The Moon

There's only one king And there's only one crown And there's only one king And it's looking like me

      В голове пусто. Ноль, ничего.       Однако что-то там есть — потому что иначе почему я вижу? —  пустота, наполненная снами. Меня куда-то несёт, я что-то чувствую, обрывки образов. Как в глубоком сне — когда пытаешься вспомнить, но остаётся только смутное понимание, что оно было. Вот только что — непонятно.       А потом приходит пробуждение.       Свет режет глаза. Хочется провалиться обратно в спасительную темноту, но не выходит. Я чувствую что-то на лице — маска?.. Рядом противно пищит, прям над ухом. Звуки и образы упорно не хотят собираться в единую картину — вместо них сплошной шум и мешанина.       Я лежу на койке в белоснежной палате. На лице — кислородная маска. Тело ощущается до чужеродности слабым, непривычным. Вокруг никого, только с улицы доносится гомон птиц и звуки города. Ярко, солнечно. Я… жива?.. Я точно помню свою смерть — она была настоящей. Я помню, как горели волосы, как лёгкие задыхались от угарного газа. Я помню, как, покорившись судьбе, села посреди комнаты и просто наслаждалась — болью, освобождением и близящимся концом. И помню, как огонь перекинулся на меня, и с какой радостью я его встретила, прежде чем потеряла сознание.       Сгоревшая кожа, выблеванные лёгкие — всё это ничто перед тем облегчением от убийства тех двоих. Моё наказание и покаяние — умереть за величину свершённых грехов. И вот я тут, я здесь — почти не чувствую боли. Только спина противно ноет в районе лопаток.       Я жива вопреки здравому смыслу. И я не понимаю.       Входят двое — медсестра и врач. Позади них на секунду мелькают знакомые мне коричневые волосы.       Меня расспрашивают. Кто я, как я, что помню. На вопрос, какой день, мне отвечают, что я тут третий день и только что вышла из комы.       — Но как я выжила, как?..       — Вам повезло, что вас нашли снаружи горящего дома. Кажется, вас выкинуло взрывом.       — А мой… супруг? — сердце сжимается от холода.       Я не хочу, чтобы он выжил.       — Ему не смогли помочь. Он и женщина рядом с ним…       У меня от сердца отлегает. Они мертвы, они мертвы, они мертвы…       Ещё некоторое время они опрашивают меня, пока, наконец не пропускают внутрь посетителя: Аой. Она долгое время стоит у порога и смотрит на меня, поджав губы, пока я лежу на кровати. Маску мне разрешили снять, но вот перетруждать себя не рекомендовали. Голова идёт кругом: буквально и фигурально.       — Сенсей.       — Да, Такано-кун?       Она опускает взгляд. Между нами снова повисает молчание — мне лень что-то говорить, сильно тянет в сон. С её же стороны…       — Вы живы.       — Да.       Прикрываю глаза. Как многое я хочу ей сказать, однако всё, на что меня хватает — лежать в полусне. Аой же просто стоит, замерев в нерешительности. Даже прикрыв веки, я чувствую — словно пузыри в кипящей кастрюле наружу рвутся слова, но остаются под крышкой.       — Такано-кун, — наконец слабо произношу я. — Я знаю, что никакие извинения не исправят то, что произошло между нами.       Молчание.       — И всё, что я могу дать тебе взамен — ворох жалких оправданий.       Вздох.       — Это на вас так похоже, сенсей. Всегда такая холодная, такая профессиональная, такая собранная. А потом вы резко меняетесь, и вот вы уже нежная и понимающая. И я всё это время думала: какая же вы — настоящая?       Навряд ли я смогу ответить на этот вопрос даже сама себе. До меня доносится стук каблуков — она всё ближе.       — Акадзава говорит, что вы просто игрались со мной. Нашли себе наивную влюблённую дурочку и воспользовались ей.       — Это правда, — говорю искренне. — Я хотела отомстить своему мужу и напиться — и напилась по итогу тобой.       — Но что-то же между нами было, настоящее. Если у тебя на самом деле есть сердце, Чиса.       — Сомневаюсь, Аой. Может быть, там просто осколок льда, который даже не бьётся.       — Открой глаза и взгляни на меня.       Аой стоит рядом. Присаживается с края и наклоняется.       — Акадзава говорит, что животное всегда возвращается к своему хозяину, даже после того, как его выкинут на улицу. И что я должна быть выше этого — потому что я человек.       Грустно улыбаюсь.       — И она права.       Аой пожимает плечами. Сглатывает.       — Когда я узнала, что ваш дом сгорел, что вы в больнице, в коме, что вы можете не прийти в себя, я… — отводит взгляд в сторону. — Я так много хотела сказать вам, — по её щеке бежит слеза. — Это нечестно, сенсей. Я так хотела отомстить вам за то, что вы игрались с моими чувствами. Это было слишком больно.       — Тогда зачем ты здесь, Такано-кун?       — Потому что я люблю вас, сенсей, — всхлипывает. — Потому что даже спустя все эти дни, когда я плакала и ненавидела вас… — давится, — я люблю вас. Я и правда всего лишь глупое животное, которое не может выйти из открытой настежь клетки, да?       Я хочу обнять её. Я хочу сказать ей что-то — как раньше, доброе. Снова назвать её моей Розой. Но у меня нет никакого морального права.       — У тебя есть Акадзава, и она, — вздыхаю. — Она лучше меня. Она моложе, не предаст, никогда не сделает больно, она…       — Да, она во всём лучше. Вот только я люблю вас, сенсей. Тебя, Чиса. И не смей говорить, — утирает слёзы рукавом, — что это простое увлечение, которое пройдёт. Что для тебя это обычная интрижка — это ложь!       — Почему ты так думаешь?       — Я знаю это, — кладёт руки на грудь, — вот здесь, внутри. Я чувствую, что ты тоже хочешь быть со мной, здесь, — касается левой половины моей груди.       Я замираю. Дыхание становится редким, сердцебиение учащается…       Я схожу с ума от её близости.       — Почему ты сделала мне больно, Чиса? За что? В чём я виновата?       Я чувствую, что ещё немного, и сама разрыдаюсь.       — Почему ты говоришь одно, а чувствуешь другое?       — Потому, что я не достойна тебя.       Её глаза расширяются.       — Сенсей?       — Я использовала тебя для утоления своего голода, а потом выкинула на улицу, едва ты перестала быть мне нужна. Я плохой человек. Ужасный. И моё место — во рту Эммы.       Аой улыбается — печально, но понимающе. Берёт меня за руку и сжимает.       — Да, сенсей. Вы сделали много плохих вещей. Возможно, у вас были причины, но, — проводит по коже ногтями. — прошлого уже не воротишь. Только знаете что? Если вы понимаете свою вину, вы можете её искупить. Вы вообще, — хихикает, — не умеете принимать чужую любовь и заботу как должное.       — Я не стою, Аой…       — А это я решаю, чего ты стоишь, а чего нет, Чиса. Я решила, пока ехала сюда — я дам тебе твой шанс. Потому что верю, что ты сожалеешь о том, что сделала.       Из меня выбивают воздух — я будто снова в горящем доме и задыхаюсь от ядовитых обжигающих паров.       — Ты был мёртв, сын мой, и ожил, ты пропадал и вернулся, — помните, как рассказывали нам эту притчу?       Я ничего не отвечаю, давясь слезами и воздухом.       — Каждый может ошибиться. Даже очень сильно. Но если любишь — по-настоящему любишь, ты дашь второй шанс, потому что любишь. Ведь так вы говорили, сенсей?       Она целует мою руку.       — Поправляйтесь, госпожа.       — Я не вовремя?       Мы обе вздрагиваем, услышав грубый мужской голос. Узнаю его: Сакакура. Аой, пискнув, отскакивает от меня и едва не налетает на стену. Кое-как кошусь на дверь и вижу его лицо: с лёгкой ухмылкой, уголками губ, эдакое «А-а-а…» — и оно мне не нравится. В остальном — сама серьёзность.       — Я з-зайду в другой раз, с-сенсей!       — Да… конечно, Такано-кун, конечно…       Алая, она пулей покидает палату. Сакакура фыркает, провожая её взглядом.       — Вот уж не подумал бы.       Молчу — отрицать бесполезно.       — Зато многое объясняет.       — Не тебе меня судить, — наконец ядовито произношу я.       — О, конечно. Но я хотя бы не дурю голову Мунакате, — скалится, — знаешь ли, он плакал. Снова, когда ты попала в больницу.       — Снова?..       Сакакура не отвечает и проходит внутрь, заложив руки в карманы пальто. Садится на стул — тот жалобно скрипит под его весом и норовит развалиться.       — Зачем ты пришёл ко мне?       — А ты не догадываешься? — он тянет шею и чешет под подбородком. — Убийца?       Внутри меня всё замирает. Всё то спокойствие и счастье, которые успели во мне распуститься, как первоцветы по весне, оказываются безжалостно укрыты под толщей снега и льда.       — Я…       — А теперь послушай меня, Юкизоме, — смотрит в потолок. — Это конфиденциально, хорошо?       Легонько киваю.       — У нас пока нет никаких прямых доказательств, да и огонь постарался. Но много косвенных. И все нити следствия, Юкизоме, ведут к тебе.       — Но зачем мне?..       — Жизнь твоего мужа, ты и дом застрахованы на крупную сумму. Что-то порядка пятидесяти миллионов йен. За такие деньги можно и убить, знаешь ли, — фыркает. — Все твои коллеги сходятся на мысли, что между вами долгое время был разлад и… — он косится на мою правую руку. — Это не считая одного случая. Учитывая, что твой благоверный…       — Он не мой.       — …промотал почти все деньги на содержанку и спиртное, рисуется довольно очевидный сценарий, — его глаза холодно смотрят на меня. — Некто, устав от издевательств, устраивает ночь длинных ножей — есть пара улик в пользу того, что эти двое долго мучились перед смертью. Кто-то вроде Мунакаты может наивно верить в то, что ты просто жертва, которой повезло остаться в живых — наивный дебил, даром что в политике — однако я знаю: твоих рук дело. Ваших, Кугуяма-сан.       Я не думала о том, что будет, если я случайно останусь в живых. Я не пыталась заметать следы или уничтожать улики — я должна была сгинуть вовеки. На случай, если кто-то попытался бы вмешаться в мою казнь, его бы ждала та же самая участь. Так я ощущала себя тогда.       — …тогда почему я ещё на свободе?       — У меня пока нет весомых доказательств. Но при желании, Юкизоме, — подаётся вперёд. — Я могу тебя засадить. И надолго.       — Что ты от меня хочешь? — вздыхаю.       — Правды. И если я её узнаю то, возможно, — поджимает губы, — помогу тебе. Один раз, по старой дружбе.       — Ты пойдёшь на служебное преступление?       — Не ради тебя, не раскатывай губу. Просто Мунаката… расстроится. Если узнает.       Сакакура не меняется. Сколько его помню, всегда ходил хвостиком за Мунакатой, надеясь на взаимность, которой никогда не могло быть — потому что последний влюблён в меня.       — Почему ты ему просто не признаешься?       — Может, мне ещё дать интервью, в котором сделать каминг-аут? — раздражённое. — Мунакате и так непросто. И такой скандал ему точно не с руки. И… иди к чёрту, короче, со своими глупостями! Сама иди и признайся, что спишь со студентками.       Теперь возмущение полыхнуло и во мне.       — Всё не так, как ты думаешь!       — Ручку целовали не мне, Юкизоме. Давай, решай, — скрещивает ноги. — Или ты мне рассказываешь в подробностях, какого хрена у вас там творилось, или однажды тебя арестуют. Выбор за тобой.       И это называется выбор, Сакакура? Ты просто мне угрожаешь, напрямую.       — И ещё. Ты не будешь дурить голову Мунакате.       Я закатываю глаза.       — Сакакура, ну, может уже…       — Он плакал на твоей свадьбе. На твоей, Юкизоме. И не от счастья. А зная тебя, — скалится, — ты можешь решить, что он отличный вариант.       — За кого ты меня принимаешь?!       — За человека, который знает себе цену. И я не хочу, чтобы он обманывался надеждами, что однажды у вас с ним что-то будет.       — Он взрослый человек!       — А ты — женщина, которую он любит. Мы друг друга услышали?       Скрепя сердце, соглашаюсь. Если той силе, которая вопреки всего оставила меня в живых, я зачем-то понадобилась — я попробую. Аой говорит, что все мы заслуживаем свои шансы.       Но где-то внутри меня всё сжимается от предчувствия новой беды.       Каэде молчит. Хочется закурить. Хочется снова ощутить горечь между губ вместе с пьянящим дымом. Хочется ощутить что угодно, кроме этой тишины и молчания. И когда Юкизоме молча протягивает сигарету, она почти что благодарит её. Затягивается, едва держась на ногах.       — Оставь себе, — говорит она, когда Каэде хочет протянуть обратно.       Они снова в комнате-цветнике Юкизоме. Она молча подходит к окну — кажется, уже ночь. Щёлкает пальцами — возникает огромная ясная луна, сразу становится светлее. Ещё раз — на письменном столе загораются три свечи в подставке. Она подходит к огню, задирает рукав, подносит руку вплотную к пламени. На губах возникает слабая улыбка, пока Юкизоме любуется, как кожа покрывается язвами.       — Не надо, — говорит Каэде.       — Почему? — её зелёные глаза по-кошачьи щурятся.       Что ей сказать? Что даже если ты сожжёшь руку до кости, твоя боль не уйдёт? Что ей — Каэде — неприятно на это смотреть?       — Потому что я не хочу.       Юкизоме недоумённо моргает. Наконец, её губ касается тёплая улыбка. Рука снова на горле — скребёт.       — Хорошо, Каэде.       У неё ощущение, будто она дважды пережила вчера. Сначала от первого лица, а потом пересмотрела в записи — и стало только хуже. И то, что это случилось с Юкизоме, не доставляет ей удовольствие — всё это неправильно. От начала и до конца. Каэде затягивается сигаретой, позволяя ей осыпаться пеплом. Выкидывает в сторону, даже не пытаясь тушить. Она подходит к Юкизоме и берёт за руку — на ней чернеет ожог — очень похожий на тот, из воспоминаний. Касается его — Юкизоме не морщится. Значит, для неё это на самом деле ерунда?       — Что такое?       — Я не простила тебя за вчера.       Юкизоме склоняет голову набок. Моргает.       — И я не знаю, смогу ли когда-либо простить. Это было… — сжимает место ожога ногтями, — в твоём стиле. Только вот это не моё отчаяние, Юкизоме. Это твоё.       Бровь идёт вверх.       — Это то, что даёт тебе силу. Это источник твоего безумия. Но это не то, что нужно мне.       — Акамацу Каэде задумалась о том, что она хочет?       — Прекрати.       — Прости.       «Акамацу Каэде» режет ухо — оно слишком нарицательное. Каэде ненавидит, буквально хочет вырвать его из Юкизоме с корнями. Сжимает чёрную отметину настолько сильно, насколько может.       Она — Каэде. И никакие другие Каэде не считаются.       — У меня нет того, что есть у тебя. Мне не нравится боль. Я не буду смеяться, когда будут литься реки крови.       Юкизоме кивает.       — Я знаю.       — Я хочу увидеть другую Юкизоме. Я хочу увидеть Юкизоме, которая внутри тебя.       Некоторое время учительница молчит, хмурясь. Наконец кладёт свободную руку на лицо и поворачивает к себе — Каэде не сопротивляется.       — А ты не разочаруешься? Эта Юкизоме… — водит губами, — она слабая. Тебе интересно видеть трусливую нерешительную Юкизоме?       — Та Юкизоме не хотела меня насиловать. Та Юкизоме спела мне колыбельную. И та Юкизоме подарила мне счастливый сон.       — А ещё та Юкизоме, — она морщится, голос идёт вниз — не сможет дать тебе твою прекрасную фантазию о госпоже. Та Юкизоме вообще довольно бесполезная.       — Это ты так думаешь. Я не послала тебя к чёрту, когда появилась Ирума и когда ты сделала херню лишь потому, что знала, что тебе нужны не только мои страдания. Ты говоришь, что ты госпожа куда лучше Кируми? — усмешка. — Кируми всё ещё лучше.       На лбу Юкизоме выступает вена — и теперь Каэде понимает, почему. Это так смешно и просто — Юкизоме всю жизнь пытается быть лучше. Лучше Кируми, лучше Ирумы, лучше Джунко. И постоянно терпит неудачу.       — Но ты действительно не обманула, когда сказала, что можешь воплотить желания, о которых я даже не знаю.       Теперь злость сменяется недоумением.       — Тебе не нужно быть лучше Кируми. Тебе не нужно быть лучше Ирумы. Я хочу видеть рядом не плохую копию людей, которых я знаю. Я хочу видеть рядом с собой тебя — Юкизоме, которая любит цветы. В тебе есть то, что делает тебя тобой — и я хочу видеть больше этого. Не тупую боль и попытки доказать мне, что ты самая крутая доминатрикс из всех, кого я знаю, — глухой смех. — Я хочу видеть живого человека. Такого же, как в твоих воспоминаниях.       — Тот человек уже давным-давно мёртв.       Каэде пожимает плечами.       — Значит, я верну его к жизни.       Юкизоме впадает в ступор: она смотрит на Каэде, часто моргает, и едва-едва дышит.       — И я не считаю, что та Юкизоме слабая. В конце концов, она убила мудака и его стерву. И это было… — её губ касается улыбка. — Горячо.       Каэде осознаёт, что её вкусы как минимум странные. Как максимум — больные. И понимание, которое появляется в глазах Юкизоме — она такая же.       — Если нам ещё раз доведётся познакомиться, — Каэде усмехается, — не трать время на сраные разговоры про литературу. Просто покажи мне ту Юкизоме, которая сожгла этих мудаков. Она мне нравится.       Юкизоме краснеет ещё больше. Оказывается, ключ к её сердцу так прост — она любит ушами. Каэде хочется рассмеяться.       — Ты говоришь, что есть только одна сила, которая может победить богов — отчаяние? — продолжает Каэде. — Может быть. Но если я что и поняла, отчаяние никуда не ведёт. Оно просто пожирает всё, до чего может дотянуться, как огонь. И я знаю — я чувствую — что мне помогло не сломаться не отчаяние. И не пустота.       Юкизоме её слушает — внимательно-внимательно. Она выглядит заинтересованной.       — Твои Каэде были слабыми потому, что пытались бороться с отчаянием силой. Сила не может победить отчаяние.       — А что тогда? Надежда?       Каэде качает головой.       — Люди, которым на тебя не насрать. Люди, которые примут тебя таким, какой ты есть — даже если внутри ты полон дерьма. И которые останутся с тобой до самого конца.       Она думает о новенькой. О Кируми. О ролевом клубе. Даже об Анжи и Шингуджи. О всех тех людях, которые оказались не против, что она была токсичной мразью. Люди, которые принимали её — во всех странностях и при всех недостатках. И которые ради неё готовы свернуть горы.       — Ты слишком долго была одна, — как озарение говорит Каэде. — Ты слишком привыкла, что вокруг тебя нет никого, кроме врагов. И что бы ты ни делала, будет только хуже. Ты пытаешься быть сильнее целого мира, Юкизоме. Только вот знаешь что? — она набирает полную грудь. — Это бесполезно. Человек не может быть сильнее целого мира — мир рано или поздно съест его. Даже если ты сраный бог уровня Джунко.       И именно поэтому она дождётся Ирумы. Она чувствует это, сердцем. Ирума не проиграет не потому, что она сильнее, не потому, что у неё есть это чёртово отчаяние или надежда, на которых повернулись эти из Академии.       Просто у Джунко нет причины выиграть. Не для чего.       А у новенькой она есть.       На глазах Юкизоме выступают слёзы — она попала в самую точку. И в этом их главное отличие — её и Юкизоме. Даже если они прошли через одинаково больной опыт, даже если у них в жизни нет никакого смысла, ничего, кроме пустоты, у Каэде есть что-то, что не даст ей превратиться в монстра и навредить тем, кто ей дорог. И если это можно назвать надеждой — пусть будет надежда. У Юкизоме этого нет. У неё нет ничего, кроме боли.       — Ты говоришь, боль можно выбить только большей болью? — качает головой. — Ну и что, помогло? Помогла она тебе забыть о том, как тебя насиловали, унижали и издевались? Боль не лечит, Юкизоме. Лечит время. И другие люди, готовые протянуть руку.       Юкизоме сглатывает — удивительно видеть её на грани истерики. Однако это та Юкизоме Чиса, которую Каэде не знает и которую хочет узнать поближе, потому что она и есть настоящая.       — Поэтому я не смогу простить тебя за то, что ты сделала. Со мной, с другими, с моими копиями. Но я и не оттолкну тебя. Ты нужна мне, Чиса.       Юкизоме опадает на колени, а после взрывается плачем. Как ребёнок, она завывает. И в её всхлипах Каэде может разобрать «прости меня». Каэде присаживается рядом и кладёт её голову к себе на грудь — Юкизоме вжимается в неё, буквально царапает когтями. Она извиняется, снова и снова, снова и снова, снова и снова. И не то, чтобы Каэде так нужны эти извинения, но если они нужны Чисе — да будет так.       Я медленно прихожу в себя. Мне кажется, я схожу с ума — и впервые за долгое время мне это нравится. Такая Каэде — странно. Как будто я на самом деле всё это время перебивалась контрафактом и теперь впервые попробовала оригинал. Боже, как мне это нравится. Живая, тёплая, рядом со мной. И то, что несколькими минутами ранее меня выворачивало наизнанку, не может сравниться с этим ощущением покоя, когда рядом на самом деле человек, который тебе нужен. Когда рядом со мной моя Каэде.       — И всё-таки я жалкая, да?       — Не жалкая, — доносится от неё тихое. — Уязвимая. Жалкая — это когда ты пытаешься казаться тем, кем не являешься.       Так странно. Каэде, у которой упрямства и готовности стоять до конца больше, чем в любом известном мне существе, говорит, что не надо быть сильной. Что нормально быть слабой.       — Ты говорила однажды про моё предназначение, великую роль, — Каэде усмехается, пока я отстраняюсь от неё. — И что-то про то, что я должна идти своим путём, не пытаясь повторять за кем-либо ещё.       — Было дело, — грустно улыбаюсь. — Я так долго ждала этой слабости, чтобы вонзить в неё когти.       — У тебя тоже есть твоё предназначение, Юкизоме.       — У симуляции, порождённой ударом молнии и набором совпавших случайностей? — я опускаю взгляд. — Я даже не эхо настоящей Юкизоме.       — Но она каким-то образом стала частью тебя, — Каэде берёт меня за щеку и гладит, — Тебе тоже пора перестать повторять за другими, Юкизоме. Пора повзрослеть.       Смеюсь. Какая прелестная наглость.       — Ты не станешь лучшей, пытаясь стать копией других людей, даже если ты очень хороша в этом. У тебя есть то, что делает тебя тобой — симуляция ты или реальный человек. Ты настоящая.       Краснею — Каэде, найдя мою слабость, тянет за неё снова и снова. И я не могу ей сопротивляться — потому что это выше меня.       — Если ты звезда — найди свой свет, Юкизоме, а не пытайся светить чужим.       Интересная мысль. Она подсказывает мне ответ:       — А я уже нашла его, Каэде. Ты — моё Солнце. И если мне суждено провести остаток дней, скитаясь в холодной космической вечности, то я хочу провести его, светя твоим отражённым светом. Я — Луна, Каэде, потому что ты — моё Солнце.       Она тяжело вздыхает.       — Почему именно я?       — Потому что ты лучшая. Мне не надо пытаться стать лучшей, потому что рядом со мной будешь ты. И я знаю, что ты будешь лучшей в том, чтобы быть лучшей для меня.       Лица Каэде касается румянец — не тебе одной меня смущать, мерзавка.       — Хватит льстить.       — Но это правда, — я беру её руку и сжимаю в ладони. — Ты думаешь, я смогла бы сойти с ума ради кого угодно? Нет, Каэде, — подаюсь вперёд и касаюсь её носом. Перехожу на шёпот: — Ты умеешь запоминаться. Хочешь ты этого или нет.       Каэде смотрит на меня. Наконец, она улыбается и вместо ответа касается моих губ своими. В этом поцелуе есть всё: и страсть, и нежность, и простое желание быть рядом. Мы наслаждаемся, обе. Мы упиваемся, обе. Мы обе хотим забыть кошмар, который живёт внутри нас, и обе бежим от него. И мне не нужен мой талант, чтобы чувствовать, как Каэде нравится. Её рука скользит ко мне на грудь и сжимает, довольно требовательно. Моя в свою очередь ложится вниз и делает несколько дразнящих па у входа. И так же резко, как начинается, мы отстраняемся. Я стираю с подбородка наползшую нить слюны, слизываю: сладкая.       — У тебя есть твой свет, Юкизоме. И это не боль.       — Не боль? — я поднимаю бровь. — И что же это, о мудрейшая?       — Хороший ученик должен прийти к ответу сам, — фыркает. — Не ты ли мне это часто говорила?       — Акамацу Каэде выучила мои уроки и теперь мне же о них напоминает? — хмыкаю. — Это что-то новое.       Она закатывает глаза.       — Мне заткнуться?       — Да нет, — ноготь упирается Каэде в бедро. — Забавно побыть в роли ученика.       А ещё — приятно сидеть на полу рядом с тем, кто тебе нравится. Каэде усмехается. Затем хмурится и смеряет задумчивым взглядом.       — Юкизоме, я хочу увидеть твой шрам.       — Какой из?       — Который после пожара. Я ни разу его не видела на тебе.       — А, этот, — смеюсь. — Он всегда тебя интересовал больше меня, я даже ревную.       — Издеваешься?       — Нет, просто я хорошо кое-кого знаю. Потому и спрятала. — поворачиваюсь к ней спиной. — А ещё он довольно уродливый и не красит меня.       Стягиваю свитер и лёгким усилием воли заставляю моё клеймо проступить на мне.       — Разрешаю, — говорю быстрее, чем Каэде спрашивает.       Вскоре ощущаю прикосновение, не напрямую — вместе со шрамом вернулась и старая чувствительность. Она трогает рану, а я это понимаю по тому, как проминаются соседние участки кожи — которые живые. Снятый свитер позволяет увидеть и результат моего сражения — след от удара молнии. Каэде изучает и его — большая часть всё равно спереди, поэтому основное внимание достаётся старому шраму. И я её понимаю — он выглядит неестественно.       — И ведь я хорошо помню, как огонь окружил меня и, пока сознание покидало меня, тело терзала симфония боли.       Её пальцы замирают.       — Но как ты тогда выжила?       Мои ногти впиваются в ладонь.       — Джунко, — пауза. Тяжело вздыхаю. — Тогда я не знала, разумеется. Но позже, когда я вошла круг избранных, правда всплыла наружу. Та самая Джунко, которая с Миу-чан. Разумеется, — скалюсь, — как она могла пройти мимо, если для того, чтобы всё стало ещё хуже, достаточно было просто не дать мне умереть. Спасать людей — это же так правильно, это поступок настоящего героя.       Поворачиваю голову на Каэде — она смотрит на мой шрам, но её сознание явно где-то не здесь.       — В литературе и в искусстве есть понятие «бог из машины» — deus ex machina, если на латыни.       Каэде неопределённо пожимает плечами.       — Изначально в античном театре присутствовал бог, который менял сюжет или спасал героев тогда, когда человеческие силы были бессильны. И то, что я выжила — это именно оно. Чудо господне.       — Только вот этот господь — Джунко.       — Ненавижу её, Каэде. Всем своим сердцем.       — Взаимно.       Мы улыбаемся друг другу с пониманием.       — Значит, сценарий твоей жизни написала Джунко?       Я морщусь, думая о Королеве и её питомце. Между ними двумя мне даже сложно сказать, кого из них я ненавижу больше. Они обе меня невероятно злят и бесят. Но, пожалуй, по итогу я бы выбрала Королеву — если она что-то и делает — она делает это с полным осознанием того, какие будут последствия. В отличие от её зверушки.       — Как любит говорить Эношима, жизнь сама напишет самые безумные сценарии. Иногда ей надо просто не мешать.       Каэде кивает.       — Это не считая того, что Миу-чан добавила пару мазков от себя. — улыбаюсь. — Ведь иногда для того, чтобы жизнь пошла под откос, достаточно пары случайно выпавших единиц на костях. Тебе ли не знать?       Некоторое время она молчит, затем на её лице проступает что-то мрачное — поняла. Я натягиваю свитер обратно и наконец поднимаюсь с пола. Потягиваюсь.       — В каком-то смысле то, через что пришлось пройти тебе и твоим копиям — её заслуга, — чешу горло. — Она создала меня, шедевр боли, а я, в свою очередь, понесла этот свет дальше. Иронично, да? — хихикаю. — Она так хотела быть героем и причинять справедливость, но своими действиями создала меня, которая превратила жизни сотен Каэде — включая твою — в ад.       Она молчит, затем резко ухмыляется:       — То есть это мне её поблагодарить за тебя?       Какая она всё-таки неисправимая.       — Я не жалею о нашей встрече, Юкизоме.       Я отворачиваюсь, пытаясь спрятать румянец.       — Миу-чан может быть тем ещё стихийным бедствием, если никто не ограничивает её аппетиты, поверь мне.       Краем глаза вижу решимость на лице Каэде. Я даже могу догадаться, о чём она думает. Наконец она тоже встаёт на ноги.       — Ты и правда невезучая, Юкизоме.       — Очень.       Каэде подходит вплотную. Берёт за руку.        — Покажи мне больше.       — Ты не устала?       Качает головой.       — Я хочу увидеть, почему именно я.       — Как раз скоро к этому перейдём. Буквально через пару десятков страниц…       Пальцы отточенным движением делают щелчок.       Щелчок звучит прежде, чем загорается огонёк пламени. Он манит меня. Он зовёт меня. Я воочию слышу его голос, обещающий тепло. Много тепла. Столько тепла, что в нём можно сгореть дотла.       А я хочу сгореть дотла.       Маленький и слабый, он колышется на конце зажигалки, буквально как живое существо. Такое узвимое и такое кусачее. Мои пальцы сами собой тянутся к нему. Я хочу, хочу, хочу…       — Сенсей!       Я вздрагиваю, рука дёргается. Усилием воли закрываю колпак зажигалки и гашу пламя. Прощай, мой рыже-синий друг.       — Сенсей, прекратите.       Я ощущаю руки на затылке, и это приводит меня в чувство — по всему телу проходит дрожь. Мне холодно, мне очень холодно.       — Сенсей, с вами творится что-то неладное.       — Разве?       Она отбирает зажигалку — та всё ещё выглядит изношенной после того, как её извлекли из-под сгоревшего дома. Удивительно — то немногое, что уцелело от моего бывшего мужа.       — Сенсей, я думаю, вам стоит показаться специалисту.       Она зажигает свет в комнате, я жмурюсь — мне больно от него. На Аой надет нежно-синий свитер с высоким горлом — когда она запускает в него пальцы, на секунду показывается пятно синяка.       И почему-то меня заводит мысль оставить на ней таких больше.       — Чиса, — она оборачивается с серьёзным лицом. — Нам надо поговорить с тобой.       — Да, что-то случилось?       — Я хочу обсудить наши отношения.       Я знала, что рано или поздно этот разговор случится, но я надеялась — я хотела верить — что никогда. Мне становится ещё холоднее, дрожат руки.       — Да, конечно? И что ты хотела обсудить, Аой?       …За почти полтора месяца многое изменилось в моей жизни. Я с наслаждением выкинула обручальное кольцо в токийский залив, начала менять документы, чтобы вернуть себе девичью фамилию, переехала в уютную съёмную квартирку — маленькую, но мою. И я снова с Аой — моей нежной и ласковой розой. Это счастье — моё маленькое счастье после череды бед, неудач и всего того ада, который я прошла.       Вот только между мной, которая рассталась с Аой под давлением похотливой свиньи, и той, какая я есть сейчас, пролегает некоторая разница. И она меня пугает.       Это началось довольно безобидно — я просто порезалась ножом на кухне. Неглубокая рана, но очень кровоточащая… и я обнаружила, что не могу отвести взгляда. Я просто стояла и смотрела, как она собиралась в крупные капли на кончике ногтя прежде чем упасть на разделочную доску. Кап, кап, кап, кап.       Я ощутила запретное желание сделать ещё больнее и добавить крови. В моей голове, как искра или вдохновение, рождалась сцена забрызганной кровью кухни. Да что там кухни — всей квартиры. Всего лишь один порез на артерии, и польётся фонтан. Пришла в себя я только тогда, когда ощутила холодное лезвие на шее. Тогда я просто заклеила пластырем порез и убрала следы крови, а потом закинулась снотворным и уснула — мне было страшно оставаться наедине с собой. Я подумала, что это было секундное помешательство — стресс, пережитый ужас, посттравматический синдром и ещё много чего, на что можно было бы списать этот приступ.       Вот только ничего не закончилось.       Осознание пришло, когда на Аой появился первый синяк — я просто сжала ей кожу, до боли, до слёз. И когда она начала умолять меня прекратить, я испытала сильное возбуждение — какого не было до этого. После этого в наших отношениях довольно быстро появилось насилие. Маленькое, по капле, со взаимного согласия, оно всё больше захватывало меня.       Я хотела боли. Я хотела чувствовать и причинять боль. Она стала моим наркотиком. Обожание? Любовь? Преданность? Нет, больше всего я хотела видеть страх и чувствовать азарт — как тогда, когда свинья и кошка пели по взмаху моей руки. И всё чаще, вглядываясь в глаза Аой, я вижу не сочувствие или любовь — как раньше — но молчаливый ужас. Она боится того, что может ещё прийти мне в голову.       Оно приходит приливами — иногда я всё ещё я, и я ужасаюсь от деяний рук другой себя — которая хочет боли. Как Джекил и Хайд, я постоянно мечусь между разными Чисами, не в силах обрести цельность. Аой всё чаще намекает — умоляет — чтобы я показалась специалисту. И вот теперь этот разговор. Разговор, которого я боюсь больше всего.       — Я больше так не могу, Чиса.       До боли сжимаю руки. Они предательски дрожат.       — С тобой происходит что-то страшное. Иногда мне кажется, что я говорю не с тобой вовсе.       Я осознаю себя, когда впадаю в состояние одержимости демоном — как я это называю. Но даже если это всё ещё я, во мне что-то отключается — правила, мораль и здравый смысл. И вот я уже на полном серьёзе прикидываю, как будет выглядеть Аой, если прямо здесь и сейчас свернуть ей шею. Насколько красивой будет она, когда разложение и синева коснутся её кожи?       И эти желания меня пугают. Я боюсь сама себя.       — Я записалась на приём к психиатру.       Ложь. Меня трясёт от мысли, что он увидит то, что внутри меня, а потом моя жизнь превратится в бесконечное заключение в лечебнице и приём таблеток, от которых я отупею — литература слишком хорошо описывает, чем грозит заключение в сумасшедшем доме. Произвол врачей и жизнь с теми, кто уже никогда не сможет вернуться к нормальному существованию… меня физически выворачивает от одной мысли.       И главное, я знаю, они мне не помогут — это осознание пришло ко мне, когда ощутила дрожь и трепет по всему телу, читая пятьдесят дней Содома Маркиза Де Сада. Бесчеловечная и беспрецедентная книга, состоящая из человеческой мерзости чуть более, чем полностью. И я хочу быть там — среди этих мужчин — и мучить. И пробовать. И наслаждаться. Я читала его и раньше, но не понимала, что может быть интересного в пытках и насилии. Теперь же в моей голове играет музыка, едва нос улавливает знакомый запах.       Можно посадить тигра в клетку, но нельзя заставить забыть лес и волю.       Аой внимательно смотрит на меня, сложив руки на груди. Наконец, медленно качает головой.       — Ты говорила это неделю назад. Я не верю тебе, Чиса.       Опускаю взгляд в пол. Она слишком хорошо меня знает. Унизительно хорошо знает.       — Послушай, Чиса, — присаживается рядом и берёт меня за руку — как раньше. — Я понимаю, что ты очень боишься, но я всё меньше и меньше узнаю ту старую Юкизоме Чису, которую люблю. Мою госпожу.       — Я ведь всё ещё я, — шёпот. — И я всё ещё та самая Чиса, Роза…       Она качает головой.       — Возможно, нам действительно стоит расстаться, Чиса.       — Почему?!       Аой вздрагивает — прозвучало куда резче, чем я хотела.       — Потому что мне страшно, Чиса. Я боюсь, что однажды ты сделаешь что-то, о чём очень сильно пожалеешь.       Шумно сглатываю.       — Обещаю, Роза, я никогда, никогда…       — А чего стоят твои обещания, Чиса? — доносится грустное. — Сегодня ты меня любишь, завтра выкинешь на улицу, послезавтра приползёшь в слезах и будешь умолять вернуться. И я… — она опускает взгляд. — Я боюсь, что однажды я потеряю тебя в своём сердце. Потеряю ту Чису, Супер Флористку, которую так люблю.       Она смеет мне перечить?       Моргаю. Голову сводит от мигрени. Замечаю, что моя рука впивается ногтями в её кожу, сжимая.       — Пожалуйста, не уходи. Делай со мной что угодно, только не уходи, Роза.       — Почему, Чиса?       — Если тебя не станет, то я… я… — сглатываю. — Моя душа окажется в полной кромешной тьме.       Она вздыхает, прежде чем аккуратно вырвать руку из захвата. Поднимается.       — Но если я останусь, то мы обе окажемся там, сенсей.       — Не уходи, прошу…       — Акадзава правильно сказала, когда мы с ней говорили тогда.       Упоминание этой девушки заставляет меня застыть на месте. Чёрная ненависть медленно застилает мне глаза.       — Юкизоме нужна не ты — ей нужно твоё обожание. Ты сама её интересуешь только как приложение к этому обожанию и ни капли больше.       На долгое-долгое мгновение моё сердце замирает без движения. Замирает, чтобы тут же прибавить ходу, разгоняя кровь до состояния жидкого огня.       Она сказала что?..       — И я всё больше вижу, что она права, сенсей. Мне сложно представить, что вы пережили тогда в том пожаре… — вздыхает, — но теперь я понимаю, что продолжать эти отношения было ошибкой. Вы были правы, сенсей, — улыбается. — Мне стоило найти кого-то другого.       — Это всё она, да? — доносится от меня шипение. — Это всё она тебя надоумила, да?! — я поднимаюсь со стула. — Что ещё она тебе про меня наговорила?!       Аой смотрит на меня удивлёнными глазами, а потом пятится. Пятится. Пятится.       — Ты хоть понимаешь, что я ради тебя пережила?!       — Ради… меня?       Моя рука сама собой шарит по столу и находит какой-то предмет — я тут же сжимаю его в руке. Начинаю надвигаться на Аой, скалясь. В груди полыхает пламя гнева и обиды.       — Ты думаешь, я просто так бросила тебя после того, как попыталась уйти от мужа?!       — Сенсей, п-положите на место, пожалуйста.       — А?       — Н-нож. В вашей руке нож…       — И что с того, что у меня нож?! — я взмахиваю им, точно пёрышком.        И правда нож: кухонный, в виде клина, универсальный. Острый — недавно его наточила, сдерживая соблазн испытать на своей же коже.       — Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы ты могла стоять здесь, сейчас?!       Аой мотает головой, спускаясь по ступеньке.       — Сенсей, успокойтесь, пожалуйста, не надо…       — Со мной обращались как с мусорным контейнером. Меня насиловали, били, унижали, — всхлипываю, — они даже сожгли тетрадь — нашу с тобой тетрадь, Аой!       Аой на ощупь шарит замок и кое-как раскрывает его. Тянет за ручку. Я медленно спускаюсь по ступенькам. Одна, две… она выскальзывает наружу, пытается захлопнуть дверь — но я ей не даю, рывком дёрнув на себя.       — Если бы не я, ты была бы сейчас мертва, девочка. Головорезы этой свиньи тебя бы просто прирезали.       — Сенсей, я не понимаю ни слова из того, что вы говорите, успокойтесь и объясните…       — Объяснить что?!       Она продолжает от меня пятиться, босиком. Я не отстаю от неё. На улице недавно прошёл дождь и плитка мокрая — я едва не поскальзываюсь.       — Я отдала ради тебя всё. И это твоя благодарность? И это всё, что я заслужила?!       — Сенсей, вы не в себе, пожалуйста…       — Да, я не в себе! — делаю взмах рукой — как раз той, в которой нож. — Потому что из-за этой богатой сучки ты хочешь оставить меня!       — Всё не так, сенсей…       — Госпожа, а не сенсей! — скалюсь. — Она не заслужила тебя. Ты моя, ты только моя, моя, моя, моя…       — Сенсей, не подходите.       — А то что?       — А то я закричу. Я ухожу от вас не потому, что Акадзава так сказала, а потому, что я так хочу.       — Ложь! Это она тебя, это она…       На самой верхней ступеньке лестницы лужа. Обычная лужа, которая не успела высохнуть, даже не очень глубокая — меньше ногтя глубиной. Но когда Аой наступает в неё, она скользит. Пытаясь удержаться, теряет равновесие и, взвизгнув, кубарем летит вниз. И я словно в замедленной съёмке вижу, как она налетает затылком прямо на ограждение, отскакивает, и, изломанной куклой, катится вниз по ступенькам.       И ещё раньше, чем я вижу это, до меня доносится эхо её эмоций — удивление, страх и… боль. Яркая вспышка, точно неслышимый крик.       И в этот момент меня отпускает.       — Аой? Аой?..       Нож выпадает из моей руки. На негнущихся ногах я подхожу к зловещей лестнице.       — Аой-чан?..       Её глаза смотрят в небо, такие карие, такие живые. За ней по ступеням тянется небольшая нить из крови, собираясь в кровавую лужу под её головой.       Почему-то мне кажется это красивым — ясное тёмно-синее ночное небо, желтоватые огни города, и она, замершая внизу. Образы, звуки, запахи, мои эмоции и ощущения — всё это складывается в странную картину. Очень похожую на то ощущение, как когда передо мной распустился цветок пламени. Красиво. Мне нравится. Я замираю, пытаясь запечатлеть это в груди.       И прежде, чем я вижу, я чувствую, как тухнет огонь чувств Аой. Обессиленная, я падаю на колени.       До уха доносится что-то рычащее. Мне кажется, будто я сижу посреди грохочущей грозы. Злые молнии полыхают на небе, порывы ветра гнут деревья и завывают в щелях. И я — посреди этого бушующего шторма.       — Свидетели вашей ссоры…       Я не виновата. Я не виновата — сколько раз мне надо повторить? Я не виновата — я не хотела, Аой не хотела, так вышло. Рука сжимает зажигалку — она была у неё в кармане. Пальцы сами собой открывают крышку и зажигают маленький огонёк.       — Юкизоме, ты меня слушаешь?       Он пытается мне что-то объяснить: что-то касательно того, что мне лучше признаться в содеянном, тогда он сможет снизить мне срок, что-то насчёт того, что, возможно, мне стоит обследоваться у специалиста, может, получится списать на убийство в состоянии аффекта…       Но я не виновата.       …не совсем, конечно. Я виновата: я позволила Аой увидеть мою жалкую сторону, прокажённую слабостью. И, как и говорила драная кошка, она никому не нужна. На удивление, я ощущаю себя невероятно цельной. Спокойной. Точно бы пролитая кровь остудила мне голову и привела в чувство.       — Сигарету, — говорю я прежде, чем он пытается забрать зажигалку.       — Ты ж вроде не куришь?       — Всё меняется.       Я не хочу курить, только любоваться этим огоньком, как можно дольше. Однако когда лёгкие наполняются ядовитым дымом, я чувствую лёгкость. Удивительную лёгкость и ясность мышления. И я наконец смотрю на Сакакуру. Он, решив, что добился от меня внимания, продолжил вещать. Что-то очень умное, что-то очень правильное — на ум приходит сравнение с собачьим лаем. Да и сам Сакакура — почему-то я вижу его маленьким пушистым пуделем, который глухим рыком и тявканьем пытается казаться больше, чем он есть на самом деле.       Акадзава заплатит. Она проникла в мою Аой, заразила её идеями, и по итогу она умерла. Акадзава видится мне чем-то колючим и неприятным — цветком чертополоха, который скалится шипами навстречу миру. «Никто не тронет меня безнаказанно»? Это мы ещё посмотрим, Чертополох. Твои шипы пронзили меня в Розе — в моей домашней хорошей Розе, у которой отродясь их не было. Я превращу твою жизнь в ад — и твои деньги, связи и твой папа тебе не помогут. Я вижу это — как никогда чётко. Шаг за шагом, день за днём, я подберусь к тебе и тогда…       — Юкизоме, не увлекайся. Хотя не то что бы мне было дело.       Я моргаю, когда вижу в глазах Сакакуры удивление. Во рту отдаёт неприятным горьким вкусом, что-то жжётся. Я смотрю на окурок в своей руке. Я только что затушила сигарету об язык?       — Я не виновна.       — Юкизоме, повторю, я один раз пошёл тебе навстречу, но сейчас все улики…       Какой он жалкий. Такой большой и такой маленький.       — Если ты мне не поможешь, я похороню тебя, себя и Мунакату.       — Поэтому… что?       Вытаскиваю из пачки новую сигарету — оказывается, я сижу за столом в полицейском участке и курю. Отвратительно — как и мне.       — Ты можешь посадить меня, Сакакура. Но тогда твоя ориентация станет достоянием общественности.       — Ты… ты охренела, Юкизоме?! — подскакивает и нависает надо мной. — Вздумала мне угрожать?!       — О, и даже больше, — ухмыляюсь с сигаретой в зубах. — Я расскажу всем про вашу нежную-нежную запретную любовь. Надо ли говорить, что чья-то карьера разлетится как карточный домик? И да, Сакакура, — пускаю дым. — Ты можешь меня посадить прямо сейчас, в одиночную камеру. Но твой секрет всё равно станет всем известен. У меня есть, назовём это так, гарантия.       Вены опасно вздуваются на его лице, играя челюстью он склоняется надо мной — точно тигр, который рычит перед нападением.       — Проверим, Чиса?       — Проверяй. Если хватит яиц.       Его трясёт. Я улыбаюсь — у меня нет никакой гарантии — откуда? И он это понимает — головой. Вот только семя сомнения уже внутри: если есть хотя бы малейший шанс, что мой очевидный блеф окажется правдой… Он не может этого допустить: Сакакура сделает всё, чтобы защитить честь, особенно своего возлюбленного. Мой талант видит все метания его мелкой души насквозь.       — Будет весело потерять всё, ради чего ты старался всю жизнь и шёл на мыслимые и немыслимые жертвы?       Отчаяние. Сакакура обессиленно садится на свой стул. Он ничего не говорит, но по глазам я вижу ненависть. Он хочет мне отомстить, но не может, даже с его положением и властью — если не готов к последствиям. А он не готов. Сакакура — трус, иначе бы уже давно признался в чувствах.       — В твоих интересах помогать мне, Сакакура-кун.       — Убийца.       Это слово мне не нравится — оно слишком просто и плоско передаёт меня как человека. Я не убийца — и никогда не была ей. Я… эстет.       — Художник, Сакакура. Я художница. А люди — мои холсты.       Я говорю эту фразу случайно, почти не думая. Но едва я её произношу, ощущаю нечто потустороннее — словно бы эти слова — что-то, что останется со мной навсегда, как клятва.       — Нет, пожалуйста, хватит…       Свист, переходящий в хлёсткий удар. Визг.       Я улыбаюсь. Адреналин знакомо бурлит по венам, страх, разлитый в воздухе, пьянит крепче алкоголя. Брюнетка, голая, зарёванная, пытается забиться в угол. Звенят наручники и цепь, которая тянется к стене. Азарт — приятно вновь ощутить себя хищником, загоняющим добычу.       — Я больше не буду, простите, простите…       Каэде хмыкает.       — И тебе это нравится?       — А что, хотела бы оказаться на её месте?       Она с вызовом смотрит на меня.       — Ты думаешь, что-то настолько примитивное меня впечатлит? Особенно после Кируми? — фыркает. — Я думала, ты меня лучше знаешь, Юкизоме.       По глазам вижу, впрочем, что она не против попробовать. Знакомые лиловые искорки провокации. Каэде оглядывается по сторонам.       — Не похоже на твой подвал.       — Тот подвал… — морщусь, — мне пришлось его заслужить. Долгое время приходилось снимать помещения у людей, которые не будут задавать вопросы.       — Азами-чан, ты себя плохо ведёшь, — вторая я снова опускает плеть в ведро с солёной водой. Отряхивает. — И я очень недовольна.       — Пожалуйста, отпустите меня, — хнычет. — За что вы меня так мучаете, сенсей?       Вторую меня перекашивает.       — Роза умерла из-за тебя. И у тебя есть наглость спрашивать меня, за что?!       Я прикрываю глаза.       — Я продержала её в заточении три месяца. Полиция, спецслужбы, якудза — все искали бедную Азами-чан.       Каэде хмурится.       — И как они умудрились её не найти, если так активно искали?       — Деньги, связи, Сакакура, — прикрываю глаза. — Несколько раз я была на грани того, чтобы попасться. Но… — пожимаю плечами. — Наверное, даже у моей неудачи есть предел.       Над мусорным контейнером вьётся свора мух. Наружу торчит только тонкая женская рука, покрытая язвами, шрамами, гноящимися царапинами и без нескольких ногтей.       — Ты их всегда в конце убиваешь?       Я пожимаю плечами.       — Зависит от обстоятельств, Каэде-чан. Азами я хотела уничтожить. И лишь когда я переломала в ней все шипы и выжгла все намёки на личность, я успокоилась. А потом…       Я иду по коридору. Взгляды собираются на мне — завистливые, восхищённые, самые разные. Я ухмыляюсь про себя — ты была права, Микаэлла. Люди тянутся за силой — и как я могла столько лет этого не замечать?       — Нравится? — говорю я Каэде, которая провожает взглядом вторую меня.       Строгая юбка, блузка, пиджак — казалось бы, это та же я, что и прежде. Однако как я иду, как смотрю на людей, как держу себя…       — Скучно, — наконец произносит Каэде. Переводит на меня насмешливый взгляд. — Думаешь, мне нужно зеркало?       — Похожим людям проще друг друга понять.       Она молчит, затем качает головой.       — Я не хочу вторую Каэде рядом с собой.       Сжимаю её руку и провожу по ней ногтями. Она фыркает:       — Миру достаточно одной Каэде. Мне не нужно напоминание о самой себе.       — Удивишься, но мне тоже.       Картины сменяются как в калейдоскопе — сезоны, коридоры, аудитории, студенты. И вместе с ними — я и мои цветы. Я никогда не была слишком кровожадной и, памятуя о необходимости соблюдать осторожность, делала перерывы — чтобы волнение успело остыть после нового цветка в моём саду удовольствий.       Их успело смениться трое после Азами — Гиацинт, Нарцисс и Орхидея — последняя трагически покончила с собой, когда осознала, что таких как она у меня было много. Она слишком хотела быть самой особенной — за что и расплатилась. Мой новый цветок — Фиалка — Сумире. Бывшая хулиганка и байкерша — меня даже восхитило, сколько наколок на её теле. Однако стоило немного надавить, как за маской неформалки показалось нежное и даже робкое создание с ёжиком острых рыжих волос, которое бесилось с моего цветочного прозвища. Она как раз сидит и массирует мне ноги, пока я, зевая и борясь со скукой, попиваю красное вино. Сегодня пытки в планы не входят, и мы приятно проводим воскресенье в лав-отеле — мне иногда кажется, что я в них бываю чаще, чем дома.       Наше уединение нарушает настойчивый стук в дверь. Мы с Сумире переглядываемся. Я оплатила всё на день вперёд и просила нас не беспокоить. Кто бы это мог быть? Стук повторяется. Я глазами приказываю ей одеться, сама же поднимаюсь и накидываю щёлковый халат. Кто бы это ни был, он посмел испортить мне мой законный выходной с моим цветком.       — Да?       — Обслуживающий персонал!       Доносится сладкое чириканье — меня перекашивает от этих интонаций. Они слишком напоминают мне о человеке, которого я вычеркнула из своей жизни. Резко дёргаю дверь на себя.       — Что вам надо? — говорю мрачно.       Снаружи стоят двое: блондинка с двумя длинными хвостиками и брюнетка с веснушками. Они выглядят слишком молодо для персонала лав-отеля, да и одеты… блондинка в меховом полушубке улыбается.       — А ты у нас Юкизоме Чиса, да?       — Кто вы такие?       — Не надо быть такой холодной.       Я собираюсь захлопнуть дверь.       — Вот никто не ценит моей доброты, да, Муку?       И замираю, когда замечаю красный лазерный луч — брюнетка мгновенно выхватила пистолет.       — Ну что, поговорим, или пулю в лоб?       — Что вам надо? Кто вы?       Внутри сама собой сжимается пружина. Я слишком долго привыкла быть в положении силы, но хорошо помню, что значит чувствовать себя беспомощной. Старые инстинкты сами собой пробуждаются.       — Пусти за порог, Чиса-чан.       Я, с поднятыми руками, делаю шаг назад. Эти двое быстро проникают внутрь и закрывают дверь — блондинка. Брюнетка продолжает держать меня на мушке.       — Сенсей, что у вас тут…       Сумире замирает. Блондинка хихикает.       — Приятно познакомиться, Чиса-чан, и кто ты там, животное.       Лицо Сумире багровеет. Она скашивает на меня взгляд. Я легонько качаю головой — я тут не причём.       — Я ожидала чего-то менее ванильного от тебя, Чиса-чан, — блондинка оглядывается по сторонам. — Ну, типа, как у тебя обычно. Кровь, кишки, отрезанные конечности.       — Кто ты.       — А, забыла представиться! — расплывается в сахарной улыбке и шутливо кланяется. — Эношима Джунко, а вот это с пистолетом — Муку, моя ненавистная сестрёнка. Та ещё уродина, ну скажи? — прикладывает руку к лицу, будто секретничает. — Солдатня без юмора и чувства прекрасного. Так что не советую выделываться — пристрелит быстрее, чем чихнёте.       Эношима Джунко? Моргаю. Я что-то о ней слышала — кажется, она модель? Не особо ей интересовалась, кроме того, что она будущая ученица Академии. Ей пятнадцать или шестнадцать?       — И что целой Эношиме Джунко нужно от меня?       — Вот это наш разговор!       Она, не разуваясь, проходит внутрь и плюхается на кровать.       — Не, ну вкус у тебя есть, сойдёмся.       Я с поднятыми руками подхожу к ней. Она скашивает взгляд на брюнетку.       — Муку, убери бяку, народ стремается, — скидывает туфли и забирается с ногами. — И да, не советую злить мою псинку. На всякий случай.       У меня слегка отлегает от сердца, когда пистолет исчезает где-то под пальто сестры этой Эношимы.       — Короче, я хочу, чтоб ты на меня работала. Возражения не принимаются, если чё.       Моргаю. Я? На неё? Осторожно выпускаю свой талант наружу — я немного научилась им пользоваться. В частности, регулировать силу чувствительности — не сложнее, чем крутить громкость приёмника. И в этот момент я замираю.       Если Сумире, очевидно боится, растеряна, злится, то вот эти двое… Эмоции Муку напоминают мне голос человека, который говорит за стеклом — они вроде есть, их много, но они настолько приглушены, словно неразборчивое бормотание. Обычно такое бывает у тех, кого довели до последней стадии слома, когда не остаётся даже намёка на личность.       Эношима же напротив — мне кажется, у меня сейчас вытекут глаза, а из ушей пойдёт кровь. Она слишком яркая, слишком громкая, слишком… мне кажется, будто я стою посреди эпицентра ядерного взрыва. И он меняется так быстро, что я не могу уследить за тем, что происходит внутри.       Почувствовав слабость, я падаю на колени. Что… что она такое?       — О, смотрю, ты поняла, с кем имеешь дело?       — Что ты?..       Солнце меняется. Свет гаснет — вместо него я ощущаю космический холод — ненависть. Столько ненависти, что, кажется, если её выпустить наружу, то весь мир застынет, став куском льда. Даже я, хоть и ненавижу людей, близко не стояла рядом. Это не человек — чудовище, чужой, надевший кожу хомо сапиенса.       — А ты забавная! — хихикает. — Я не ошиблась в тебе, Чиса-чан!       Всё затухает, и я снова сижу в комнате, на полу, покрытая холодным потом.       — Только больше так не делай, ладно? — она наклоняется ко мне. — А то мне придётся тебя убить.       — Сенсей? Что ты с ней!..       Эношима морщится.       — Муку, будет возникать, проломи ей череп.       — Не надо… не трогайте Сумире…       — Тогда пусть не воняет. Плохо выдрессировала её, Чиса-чан, я недовольна.       — Суми-чан, делай, как они говорят.       — Но, сенсей!       — Пожалуйста.       Вскоре я выясняю, что Эношима собирает кружок по интересам — какое-то тайное общество, которое, как она сказала, должно потрясти Японию и мир — она говорит быстро, постоянно перескакивая с одного на другое, с другого на третье, а я всё ещё пытаюсь прийти в себя после прикосновения к её эмоциям.       Глоток вина приводит меня в чувство. Эношима говорит много, но меня это всё не интересует — я никогда не хотела изменить мир и уж тем более «Устроить Величайшее, Ужаснейшее, Самое Трагическое Событие в Истории Человечества!». И почему-то я верю, что она может — у человека нормального не может быть такой эмоциональный фон — я будто попыталась воспринять Азатота из мифологии Лавкрафта — великого космического безумца.       — Я не собираюсь в этом участвовать.       Она не выглядит удивлённой, ни капли.       — Точно-точно? Ты же понимаешь, что я не отпущу тебя просто так после всего, что между нами было?       — Почему именно я? — наконец говорю я то, что меня волнует с самого начала. — Зачем вам нужна скромная преподавательница литературы?       — Наверное, потому, что эта преподавательница, — она начинает загибать пальцы, — похитила и пытала дочку Акадзавы, а вся Япония не могла её найти? Наверное, потому, что кое-кто вот уже три года ухитряется не попадаться, хотя всем очевидно, что не могут ученицы Тодая исчезать просто так? Или, может быть, потому, что у кое-кого есть связи в правительстве? Имя Мунакаты вам ничего не говорит? — последняя часть звучит так, будто она кого-то передразнивает.       Эта ненормальная подготовилась. Она знает чертовски много — и я осознаю, что если она захочет, она сможет меня уничтожить. И не только физически.       — Чиса-чан, для тебя, может быть, это открытие, но вообще-то тебя хорошо знают в определённых кругах.       — И что же обо мне такого говорят?       — Тебя называют королевой боли — немного эджово, кстати. Сама выбирала?       — Допустим.       Эношима кивает.       — Видишь ли, в этом мире может быть только одна королева. Боли, отчаяния — неважно чего. А королю нужна свита. Вот и ты, Чиса — неужели тебе интересно до самой старости совращать студенток? Невелика честь.       — Может быть вам покажется это странным, — скалюсь, — но я человек искусства. И то, чем я занимаюсь — вам, простым смертным, не понять.       Эношима показательно широко зевает.       — Вы в своём Тодае все такие повёрнутые?       Оскаливаюсь.       — Нет, ну серьёзно. Искусство? Это, — кивает на Сумире. — Поставить человека на колени и заставить его тявкать? Чиса-чан, я думала, ты умнее, — качает головой. — А ты всего лишь поехавшая садистка, которая придумала себе красивое оправдание, чтобы не испытывать мук совести. Суми-чан, — косится на неё. — Если что, все её прошлые цветочки закончили в мусорке. И тебя ждёт то же самое.       Унижение. Я успела забыть, что это такое, но она — эта блондинка с манерами Микаэллы — напоминает мне, почему я занимаюсь тем, чем занимаюсь. В груди разливается ненависть. Я поднимаюсь на ноги, тяжело дыша. Лёгкие горят.       — Да, я садистка, Эношима-сан, но это моя философия, которую вам не понять.       — Философия? — поднимает бровь. — Почему же, расскажи, мне интересно!       — Все преобразования в человеческой души осуществляет боль. Боль, — сжимаю пальцы, — это то, что может освободить нас от оков разума и мироздания. И я, скромный адепт этого культа, — наклоняюсь к Эношиме, — открываю слепцам истину.       Она некоторое время молчит, с самым серьёзным видом обдумывая сказанное.       — И что такое — эта твоя боль?       — Боль — это первородный элемент.       Сумире закатывает глаза — я уже не первый раз пытаюсь ей растолковать свою философию — которой, признаться по правде, горжусь.       — Едва человек приходит в мир, его тело пронзает боль. Эта боль — его первый крик — начало жизни. Боль заставляет нас осознавать себя, наши границы, что хорошо, что плохо. Боль — доказательство того, что мы живём. И поэтому боль прекрасна — она как музыка, у которой много оттенков…       — Отчаяние.       — Что? — моргаю.       — То, о чём ты говоришь — это отчаяние.       Отчаяние? Я пробую это слово на вкус, как незнакомое блюдо. Моя боль — отчаяние? Мотаю головой — отчаяние и боль могут идти рука об руку, но я не чувствую, что они похожи. Отчаяние пожирает человека, оставляя взамен пустой труп. Боль же… отчаяние заставляет забыть о боли, но боль заставляет нас жить.       — Забавно, — доносится от Эношимы. — А мы куда лучше друг друга понимаем, чем я думала. Но скажи, Чиса, — она сцепляет пальцы в замок. Её синие глаза, словно рентгеновские лучи, устремляются мне в душу. — Если ты так любишь боль, если ты, как ты говоришь, художник, то разве тебе не хочется жить в мире, который целиком и полностью залит болью? — склоняет голову набок. — Разве тебе не хочется жить там, где твоё призвание не будет никем осуждаться и тебе не придётся скрываться?       Я думала об этом — я много думала об этом. И да — я бы хотела там, в этом прекрасном мире. Но именно поэтому…       — Нет, — выдыхаю. — Если я и достигну такого мира, то только своими руками — без чьей-либо помощи.       — Гордая, значит, — Эношима кивает. — Что ж, тогда я предлагаю пари.       — Пари?       — Да, пари. Видишь ли, — качает головой, — будет несолидно, если я просто свалю после того, как рассказала тебе свои влажные фантазии. Да и потом, — хмыкает, — ты меня заинтересовала. А люди, которые меня заинтересовали, не имеют права говорить мне «нет» без последствий.       — Как иронично, Эношима-сан, — оскал. — Я тоже не люблю, когда мне отказывают.       — Поэтому разрешим наши разногласия в споре. Если выиграешь — оставлю тебя в покое с твоими грядками. А вот если нет…       — Какие условия?       — Очень просто, Чиса-чан. Ты, я, отчаяние, — она прыжком оказывается на ногах и начинает возиться с туфлями. — Мы устроим соревнование — чья философия сильнее. И кто сломает больше народу — ты, королева боли, или я — Абсолютное Отчаяние.       — Что за глупость.       — Боишься проиграть? — распрямляется.       — С чего бы?       — Ну как же. Ты так гордишься собой, своими способностями, тем, что ты как никто знаешь человеческую душу, — качает головой. — Ну и ещё тем, как довести до отчаяния — то есть до боли, как ты говоришь. Ну вот и проверим, — зловеще улыбается, — кто из нас настоящая королева боли. Или ты боишься? А?       Это провокация. Глупая, почти что детская, но она задевает самые сильные струны в моей душе. Ей едва пятнадцать лет против моих — даже будь она палачом уровня Академии, я её лучше. И опытнее. И умнее.       — Легко.       — Но если ты проиграешь — будешь работать на меня.       Она поднимает мизинец.       — И поверь, ты у меня реально сожрёшь тысячу игл, если дашь заднюю.       — Юкизоме Чиса обещаний не нарушает.       Мы скрепляем мизинцы.       — Ну тогда покажи мне, чего ты стоишь, Чиса.       — И ты позволила себя так очевидно спровоцировать? — доносится от Каэде. — Позволила спровоцировать себя Джунко?       Смотрю в пол, вновь вспоминая позор.       — Когда тебе даётся всё слишком легко, Каэде, это почти то же самое, как когда тебе не даётся ничего. Я… — сглатываю. — Я не смогла стать флористом. Я провалилась как преподаватель, как жена, как человек. И боль — мой огонь, который заставлял меня жить. Тебе ведь знакомо это, правда? — беру её руку и сжимаю. — Когда всё вокруг одинаково безразлично, и только яркие эмоции на секунду превращают серый мир во что-то красочное. Просто меня к этому привела череда неудач.       Она ничего не отвечает, но каким-то образом я чувствую её согласие.       — Дарить боль — то немногое, ради чего я продолжала открывать глаза каждый день. И когда она вот так просто назвала смысл моей жизни и моё искусство садизмом… Я не смогла отказать этому вызову.       — Что было дальше?       — Я проиграла. Она разгромила меня, точно это не она, а я была маленьким неразумным ребёнком, который вздумал тягаться со взрослым.       Я ощущаю, как мне в голову упирается нога. Смех.       — Знай своё место, Юкизоме. Здесь есть только одна королева — я. Лижи мне пятки.       Сглатываю.       — Давай, ты же такая крутая, ты же хвасталась, что тебе не составит труда меня одолеть. Время отвечать за свои слова, Чиса-чан.       Я отворачиваюсь.       — После этого я стала членом её подполья. Ничего особенного — такой же частный клуб по интересам, как и любые другие. Просто иногда мы убивали людей. И не только.       Каэде ничего не говорит.       — Взамен Эношима позволила мне пользоваться своими связями в личных интересах. Вот мы и подошли наконец ко дню нашей встречи.       Каэде оборачивается.       — Твоей и моей, Каэде.       Ухмыляется.       — Я уже думала, этого никогда не случится.       Вместо ответа я щёлкаю пальцами.