова уже всё подтверждают для меня.       — Чужие слова никогда не заменят того, что ты увидишь собственными глазами. Мы с Чисой-тян известны тем, как любим водить тебя за нос, — Джунко тянется к её носу указательным пальцем, игриво тыкает в него. — Я знаю, что тебя не переубедить, просто мне нравится всегда оказываться правой.       — Ты не всегда права. И я помню те три обещания, которые ты так и не выполнила.       Ирума наклоняется и целует её, висящую вверх ногами, как в том супергеройском фильме. Джунко щурится с тёплыми искрами в глазах.       — Мой талант никогда не ошибается, Миу-тян, но я не всегда его слушаю.       — И это он сейчас говорит или ты?       Джунко улыбается и отводит взгляд.              Пасмурный сентябрь, но тучи над Токио редкие и невпечатляющие — не те, среди которых Ирума почувствовала бы свою силу. Она стоит в памятном месте — на крыше небоскрёба, с которого однажды прыгнула, чтобы достать Джунко верхом на ящерице-переростке. Ей нужна высота, нужно разглядеть как можно больше мелких людей на улицах Токио, на улицах её родного мира.       Глаза слезятся с непривычки, и Ирума неистово их трёт. Мир расходится алыми пятнами, от которых жутко болит голова, зрение приходится раз за разом фокусировать, чтобы пропали дублирующие друг друга здания. И когда у неё получается, Ирума цепенеет, потому что алых пятен становится только больше.       Люди отсюда такие мелкие, что превращаются в маленькие движущиеся точки. Одна красная точка, другая. Их куда больше, чем тёмных и непримечательных. Так много, что Ируме это кажется сбоем в программе — это не может быть правдой.       Она разбегается и прыгает. Пиджак трепещет за спиной, как крылья дельтаплана, желудок приятно подползает к горлу, руки и ноги слабеют в свободном падении. Ирума задерживает дыхание. Сколько бы раз она ни повторяла этот трюк, ощущения не тускнеют, страх разбиться окончательно никогда не пропадает до конца. Жизнь в виртуальном мире превратила её в адреналинового наркомана, и даже ощущение кинжала в руках, крови на губах и разряда электричества в пальцах едва могут сравниться с глотком свободы, наполняющим её лёгкие в момент удара. Инерция гасится мгновенно, и Ирума беззвучно распрямляется, будто спрыгнула с дивана на мягкий ковёр. Люди вокруг неё отшатываются, кричат, показывают пальцами, а она молча смотрит на них.       Джунко не откажешь в стиле: люди помечены алыми крестами, будто сочащимися кровью, пылающими невидимым огнём. Смотреть на них больно, но это завораживает. Какие-то кресты тусклые, едва видимые, какие-то наполнены алой болью. Среди нескольких десятков прохожих на оживлённом перекрёстке она может насчитать парочку, у которых не видит отметки.       Ирума расталкивает толпу и подходит ближе к одному из таких — высокая девушка с короткими волосами стоит напротив какого-то кафе. Её зелёные глаза с удивительной для лицезревшего такое падение невозмутимостью наблюдают за Ирумой.       — Обычный человек на вашем месте бы умер, — замечает она бархатным голосом. Стоит подойти ближе, на расстояние вытянутой руки, и поверх её тёмного сарафана проступает тусклый крест. Ирума отшатывается, а девушка вопросительно наклоняет голову. — Я могу вам чем-нибудь помочь?       — В-возьмите это, — бормочет Ирума и ногтем бросает ей монетку. Девушка ловко ловит её, подносит к глазам. Ирума плохо запомнила объяснения Джунко, но на ней вроде профиль какого-то древнего философа — то ли Брута, то ли чувака, который его предал.       — И часто вы прыгаете с огромной высоты и дарите случайным прохожим нумизматические редкости? — лукавая, но тёплая улыбка. Ирума такую не заслуживает. — Спасибо, я буду беречь её.       Ируме остаётся только кивнуть. Она разворачивается и уходит, убедившись, что с монеткой в руках алый крест на этой девушке исчезает. Она идёт дальше, заслоняясь от редких солнечных лучей и зевак, которые всё пытаются заснять девочку, прыгнувшую с высотки. Ей что теперь, каждому их вручать?       — Миу-тян, давненько я этого не говорила, но ты что, тупая?       Джунко приводит её в какой-то бар и заказывает всё, что есть в меню. Аппетит у неё не настолько большой, как желание богато сидеть среди кучи тарелок и красиво потягивать вино с креветками.       — Чё?       — Я-то думала, ты кому-то одному хочешь вернуть удачу. Н-да, заразила я тебя масштабностью мышления.       — Что в этом такого? Ты же говорила, что удача — это какой-то параметр, как сила или скорость, — бурчит уязвлённая Ирума, попивая свой молочный коктейль. — Разве мы не можем вернуть удачу всем в этом мире?       — Можем, конечно, но в мире не существует равновесия. Ляжешь спать — и даже без твоего участия к утру значения поменяются. Кому-то везёт по жизни, кому-то иногда, а кто-то — ходячий неудачник. Ты — лишь сила природы, как идущий время от времени дождь.       — От дождя много пользы, а от неудачи какая?       — Польза от неудачи — удача другого человека, — Джунко назидательно хрустит хвостом креветки. — Сегодня тебя заляпала грязью проезжая машина, чтобы в соседней больнице полудохлая девочка выжила в невозможной операции. Тебе знакомо понятие энтропии?..       — Это какой-то сорт мороженого?       Джунко уныло разваливается на диване.       — Боже, и на кого я трачу лучшие годы своей вечности? Ладно, скажу по-простому. Дождь приносит как наводнения, так и всходящий урожай, а ещё дождь не виноват, что идёт. Пистолет не виноват, что из него убивают как террористов, так и невинных людей.       — Хочешь сказать, всё в порядке? — рычит Ирума. — Я тратила кучу удачи на свои хотелки и ничего плохого ни разу ни с кем не произошло?       — А что ты желаешь услышать, мой маленький вор? Что все они сдохли? Таки да, тоже часть жизни.       — Ничего я не хочу слышать.       Она громко выходит из-за стола, опрокидывая пару тарелок. Джунко не следует за ней, когда Ирума выходит на улицу и громко во всё горло орёт. Уже стемнело, и её крик встречают редкие проезжающие машины да пара птиц.

***

      Когда Ирума появляется перед Юкизоме, та пьёт чай, восседая с книжкой на коленях в бархатном кресле. За её спиной на кровати лежит какая-то девушка, чья грудь ровно вздымается под огромным одеялом. Ирума задерживает на ней взгляд и моргает, когда Юкизоме с треском захлапывает книгу.       — Кто на этот раз? — спрашивает училка, хотя теперь её, наверное, пора звать цветочницей. Ирума морщит брови, делая вид, что не поняла вопрос. — Чьей удачей вы на этот раз воспользовались, Ирума-сан?       — Джунко. С неё не убудет.       — Понятно. Надеюсь, отсюда вы собираетесь уйти пешком.       Юкизоме сжимает книгу в левой руке так, будто это кинжал, который она собирается метнуть. Ирума поднимает взгляд выше и щурит слезящиеся глаза — алый крест, пылающий и яркий. Она отключается от реальности на пару секунд, рассматривая кровавые всполохи, видимые ей одной.       — Ирума-сан, — раздражённо повторяет Юкизоме, — вы меня не расслышали? Я не принимаю зрителей. Уходите, пожалуйста.       Ирума таращится на свою руку, как на чужую. Когда она успела забрать у Юкизоме столько удачи? В недавней встрече, когда пыталась шмальнуть её молнией? Эти тупые индикаторы только отвлекают. Поморгав несколько раз, Ирума трёт глаза — крест исчезает, мир перестаёт пульсировать алым, оставляя одну Юкизоме с её злыми зелёными огоньками глаз.       — Кто это? — Ирума кивает на кровать, чтобы сменить тему. — Очередная жертва?       — Очередная? — Юкизоме это будто оскорбило. — Ирума-сан, редкий человек способен понять экстаз художника, творящего в паре со своей музой, и вам уж точно нет никакого смысла это объяснять.       — И что ты творишь со своей музой? — посмеивается Ирума. Она пытается рассмотреть ту девушку внимательнее, но взгляд упирается во встающую с кресла Юкизоме, которая вплотную подходит к ней — на расстояние удара.       — Вы так настаиваете на этом разговоре? Что ж, — короткий взгляд в пол, мгновение раздумий на лице, — преподаватель обязан поощрить впервые поднявшего голову двоечника. Я творю боль, Ирума-сан. Это мои краски, а она, — сталь в голосе, угроза, — мой холст.       Ируме сводит зубы, будто сожрала кислое яблоко и запила колой с ментосом. То, что Юкизоме описывает, настолько мерзко и тупо, что вряд ли даже в богатом словарном запасе Джунко нашёлся бы комментарий удачнее «м-да-а…».       — Если Джунко надеется творить дерьмо твоими руками, я перешагну и через неё, — бурчит Ирума. — Как ни называй свои извращения, ты мучаешь невинного человека.       Юкизоме усмехается.       — А если я скажу, что она сама меня об этом просит? Не твоя госпожа--       — Она не моя--       — …А эта девушка. Она сама. Приходит ко мне. Раз за разом, — глаза Юкизоме горят одержимостью, восторгом и знакомым Ируме азартом. Она отступает на шаг — вперёд шагает Юкизоме. — Мы с Эношимой Джунко заключили пакт о ненападении, и если вы решите его нарушить, то поссоритесь сразу с двумя богами. Удача, Ирума-сан — оружие смертных. Божества в ней не нуждаются.       — Тогда я буду смертным, сразившим бога.       Она наклоняет голову, глядя на Юкизоме сверху вниз. Для японки цветочница не такая уж низкая, но Ирума куда выше и ей в кайф этим пользоваться. Юкизоме, конечно, таким не впечатлить, но иначе Ирума и не тратила бы на неё своё время.       Юкизоме смеётся — так радостно, будто отвлекает, чтобы всадить в печень ножик. Касается плеча Ирумы — она тут же дёргается — и Юкизоме весело разглядывает её.       — Как много страха для того, кто решил бросить вызов Ками. Не волнуйтесь, Ирума-сан, я не открою огонь первой, — что-то меняется в её взгляде, и Ируму тянет начать-таки эту войну. Ей не нравится, как ехидно смотрит Юкизоме, будто уже расставила какую-то ловушку и только и ждёт, чтобы капкан захлопнулся. — В качестве доброго жеста, позвольте вернуть вас назад к Эношиме-сан. Не будем растрачивать удачу невинных людей, — Юкизоме косится на спящую девушку, — хорошо?       Ирума сжимает кулаки. Ей всё равно, сколько удачи она заберёт у Юкизоме, но если зацепит эту девушку — та, может, умрёт от случайно загноившегося пореза. В ответ на её молчание Юкизоме взмахивает рукой, и прямо в воздухе появляется светящийся синим портал. Дыра в пространстве, через которую, как через стеклянную витрину магазина, проглядывает знакомый пляж с лежащей в шезлонге Джунко.       — Прошу, — кланяется Юкизоме, отступая назад. — Надеюсь, впредь наши встречи ограничатся дружескими посиделками в кафе, Ирума-сан.       Невесомая монетка оттягивает Ируме карман. Хочет мира, значит? Ирума медлит, и хотя правильнее было бы дать эту монету Юкизоме, инстинкты кричат не доверять ей. Отвесив флористке полный подозрения взгляд, Ирума шагает в портал.       Знакомым ощущением пылесос реальности засасывает её в бесконечность и выплёвывает в паре метров над землёй. Шмякаясь в жёлтый песок, Ирума матерится и поднимает глаза. То, что она приняла за Джунко, оказывается лежащей в шезлонге резиновой куклой с её лицом.       — ЮКИЗОМЕ!       Ирума вскакивает и тянется к порталу, но тот уже закрылся. Скрипя зубами от ярости, она делает шаг вперёд, чтобы оказаться в комнате этой цветочницы и даже заносит руку для удара, но картина не меняется. Её ботинок черпает прибрежный песок, рука замирает под палящим солнцем. Здесь нет людей — нет и удачи, которой можно воспользоваться. Ирума застряла здесь, пока её не найдёт Джунко.       Давно уже забытое ощущение беспомощности выливается через край, и она со всей силы давит ногой резиновую куклу, которая испускает первый и последний вдох.              Она идёт вдоль берега, проходит резиденцию Рантаро, пинает оставленный какими-то придурками прямо в песке мусор. Кроссовок натыкается на спрятанный камень, ушибленная нога побаливает, и хромающая Ирума бредёт дальше. Снимает на ходу жаркую кофту, обвязывает вокруг пояса и ищет глазами какое-нибудь скопление людей. Выходит к аллее неподалёку от пляжа, где туристы бродят между тентами магазинчиков, поглядывая на собирающиеся потусить тучки. Ирума тоже смотрит на них, но в вялых серых облаках не видит и следа мелькнувших молний.       Какая-то девочка держит за руки родителей и радостно пищит ультразвуком. Краснеющие парень с девушкой не могут решить, кто из них первый должен засосать другого. Старик, чьи глаза не видно за седыми бровями, передвигается со скоростью прилипшей к жвачке улитки и вот уже минуту не может справиться с бордюром, отделяющим его от проезжей части. Ирума оглядывает их и морщится, не находя подходящей…       Жертвы?       Она отворачивается и убирает руки в карманы, идёт всё дальше от пляжа — здесь неподалёку останавливаются электрички. Может, хоть на станции будут какие-нибудь гопники, у которых и своровать не стыдно?       Приближаясь к железнодорожному полотну, Ирума чуть не кричит от восторга — грозного вида мужик с ножом в руке приближается к мирно идущей девушке в бежевом плаще. Расстояние между ними стремительно сокращается, и Ирума срывается с места, пересекает асфальт и бежит по насыпи в тени деревьев, врезается в мудака и катится вместе с ним на железную дорогу. Стальная колея больно ударяет по коленке, но Ирума первой приходит в себя, усаживается на мужика и заносит руку для удара. Ножик звонко падает на крупную гальку под их ногами.       Не успевает её праведный кулак свершить правосудие, как руку больно заводят за спину, и сразу четыре человека оттаскивают Ируму от маньяка. Она вырывается, она хочет вырваться, но почему-то у неё ни черта не выходит.       — Стоп! Стоп! Чёрт, какой кадр запороли! — орут в громкоговоритель. — Перерыв десять минут, и уберите эту сумасшедшую с площадки!       — А? — Ирума приоткрывает рот, пока сбитый с ног мужик садится на земле и с неудовольствием ощупывает свой нос с горбинкой.       — Синяков нет? — жалобно спрашивает он у подбежавшей девушки с камерой. — Моё агентство направит вам жалобу, будьте уверены. Кто это такая?!       Вся съёмочная группа — а их тут человек двадцать в кустах пряталось — таращится на Ируму, которую уже не держат четыре охранника, хотя их руки вежливо и настойчиво сжимают её плечи. Она краснеет и мысленно извиняется перед ними, делая прыжок сквозь реальность, куда угодно, лишь бы подальше отсюда.       И вновь — ничего. Она открывает глаза, а перед ней по-прежнему дюжина недовольных людей, которые, кажется, требуют у неё паспорт и спрашивают номер родителей.       — Да отвалите от меня! Любой нормальный человек вмешается, если прохожий на улице будет ножом размахивать! — орёт Ирума, тыкая пальцем в актёра, которого уже окружила стайка гримёров с кисточками и пудрой.       — Девочка, ты уже встряла на бабки, — лениво закуривает та самая девушка, которую Ирума пыталась спасти. Её духи такие мощные, что ими можно косить солдат в вооружённых конфликтах. — Где твои родители? Можешь им позвонить?       Ирума не находит, что сказать. Сотни лет каждый день проходил ровно так, как ей хотелось, и даже вмешательства Джунко были строго упорядоченным хаосом. Она уже забыла, как вести себя в таких тупых ситуациях, отвыкла разговаривать с высокомерными взрослыми и больше всего на свете реально хотела бы позвонить маме, чтобы та позвонила бате, а он уже объяснил этим дебилам на пальцах, кто ещё на какие бабки встрял.       — Миу-тян, солнышко моё, ты в порядке? — охает голос за её спиной.       …это не голос её мамы.       — Ваша бестолочь? Освободите площадку, пожалуйста, и оставьте свой номер — наш адвокат с вами свяжется.       — Ах, простите, ради бога, простите! Она у меня такая непутёвая…       Ирума оборачивается, и её руки трясёт от ярости, потому что в толпу киношников вклинивается Юкизоме. Её извиняющаяся рожа может провести этих придурков, но Ирума видит, как между репликами ехидно подёргиваются уголки губ. Не долго думая, она подбегает к цветочнице и со всей злости бьёт по лицу — только чтобы её кулак в очередной раз поймали.       — Миу-тян, что же мне с тобой делать? — снисходительно улыбается она. Ловит и второй удар, и хотя её пальцы подрагивают от напряжения, всех сил Ирумы не хватает, чтобы кулаки достали до её лица. — Боюсь, в этот раз наказание поркой не ограничится.       — Какого хера ты сделала?!       — Не выражайтесь, юная леди, — пощёчина замирает так близко к её щеке, что Ирума успевает вздрогнуть. Юкизоме видит это и щурится с едким удовольствием, складывает руки за спиной и наклоняет голову. — Твой отец был бы крайне недоволен.       — При чём тут мой отец?!       Юкизоме смотрит на неё, как на полную дуру — да как обычно — и спокойно разворачивается, шагая по железнодорожному полотну. Ирума бежит следом за ней, но спотыкается и падает на острый камень, рычит, сидя на гальке и сжимая кровоточащую коленку.       На её пальцах остаётся яркая кровь. Прикрыв глаза на мгновение, Ирума медленно открывает их, и зрачки тут же режет яркое переплетение красок. Знакомые ей кровоточащие кресты — на съёмочной группе, на актёрах — и самый большой — на Юкизоме. Её талант всё ещё работает, но почему тогда Ируме, из всех людей, так не везёт?       — Что ты сделала? — тихо повторяет она, сжимая треклятый камень. — Я убью тебя, слышишь?       — Так бы поступил герой, Ирума-сан? — Юкизоме даже не оборачивается, только замирает, приподняв голову. — Лезть с кулаками, не разобравшись, угрожать — таким вы видели своё будущее, когда мечтали об учёбе на основном курсе?       — Не тебе мне лекции читать. Отвечай.       — Читать лекции — моя работа, если вы позабыли. Власть так опьяняет, верно? — пока она разлагольствует, Ирума встаёт на ноги, примеривается и швыряет камень. Удача или нет, пробить башку с такого расстояния полегче, чем забить трёхочковый. — Вы могли бы пользоваться этими силами на благо человечества, но выбираете свои сиюминутные желания…       Она поворачивается ровно в тот момент, как камень должен был коснуться её головы. Он летит мимо, не задев и волоса. На лице Юкизоме застывает блаженная улыбка, а Ирума пошатывается.       — Что ты…       — Что я сделала? — смеётся она. — Да ничего, Ирума-сан. Как я уже говорила, мы с вашей госпожой заключили контракт, и я его свято чту. Мне запрещено причинять вам вред — впрочем, вы сами с этим неплохо справляетесь.       Выкладывает карты в открытую, но отвлекает внимание. Вроде не врёт, тогда в чём подвох? Почему со всей удачей этих людей Ируме везёт меньше всех?       Она вскидывает руку и использует талант в открытую — тянет удачу из Юкизоме до капли, только вот… метка больше не становится. У Юкизоме столько неудачи, что удивительно, как на неё до сих пор не свалилась ранняя осенняя сосулька.       Вдалеке гудит поезд, начинают опускаться шлагбаумы. Им бы отойти с путей подальше, но ни одна не двигается.       — Вы так странно смотрите на меня, Ирума-сан, будто хотите заглянуть в самую душу. Боюсь огорчить — её я давно продала дьяволу.       Ирума оглядывается. Съёмочную группу как тряпкой с доски стёрли, в округе ни одного человека. Тоже дело рук Юкизоме?       — Я знаю, что мой талант не работает из-за тебя. Думаешь, это не нарушает твой с Джунко контракт?       Юкизоме весело приподнимает брови.       — А, вы хотите спрятаться под юбкой вашей госпожи? Умно, Ирума-сан. Умнее, чем я бы от вас ожидала.       Шлагбаумы замирают в горизонтальном положении. Если они не сойдут с рельс, вскоре у машиниста прибавится седых волос.       — И в чём твой план? Воспользоваться моментом и убить нас обеих? — фыркает Ирума, поглядывая на выезжающий из-под моста состав. — Ты же знаешь, что это бесполезно. Я не умру.       — Окончательно — нет, но я хочу и вам предложить сделку, — Юкизоме встаёт между Ирумой и приближающимся поездом, её рыжие волосы взлетают с порывом ветра. — Я хочу увидеть вашу боль, Ирума-сан. Агонию вашей смерти. Вы любите схватки, но я уверена, что Эношима-сан никогда не доводила своего любимого питомца до грани. Как насчёт умереть здесь и сейчас? Хватит ли у вас духу?       — И чё я получу за это?       — Я верну вам ваш талант, — улыбается Юкизоме. — В противном случае, даже навыков Эношимы-сан не хватит, чтобы сделать из Супер Неудачницы того грозного Вора, которого боялся каждый мелкий хулиган.       Ирума сама не замечает, как начинает рычать. Ей не страшно умереть — знает, что в этом мире Джунко легко поставит её на ноги — но проиграть Юкизоме? Она бы легко согласилась, только доставлять ей удовольствие хочется ещё меньше. Ирума с колотящимся сердцем смотрит на поезд и жалеет, что забыла школьные задачи по физике. Сколько ещё секунд он будет ехать сюда? Первый вагон уже орёт сиренами, начинает тормозить, но явно не успеет.       — Я не собираюсь заключать с тобой никаких сделок, — сплёвывает Ирума. — Дрочи на кого-нибудь другого.       — Как жаль. Столько гонору, а храбрости меньше, чем у студентки Тодая. Вы так боитесь боли, Ирума-сан?       — Пошла ты! Я ничего не боюсь.       Ей уже насрать на эти провокации, она задолбалась плясать под дудку Юкизоме. Она шагает в сторону, чтобы успеть перепрыгнуть шлагбаум, и застревает в ботинком в шпалах. Очередное болезненное падение — прямо под колёса мчащегося поезда. Юкизоме сладко наблюдает за ней — с безопасного расстояния в пару метров.       Ирума упрямо смотрит на груду металла, которая её сейчас раздавит.       ВЖ-Ж-Ж-ЖАХ!       Поезд сминается гармошкой, задние вагоны сходят с рельс и заваливаются набок, как пьяная гусеница. Появившаяся перед Ирумой Джунко опускает ладонь и поворачивается к Юкизоме.       — Чиса-тян, а, Чиса-тян…       Тёплое предвкушение в глазах цветочницы сменяется серостью и унынием. Она вздыхает.       — Добрый вечер, Эношима-сан.       — Чиса-тян, а чем это вы тут занимаетесь? Так весело, а меня не позвали? Я ведь и обидеться могу!       Ирума выпутывает ногу из металлического капкана рельс и встаёт, глядя не на Джунко, а на вываливающихся из поезда людей. Многие отделаются ушибами, но машиниста ещё долго будут соскребать с лобового стекла. Ей хочется врезать — и Джунко, и Юкизоме, и больше всего — себе.       — Я лишь следила, чтобы Ирума-сан в целости и сохранности добралась домой. Она уже успела влипнуть в неприятности, стоило мне отвернуться.       — Чиса-тян, ты кому зубы заговариваешь?       Юкизоме улыбается и замолкает. Ирума отталкивает плечом Джунко, подходит к Юкизоме и наконец-то со всей силы бьёт по зубам. Цветочница падает на задницу, подносит ладонь к щеке, но продолжает улыбаться.       Тут же рядом падает сама Ирума, которой по лицу даёт уже Джунко. Она смотрит с такой злостью, что у Ирумы пропадает всякое желание спорить.       — С тобой дома поговорим. Так вот, Чиса-тян, по тонкому льду ходишь. Будешь искать лазейки в моём щедром предложении — найду лазейки в рёбрах твоих Акамацу Каэде. Намёк понят?       — Я вас услышала.       — Чиса-тян, — Джунко широко улыбается, — я прощаю тебя. На этот раз.       С лёгким поклоном цветочница растворяется в этой реальности. Джунко, фыркнув, поворачивается к Ируме, грубо дёргает за ворот и ставит на ноги, после чего обнимает.       — Убивать тебя могу только я, понятно?!       — Угу.       — Слушай, ну не учили тебя не шляться по незнакомым порталам, что ли? А если бы он вёл в жерло вулкана? Прикинь, как это тупо — сдохнуть в вулкане! Тебя даже никто не найдёт потом.       — Угу.       — Миу-тян, — Джунко щёлкает её по носу и хмурится, — ещё один односложный ответ, и я оставлю тебя вариться в этом мирке лет на сорок. Заодно проверим, на что ты годишься без своего таланта.       — Да что это за мир такой? — Ирума зло пинает очередной камень, но тот рикошетит от рельс и попадает ей в голову. — Твою же мать!       — Не дошло ещё? Это мир, где удачу и неудачу поменяли местами, — Джунко разводит руками. — Твой талант здесь делает тебя самым ничтожным человеком на свете. Говорю же, нехер ходить по незнакомым порталам. С чего ты вообще пристала к Чисе-тян? Никого она особо не трогает, только одну и ту же бабу, которая сама к ней приходит. И не притворяйся, что у нас в постели порнуха менее интересная.       — А чего она пристала ко мне?! Представился случай, тут же попыталась меня поездом переехать — это нормально, не? Да я её закопаю заживо, как только мы отсюда выберемся.       Джунко устало качает головой и кладёт руки ей на плечи.       — Миу-тян, что бы ты ей ни сделала, Чису-тян это уже не впечатлит. Мы обе знаем, что твоя фантазия заканчивается на ударе левой-правой. Что до её особой любви к тебе… ничего удивительного.       — Чё?       — Ты ведь глянула на неё своим шаринганом, — Джунко смотрит ей в глаза. — Что-нибудь интересное увидела?       — Удача на нуле. Ну, так она первая начала!       — А вот тут ты ошибаешься.       Ирума осекается и приподнимает бровь.       — Что, ты про случай на пляже?       — Даже я не знаю, про какой я случай, — Джунко хмыкает. — Только ты обескровила Чису-тян задолго до того, как она впервые взяла в руки нож.       — …я не понимаю.       — Ну, я же говорила, что пора научиться ходить между мирами, как нормальные люди, а не воруя удачу у всего живого в городе, — Джунко обходит её, поднимая вверх руки. — Тебе ведь нравится твой талант, даже если он всем вредит? Значит, тебя не расстроит, что твоими руками последняя белая полоса в жизни Чисы свершилась, когда её батя залил свой кефир в её маму.       Ирума оборачивается вслед за Джунко, а та продолжает нарезать вокруг неё круги, словно хочет, чтобы закружилась голова. Ирума следит за ней глазами, не зная, что ответить.       — Да как?! Я ведь ничего ей не сделала!       — Миу-тян, ты тупая? Я предупреждала тебя. Я совершенно точно предупреждала, что случайные прохожие, попавшие под твоие загребущие руки, распрощаются с любой надеждой на счастливую жизнь. Лично я считаю, — улыбается Джунко, складывая руки на груди, — твой талант — чистое золото. Так хаотично раздавать отчаяние даже я не мо--       — Покажи мне. Что у неё за чёрная полоса, если она превратилась в такую сволочь.       — Опять за старое, — Джунко вздыхает. — Я ведь уже сотню раз объясняла — сделать человека маньяком и убийцей может что угодно. Если полгода старшей школы превратили тебя в орудие судного дня…       Ирума бьёт её по лицу, и в кои-то веки Джунко позволяет себя ударить. С откинутой головой она хохочет, облизывая капающую с носа на губы кровь.       — Покажи мне!       — Нет уж, Миу-тян, такое кино надо заслужить. Сколько тебе там было, когда мы здесь застряли, шестнадцать? Несовершеннолетние к показу не допускаются.       — Джунко, не зли меня.       — Я обожаю тебя злить, — с придыханием шепчет она и целует брыкающуюся Ируму, которая оставляет на её губах ещё больше крови своими клыками. — Ну, вернёмся домой? Твою бы злость да в правильное русло…       — Забери его, — Ирума не отпускает её плечи и щурится сверкнувшим любопытством голубым глазам. — Забери мой талант.       — Может, и душу твою забрать?       — Делай, что говорю.       — Миу-тян, Миу-тян, — качает головой Джунко, пока её пальцы нежно скользят по шее напряжённо дышащей Ирумы, — а я не могу.       — Всё ты можешь. Ты всегда всё знаешь и всё можешь.       — Что ж, тогда — вжух! — она взмахивает рукой с лукавой улыбкой. — Готово. Теперь ты самая обыкновенная девушка.       Ирума плохо разбирается во лжи. Просто понимает, что правду Джунко сказала ещё раньше.       — Почему нет?       — Потому что нельзя забрать твой талант, сохранив твою личность.       — Тогда…       Ирума замолкает. Ей понятны слова Джунко: та не перестанет быть Абсолютным Отчаянием, если не промыть ей голову и не дать прожить жизнь заново, исключая любой неудачный опыт, который может наставить на ту же дорогу. Наверное, и ей не перестать быть Вором Удачи, пока есть столько людей, которых Ирума должна превзойти.       Она бы хотела стать настоящим героем, но не готова отказываться ради этого от своей личности.       — Значит, измени тот мир, где мы живём, — Ирума поднимает голову. — Если Юкизоме перевернула удачу с ног на голову, у тебя явно получится.       — Я бы могла исключить удачу из уравнений, но этим мы ничего не добьёмся, — устало морщится Джунко. — Вор Удачи просто красиво звучит, как и Отчаяние, как и нечто Абсолютное куда круче Супер Чего-то-там Академии. Понимаешь, к чему веду?       — Нет.       — Что ж, я сама выбрала такую дурочку. Ты всегда будешь падать и подниматься, Миу-тян, — медленно и торжественно произносит Джунко, — и остальные будут из-за этого страдать.       — А если я не хочу этого, что мне тогда делать?! Сброситься с крыши? Я пробовала — круто, но не помогает!       — Сброситься с крыши может любой дебил, Миу-тян, — усмехается Джунко, открывая портал обратно в их мир, — а ты попробуй с этим жить.

***

      Ирума и Джунко стоят перед горящим домом. Лицо опаляет яростный жар, и хотя такой же огонь наполняет Ируму от осознания, что мудаки получили по заслугам, одна из пляшущих в огне фигур не даёт ей покоя.       — Она ведь сгорела там, — говорит Ирума, покосившись на свою спутницу. — В таком огне выжить нереально.       — Как наблюдательно, Ирума-сан! Чиса-тян и вправду умерла. Она этого хотела и в последние свои мгновения исполнила самые заветные мечты, — с наигранным умилением отвечает Джунко, обнимая себя руками. — Однако…       Удивиться бы знакомым тёмным сапогам на платформе, которые мелькают в стороне, когда Джунко в коричневом пальто неспешно идёт к этой братской могиле, но Ирума ждала её. Наверное, она слишком хорошо её знает. Та Джунко присвистывает, окидывая взглядом горящий дом, после чего скидывает верхнюю одежду, потягивается и заходит прямиком в неугасающее пламя.       Через пару минут она выходит — с обгоревшим телом на руках, в котором под запёкшейся корочкой угадываются черты Юкизоме. Джунко кладёт её на землю и присаживается рядом.       — Миу-тян это не понравится, но ты ведь не расскажешь ей, верно? — с нежностью матери, воркующей над новорождённым, она смазывает гарь с одного из наименее обгоревших участков щеки. — Мой маленький Вор Удачи сотворил настоящий шедевр, и я была бы плохой женой, если б позволила ему сгинуть в безвестности.       Куски гари слоями, как шелушащаяся кожа, слезают с тела Юкизоме. Она остаётся лежать в обрывках одежды, пахнущая дымом, с грязью и кровью под ногтями, синяками под глазами, делающая первый после смерти вдох. Джунко довольно улыбается краем губ и отряхивает ладони.       — Оставлю тебе открытку, ладно? Я выбрала символом Миу-тян крест, но в больнице такой след неправильно поймут.       Ирума медленно поворачивается к настоящей Джунко, которая без особого интереса наблюдала за сценой.       — Тот ожог на её спине?       — Ага.       — Это всё, что ты мне сказать хочешь?       — Ого, Миу-тян, — безэмоционально отвечает она, не встречаясь с Ирумой взглядом, — не поблагодаришь даже? Я сделала то, о чём ты столько раз болтала. Я спасла человека в беде.       — Ты спасла Юкизоме.       — Я спасла Юкизоме, которая ничего плохого, в общем-то, не сделала. Она здесь пострадавшая, причём исключительно от твоих рук.       — Моих, блять?! — взрывается Ирума. — Это всё тот еблан и его сука, не мой же талант их заставил быть уёбками!       — Воу-воу, как у тебя башню-то сорвало, — посмеивается Джунко, заглядывая ей в глаза. — Согласна, тварями они стали сами по себе, только ответь мне, моя любимая ученица резервного курса, почему в тот день Мамо-тян и Чиса-тян пересеклись в коридоре?       — Потому что находились в одном университете!       — А как так вышло? Из всех людей, а их в Тодае учатся тысячи, именно эти двое и именно тогда? Глядишь, в другой день Мамо-тян бы даже не взглянул на эту замухрышку, — лыбится Джунко, и от её улыбки жар внутри Ирумы покрывается инеем. — Ну, я понимаю, что у тебя плохо с загадками. Всё очень просто: своим талантом, единожды оказавшись рядом, ты спровоцировала туеву хучу событий. Мамо-тян, которого в универе не очень-то любили, уже готовили замену, но — вот так раз! — за неделю до этого принятый на его замену учитель попал под колёса трактора. Думаешь, я шучу? — она заливается хохотом. — Такую неудачу могла породить только ты! Затем, — она прикладывает палец к губам Ирумы, — Мамо-тян бросает очередная его баба. Она, может, мамаше его не нравилась, зато трахались они аки кролики и всем были довольны. Вот и вышло, что озлобленный на весь мир придурок искал, куда бы излить всю злость, копившуюся у него в штанах. По пути к Чисе-тян он ещё много кого трахал, но достаточно было одной малюсенькой, — Джунко показывает пальцами, — крохотной, как его достижения, вероятности, чтобы всё, что могло пойти не так, стало ещё хуже.       Ирума неверяще оборачивается на едва живую Юкизоме, которая морщится от боли, смотрит на полыхающий дом и вспоминает весь тот пиздец, который только что пронаблюдала. Пятится, пошатываясь, и едва стоит на ногах, а мир перед глазами плывёт, как подводная детская карусель.       — Да почему ты мне раньше не сказала?..       Тёплые руки обнимают её сзади, и на плечо ложится подбородок.       — Ты бы пыталась всё изменить, но было уже поздно. Я же говорила тебе, Миу-тян, забрать талант человека так же легко, как переписать его личность. Чиса-тян обрела талант к боли, и ты бы лишь пострадала, пытаясь это изменить. Хуже того — пострадали бы другие люди. Ну, хуже для тебя. Не устаю повторять, как глубоко мне насрать, но раз уж мы повязаны, приходится вкупаться в твои странные хобби, — смеётся Джунко.       — Нахера мы боги, если мы ничего не можем сделать?       — А ты думала, боги всесильны? Люди всесильны, а боги — абсолютны. Ветер навсегда останется ветром, гроза будет грозой, но лишь человек способен меняться.       — И что, она навсегда такой останется? — всхлипывает Ирума. Она не понимает, почему её трясет и зачем ей что-то менять, если Юкизоме по-прежнему хочется убить своими же руками. — Сожрёт эту Каэде и продолжит искать новых?       — А вот это — зависит только от Каэде-тян. Ну, и от Чисы-тян, пожалуй. Я упоминала, как вы с ней похожи? У вас один и тот же естественный противник.       — Из-за её таланта?       — И потому, что в богов она не верит. Наверное, я бы посмотрела, как эта Каэде-тян пытается тебя победить, но что-то мне подсказывает, — Джунко хмыкает ей на ухо, — это зрелище не за горами.       — Джунко?       — Что, Миу-тян?       Ирума лезет в карман кофты и раскрывает ладонь; на ней покоится прожившая не одно тысячелетие монетка.       — Я хотела дать это Юкизоме давным-давно, но она отказалась.       — Не каждый решится принять подарок от заклятого врага, — Джунко целует её в щёку. — Тем более Чиса-тян. Всё, что с ней произошло — исключительно её вина.       — Стоп, что? — Ирума разрывает объятия и оборачивается. — Разве не ты говорила, что это я виновата?       — Разве? — хмыкает Джунко. — Интересно, кто во всей этой истории главный мудак?       — Я?       Джунко взъерошивает Ируму и складывает её пальцы, зажимающие монетку.       — Пойдём. Ты ведь ещё хочешь узнать, чем это закончится?       — Ничем хорошим.       — Я бы не была так уверена, — хмыкает Джунко, оглядываясь на тело Юкизоме. — Даже полному неудачнику должно однажды повезти.