The Moon

You got the world on its knees You're taking all that you please You want more (you want more) But you'll get nothing from me You're like the burden we bear You're all the hate that we share You want more (you want more) But you'll get nothing from me We're enemies Enemies

      Я щурюсь, стоя возле широкого окна. Май, близится лето — наконец-то можно будет насладиться тёплыми деньками. Яркое голубое небо, серые дома многоэтажек… Я провожу ногтями по черепу, огибая пустые глазницы. Он лежит на подоконнике, вместе со мной любуясь светом солнца.       — Забавно, Мамору, не находишь?       Череп молчит — всего лишь дешёвый пластик — принадлежавший моему мужу уже давно стал золой — а я бы не отказалась. Беру левой рукой чашку с мятным чаем и делаю глоток, до дна. С наслаждением выдыхаю и отставляю в сторону.       — Ты столько говорил, что женщине не светит повышение, что мой предел — жить от зарплаты до зарплаты. А смотри, — ногти резко вонзаются в глаза. — У меня есть мой кабинет, моё имя известно, и со мной приходится считаться даже ректору. Неплохо для слабой ничтожной женщины, да, Мамору? — разворачиваю череп к себе. — Что ты на это скажешь, свинья?       Потягиваюсь, а после достаю зеркальце и ещё раз проверяю причёску и макияж. Подкрашиваю губы бесцветной помадой с блеском. Мой взгляд случайно скашивается на рабочий стол — там как раз лежит раскрытая утренняя газета. На первой полосе — что-то отдалённо напоминающее человека.       ЧУДОВИЩНАЯ ТРАГЕДИЯ: ТОДАЙ, ЦВЕТЫ, СУИЦИД?!       Некоторые люди категорически не умеют понимать слово «нет» — Лилия из таких — красивая и скучная. Даже ломать её было не интересно — несколько раз сыграть симфонию боли, и вот она уже хнычет у моих ног, готовая на всё. Пара пряников для контраста — и она уже безответно влюблена, думая, что я единственный бог. Хотя очень красивая — этого у неё не отнять. Не каждый день в моём саду распускаются столь прекрасные цветы. Однако она надоела — во мне уже давно не взрываются фейерверки, когда на меня смотрят с абсолютным обожанием — я выросла из него, осознав свою цену. И потому Лилия — законченная картина.       — А им надлежит покоиться в вечности, Лилия.       Хотя подарок на день рождения я оценила — сброситься с многоэтажки, сжимая в руках лилию? Что ж, хоть что-то хорошее я привила этой влюблённой дуре. Сакакура уже даже не рычит — просто молча делает то же, что и всегда, тихо желая мне сдохнуть.       Но если я хочу стать лучше и вырвать свободу из лап Суки, я должна постараться. А значит, будут новые цветы и картины. Мне нужен шедевр — я устала рисовать одинаково второсортные натюрморты. Я хочу трагедию — великую, как последний день Помпеи.       Надо идти на занятие, но так лень. Первый курс, Байрон — байронический герой, вернее. Всё одинаково и скучно — а я всё чаще голодна. Точно Дракула, свивший себе гнездо тьмы посреди Тодая, который охотится на невинных (и не очень) девушек. Вот только мне не грозит Ван Хельсинг — даже закон вынужден служить мне. И только одно утолит меня — боль.       Напоследок ещё раз смотрюсь в зеркальце. Галстук слишком строго повис на шее — слегка ослабляю его. Поворачиваю в дверном замке ключ.       Череп всё так же одиноко продолжает лежать на подоконнике, озарённый солнцем.       Цепкие глаза медленно обводят аудиторию. Я не пытаюсь найти что-то конкретное — просто часть спектакля, который я играю для множества зрителей — строгая, но справедливая, добрая, но не прощающая ошибок. Приветствую группу — что-то очень формальное и милое, язык работает совершенно отдельно от мозга. Я — актёр, кафедра — моя сцена. А значит, пора дать представление. Мой дух парит над разумом — слова льются широкой рекой. Множество девушек — как и обычно на этом направлении. Я привычно распахиваю двери таланта — как бы я не ненавидела его, он удобен, особенно в поиске новых цветов для моего садика — мусор отсеивается сразу. Первый курс, свежее мясо. Вообще-то Байрон не проходится так рано, но это вольность, на которую закрывают глаза.       Восхищение, зависть, интерес, скука — мой дух безмолвно проносится по аудитории, заглядывая в душу каждому из студентов. Меня обсуждают — не новость. Мы уже встречались, и не раз, и я знаю, кто по мне сохнет. И в тот момент, когда я уже решаю, что никого интересного здесь нет и не будет, я обнаруживаю аномалию — выжженное поле посреди пышущей жизнью долины. Кусочек космической пустоты и вакуума на нашей грешной земле. От удивления меня выбивает из лекции — я замолкаю посреди фразы. Студенты переглядываются, пока я прихожу в себя. М-м, я говорила про личность Байрона, кажется?       Улыбаюсь, пряча заминку.       — Что ж, уместно вспомнить что-то нибудь из его творчества, не находите? — прочищаю горло. — No! for thou never canst be mine…       Я снова настраиваю радио. Где ты, где, где ты, запах гари?.. Но ощущение не удаётся поймать во второй раз — то ли его спугнули, то ли я сбилась со следа. Что это было?.. Краем глаза замечаю алую макушку и высокомерно задранный подбородок — какая-то местная знаменитость, метит в отличницы и пока даже справляется. Из того, что я про неё слышала — берёт от жизни всё и не стесняется.       Наконец лекция заканчивается, и я, так и не найдя источник пустоты, разочарованно присаживаюсь за кафедрой и достаю тетрадь, начинаю выводить карандашом снежинку. Почти как цветы: каждая — маленький шедевр природы, уникальный, неповторимый. И как каждая из них одинаково легко тает…       До уха доносится что-то звонкое и бойкое — какое-то назойливое жужжание. Я лениво поднимаю взгляд и натыкаюсь на ярко-лиловые глаза и знакомые красные волосы.       — Потрясающая лекция, Юкизоме-сенсей, — улыбается она, сгибаясь в поклоне. — Жаль, что у нас не распространён формат дебатов — мне кажется, такие темы нужно обсуждать. Я доверяю вашим знаниям, конечно, — ещё раз кланяется.       Как там её?..       — И правда жаль, я бы не отказалась послушать дебаты… — улыбаюсь в ответ. — Простите, а как вас зовут? У меня плохая память на имена.       В моей жизни слишком много посторонних и случайных, чтобы запоминать каждого из них — эту честь ещё надо заслужить. Люди слишком одинаковы, чтобы выделять каждого из них.       — Акамацу Каэде.       В её голосе слышно вызов — «Вы ещё запомните меня, сенсей». Карандаш сам собой замирает. Эта девка бросает вызов? Мне? Юкизоме Чисе? Какая восхитительная наглость. Я удостаиваю её более пристального взгляда. Чувствую себя сытой кошкой, у которой перед носом высунулась особо смелая мышка. Вот и думаю: придушить её или пусть бегает? Даю маленький намёк, чтобы отстала:       — Акамацу-кун, значит? Красивое имя. Польщена, что вы так высоко оценили мой скромный труд. Но alas — лично я считаю, что было невероятно скучно. Без оглушительных аплодисментов.       Как когда Сука выбила мозги из револьвера одному из несогласных — думала, что оглохну.       — Прибедняетесь, сенсей. Я бы не назвала эту лекцию ужасной, мне было крайне интересно. Расскажите побольше об этих ваших демонах в человеческом обличье.       Взгляд Акамацу скашивается куда-то вбок — кажется, там её подруга, которая, стоя в коридоре, старательно делает вид, что она тут ни капли не греет уши.       — Вас так заинтересовали байронические герои? — я наношу ещё пару штрихов к снежинке — форма уже почти готова, остаются детали. — Если позволите, это не то, чем стоит восхищаться, — хихикаю. — За такими людьми всегда тянется след — разбитые сердца, сломанные судьбы, измены и множества скандалов. Неужели вам так интересно обсуждать сплетни прошлого?       На лице Акамацу виден огонёк любопытства, который, подозреваю, предназначен мне. Я решаю заглянуть ей в душу — если ей на самом деле интересна моя лекция — я подумаю, чтобы уделить время. Если же она просто хочет мне понравиться… И не таких укорачивали.       — Сплетни? Не думаю, — качает головой. — Если позволите, — задумчивое, — мне показалось, что вы не были полностью откровенны сегодня, сенсей. Знаете, как подчас авторам приходилось опускать многие тяжёлые темы в силу цензуры, смелости и прочих факторов, — улыбается и смущённо чешет затылок. — Будто вам тоже хотелось раскрыть эту тему больше, но не позволило время или рамки учебной программы.       Мне всё равно, какую паутину слов Акамацу сплетает — я отпускаю талант на волю и прикасаюсь им к ней, чтобы снова очутиться на выжженном поле — вблизи оно вызывает трепет даже больший — как живой уголок холодного космоса. Будто передо мной закрытая дверь — я знаю, что за ней что-то есть, но что именно — ни капли.       — Ах, молодость! — притворно вздыхаю, приходя в чувство. — Любопытство сгубило кошку — слышали о таком?       — А я вам не кошка, сенсей.       Хихикаю.       — Впрочем, чему удивляться, что вы проявляете такую любознательность! Как сказал сам Байрон: греши смелей, чтоб каяться потом, без ранговых различий и приличий…  — мурлычу знакомый стих точно мелодию. — Всё испытать спешат и стар и млад: любовь, обжорство, пьянство, маскарад.       Вот только это ложь: я сейчас озадачена и удивлена. Кто она такая? Что она такое? И как бы я не ненавидела свой талант, он полезен — теперь же я столкнулась с человеком, на котором он не работает. Я даже не могу сказать наверняка — врёт ли мне эта Акамацу или нет, хотя я бы сказала, она явно расчётливая. И я готова дать свою голову на отсечение, поэзия её привлекает чуть менее, чем никак.       — Почему нет? — Акамацу улыбается. — Если старшее поколение взращивает в нас скромность, прилежание и усердие, не логично ли стремиться хотя бы издалека познать людей, от которых мы бесконечно далеки? Мы ведь и точные науки изучаем не потому, что в каждом растёт будущий физик или научный лаборант, — мечтательно прищурилась. — К тому же, мне хочется услышать именно ваше мнение, Юкизоме-сенсей. Простите, если лезу не в своё дело, но вам наверняка доводилось сталкиваться с такими людьми или хотя бы их подобием. Вы наверняка обучали многих.       Я откладываю карандаш в сторону и массирую виски. Итак, спокойно, это не конец света — в конце концов, во всём полагаться на талант просто глупо. Однако именно это заставляет меня по-новому взглянуть на неё. Она производит впечатление уверенного человека, знающего себе цену. Одета практично, но со вкусом, отдаёт предпочтение джинсам или брюкам. И вроде та брюнетка в коридоре — её то ли подружка, то ли любовница, то ли у неё уже кто-то есть, а Акамацу просто играется. Для проверки касаюсь своим талантом и её — так и фонит восхищением, завистью и любопытством. Значит, Акамацу действительно уникальная в своём роде — а уникальные цветы — это то, что я люблю.       Уже успела добавить её в свою коллекцию, бесстыжая я?       — Байрон, его личность и увлечения — тот ещё предмет для дискуссии, Акамацу-кун. Он сам, можно сказать, пример своего же типажа. Демон, сводивший женщин с ума, разбивавший их судьбы и сердца. Некоторые исследователи даже говорят, — перехожу на театральный шёпот, — что он увлекался ещё и молоденькими мальчиками.       Не сговариваясь, мы обе отвечаем друг другу ядовитыми улыбками. Акамацу умна и умеет понимать с полуслова — в список положительных качеств. Хмыкает, на мгновение позволяя треснуть своей маске идеальной пай-девочки.       — Знаете, о великих и знаменитых ходит много слухов, — уверенно улыбнулась и развела руками. — Думаю, вы с этим тоже сталкивались, Юкизоме-сенсей. Вы ведь крайне популярны, верно? А правда это или нет, для меня не имеет большого значения. Произведение, несомненно, неразрывно связано с автором, но я в состоянии проанализировать его и не копаясь в чужом нижнем белье.       А ещё Акамацу умеет играть в намёки и тонкие смыслы. Прищуриваюсь.       — Вы настолько не боитесь, что, прикоснувшись к таким людям, — облизываю губы, — можете потерять себя? Рок, висящий над байроническим героем куда сильнее его самого — он может не желать никому зла, но зло неотвратимо следует за ним.       В глазах Акамацу я вижу вызов и презрение.       — Пусть боятся другие.       Она наклоняется вперёд — чуть более нагло, чем может себе позволить простая студентка. Смотрит мне прямо в глаза. Я ощущаю лёгкую дрожь в пальцах.       — Я не верю ни в богов, ни в судьбу, ни в рок. Пусть сначала попробуют доказать мне, что существуют.       Восхитительная наглость. И, даже без таланта, я чувствую: абсолютно искренняя. Качаю головой.       — Знаете, Акамацу-кун, мой вам искренний совет. Не искушать богов, это во-первых. А во-вторых — посмотреть на обезьян в зоопарке и пообщаться с ними вживую tet-a-tete — это две большие разницы. В первом случае они могут показаться сколь угодно смешными, забавными, даже милыми. Но если вы когда-нибудь окажетесь в одной клетке с гориллой… — я прикрываю глаза. — Мне будет вас искренне жаль.       Смех — ей весело, этой высокомерной Акамацу.       — Вы недооцениваете меня, Юкизоме-сенсей. Горилла, как и человек, всего лишь животное. Если к любому человеку можно найти подход, то к животному, полагаю, тоже — неважно, хищник это или безобидная панда. Но, думаю, мне не доведётся проверить эту теорию. А жаль, — играет глазками.       Челюсть сама собой сжимается и я ощущаю металлический вкус крови на языке. Она меня провоцирует, в открытую, и ни капли не боится. Пусть на ней не работает мой талант, но так откровенно смеяться над собой я не позволю никому.       — Если вам так интересно обсудить эту тему, могу пригласить вас на чай. Как вы на это смотрите, Акамацу-кун?       В её глазах я вижу победу. Она косится в коридор — от её подружки отчётливо полыхает изумлением и даже завистью.       — С радостью, сенсей, — Акамацу широко улыбается. — Могу только надеяться, что буду достойным оппонентом для вас в дискуссии.       Встаю с места, разминая пальцы.       — Акамацу-кун, вы много о себе думаете. Я вас всего лишь пригласила на чашечку чая, а вы уже думаете о каких-то дискуссиях, — хихикаю. — Наглости вам не занимать, я так смотрю. Неужели вам так хочется оказаться полностью раздавленной под каблуком вашей сенсей, которая промарширует по вашей же уверенности в себе?       — Попробуйте, сенсей. Думаю о себе я ровно столько, сколько могу себе позволить. Если моих знаний окажется недостаточно, сенсей, я буду рада это признать и работать ещё усерднее. Прошу простить, если это звучит слишком нагло.       У меня дёргается лицо. Выхожу из-за кафедры и встаю напротив — она всё равно на меня смотрит сверху вниз из-за роста, высокая, зараза.       — Очень нагло. Но я понимаю, Акамацу-кун, — кладу руки к себе на грудь. — Вы просто не можете противиться своему горячему желанию поговорить о литературе и настойчиво высказать свою точку зрения. Вынуждена предупредить, что в моём сердце есть только он, — подмигиваю. — Лорд Байрон.       — Я думала, преподавателям не стоит заводить любимчиков, — хихикает Акамацу, — мы ведь не только одного автора проходим. Однако вы правы, таким желаниям невозможно противиться. Особенно, если предлагаете вы, сенсей. Про вас тоже, как и про Байрона, ходят слухи.       Встречаю её взгляд своим.       — Какая интересная вещь эти слухи. Надо бы поинтересоваться, что обо мне такого говорят сейчас. В последний раз, когда я этот вопрос изучала, было что-то про мои предпочтения в студентках, — делаю строгое лицо, — надеюсь, вы понимаете, Акамацу-кун, что отношения между учеником и преподавателем вне учебного процесса совершенно неприемлемы. Тот, кто себе такое позволяет — похотливое животное, не больше.       Акамацу хмыкает, сложив руки на груди.       — Абсолютно и совершенно неприемлемы.       — Хотя сейчас всё так изменилось, что мне порой кажется, что чем больше за человеком тянется скандалов — тем он успешней в жизни. А вы как считаете? — ядовито улыбаюсь.       — Я мало знаю об этих слухах кроме их существования, — кротко улыбается Акамацу. — Это неприлично и глупо. Ваша жизнь — ваше личное дело, как и любого другого человека. Я и не думала намекать на что-то подобное, — серьёзно говорит она, склоняя голову. — И я не скажу, что есть прямая корреляция. Слухи ходят о тех, кто на виду, и не всегда это успешные люди. В вашем случае, разумеется, справедливы оба замечания. Вы ведь бывшая ученица Академии, сенсей? Флорист, если я правильно помню?       Длинные ногти впиваются в ладонь — то немногое, что я полюбила и скопировала за Микаэллой. Напоминание о титуле — самый большой позор, который я несу на своей репутации. Как бы я ни пыталась от него отделаться, напоминание о бесполезной Юкизоме всегда со мной. И главное — я знаю, даже без таланта, с каким высокомерием Акамацу смотрит на меня — простого преподавателя.       — Даже у самых безобидных цветов есть шипы, Акамацу-кун.       В этот момент она нарушает дистанцию между нами — подходит вплотную, едва касается.       — Тогда покажите мне их, сенсей.       Несмотря на весь мой опыт, по моей коже пробегаются мурашки, а дыхание перехватывает — сильно, сильно. Чувствую покалывание между ног.       Но и я не наивная девочка. Высокомерно улыбаясь, мягко обхожу её, ничем не выдавая, что её чары на меня подействовали. Усаживаюсь обратно за кафедру и беру в руку карандаш.       — Заходите ко мне в пять часов, Акамацу-кун. Шестьдесят пятый кабинет на третьем этаже, в самом углу. Буду ждать вас.       С видом истинной королевы (или короля) она покидает аудиторию. Остриё карандаша переламывается, оставляя грязный след на прекрасной снежинке.       Единственное, что меня по-настоящему злит — помимо этой Акамацу — у меня впереди ещё несколько лекций. И опять Байрон. Иногда я ненавижу свою работу.       Ты будешь смеяться, Каэде, но ни в нашу первую, ни вторую, ни даже третью встречу между нами не проскочило никакой особой искры. Ты была просто студенткой — и довольно назойливой, к тому же. Ты карабкалась на вершину рейтинга — по привычке, небрежно, но старательно. Это твоё естественное состояние — быть лучшей. И мне было не до великой тебя — Лилия занимала меня куда больше, а я всегда старалась соблюдать верность одному человеку — до самой его смерти. И даже больше: моё первое ощущение, когда я увидела тебя, было донельзя отчётливым — «Она мне не нравится».       Ты ухитрялась воплощать всё, что я ненавижу: уверенного в себе выскочку, которому всё даётся задаром, красивую, молодую и эффектную девушку, — какой я никогда уже не буду — и просто человека, который всегда ухитряется быть в центре, даже если ему не очень хочется — в сравнении со мной, которая всегда вынуждена стоять со стороны. Таких как ты я ломаю с особым удовольствием. И будь я чуть моложе и злее — ты бы уже в первый день закончила в моём саду грешных цветов. Но шутка судьбы — я была пресыщена властью и вседозволенностью и теперь с куда большей разборчивостью выбирала жертву.       И поэтому когда на тебя упал жребий — я снова открыла тебя. Высокомерная, но эффектная. Назойливая, но едкая и остроумная. Наглая, но горячая. Это не любовь, ничего великого. Обыкновенный голод, который просыпается в хищнике с запахом крови.       Вот только кто на кого охотился на самом деле?

***

      Закатное солнце противно слепит глаза — вся комната равномерно залита рыжим светом. Даже то, что я сижу спиной к окну, не сильно спасает. Даже если закрыть жалюзи. Я и не против — цветы любят солнце. И я, хотя живу в тени, тоже. Карандаш выводит штрихи сам, пока я кошусь на изображение на телефоне — снежинка под микроскопом. Заметила, что со сменой лет меняются и предпочтения — в былые времена я бы рисовала растения. До уха доносится стук в дверь — кто это? Моргаю. Я кого-то жду? А, Акамацу, точно.       — Входите.       Я лениво потягиваюсь, откладываю блокнот, подхожу к шкафу и закапываюсь в нём. Наконец выныриваю оттуда с чашками — одна из них в форме черепа — белый с чёрной глазурью — довольно эффектная. А ещё — пачка лимонных долек — интересно, Акамацу оценит иронию? Навряд ли. Поворачиваюсь, чтобы столкнуться с её заинтересованным взглядом — стоит возле порога и осматривается. Косится на чашку-череп и поднимает бровь.       — Alas, poor Yorick! I knew him well, — хихикаю.       Скепсиса на лице Акамацу становится больше.       — Быть или не быть — вот в чём вопрос? — наугад бросает она.       — Акамацу-кун, — качаю головой. — Это даже неприлично: вы отличница всё-таки! Череп Гамлет держит совсем в другой сцене!       Улыбка на её лице остаётся всё-так же профессионально вежливой.       — Как скажете, сенсей.       — Располагайтесь.       Под её пристальным взглядом завариваю мятный чай — у меня для таких целей в кабинете припрятан термопот. Накрываю нехитрый стол и утопаю в мягком кожаном кресле. Дую, прежде чем сделать глоток и закусить долькой. Кисло, сладко и терпко — то, что надо.       — Сахар?       Акамацу качает головой, к долькам даже не притрагивается — её больше интересует чаша-череп, по которой она проводит пальцами. Затем косится на другой череп — который стоит в углу стола на томике французской поэзии — терпеть не могу французов — самая романтичная нация на свете, да? Мне кажется, их волнуют только революции, социальные проблемы и насилие. Мамору всегда ими зачитывался.       — Интересный у вас вкус, сенсей, — наконец бросает Акамацу. — Не то, что ожидаешь от кого-то навроде вас.       — А что, раз я флорист, я должна заставить всю комнату цветами? — ухмыляюсь. — К сожалению, не все хорошо переносят запах. Да и скучно это — оправдывать чужие ожидания. Не находите?       На её губах появляется понимающая улыбка.       — Верно. Нужно не оправдывать — превосходить.       Смеюсь — какая же ты наглая, невообразимо. Что ж, сама ко мне сунулась.       — Я уже думала, не придёте, — цепляю новую дольку. — Я, конечно, пригласила вас, но мало у кого хватает духа принять моё приглашение. А мне порой так одиноко здесь, — притворно вздыхаю. — Вот вы смелая. Как прошёл день? Не устали?       — Всё отлично, — с уверенной улыбкой отвечает Акамацу, — я не устаю на учёбе. Надеюсь, другие группы не доставили вам проблем, сенсей.       — Попробовали бы они бы доставить, — мрачно хмыкаю. На поднятую бровь ничего не отвечаю, ограничившись улыбкой.       Акамацу снова оглядывается по сторонам, и я почти вижу разочарование в её глазах. Не считая черепов — кабинет как кабинет.       — И чего все так боятся? — в её голосе слышно удивление. — Вы ведь просто зовёте на чай, как я понимаю.       — Люди такие странные, вы не представляете! Подходят, запинаются, краснеют, просят о встрече, потом сами же не приходят. Я же просто приглашаю их на чай. На чай, Акамацу-кун!       По её ухмылке я прекрасно догадываюсь, о каком «чае» она думает.       — Не свидание же. Это ж просто глупо: тут на каждом углу камеры, не дай бог ещё пойдут слухи, — качаю головой. — Иногда чай — это просто чай.       — Просто чай, — понимающе кивает Акамацу. — Согласна с вами: у кого-то слишком бурная фантазия. И много их таких было, — хмыкает, — которые пришли к вам на «чай»?        — Профессиональная тайна, Акамацу-кун.       А ещё — маленькое личное кладбище, о котором бродят легенды.       — А вообще — не считала, признаться по правде. Одни приходят посекретничать, другие хотят совета, третьи ищут моего внимания. Вопрос лишь в том, — прикрываю глаза, — за чем конкретно ко мне пришли вы, Акамацу-кун. Не обижайтесь, но я не вижу вас как человека, которому мог бы искренне нравиться мой предмет. Вы слушаете, внимательно, всегда отвечаете и записываете, но в ваших глазах нет ни капли восхищения. Почему именно это направление, Акамацу-кун? Уверяю вас, всё останется в пределах этой комнаты.       — А что, так заметно?       На её лице виден огонёк интереса.       — Вы хорошо скрываете это, Акамацу-кун, не буду врать. Но, — кладу руку на сердце, — я прекрасно знаю, когда мои слова отзываются вот здесь.       И ты, чёрт возьми, первый человек, с кем это не работает, не считая Суки — но к ней лезть себе дороже.       — Я бы сказала, это не единственный вопрос, сенсей, — в её глазах снова появляется вызов. — Как вы помните, инициатором была не я. И у меня были свои причины согласиться, точно так же и у вас должны быть причины меня пригласить. Я ведь не просила вас о чём-то, верно? — улыбается краем губ. — И да: я терпеть не могу художественную литературу. Честное слово, ваша подача делает её терпимой — я ждала худшего. Мне нужны более практичные вещи.       — Я с самого начала подозревала, — вдумчиво протягиваю, — что вы человек деловой. Есть в вас что-то такое, м, — вожу губами, — приземлённое.       — А это плохо?       — Почему же, — качаю головой, — у каждого свои причины для того или иного выбора. Поведайте ваши.       Она перебирает пальцами по чашке.        — Причины просты, сенсей. Это вызов себе, хотя мне ближе точные науки. Во-вторых, престижный диплом. И в-третьих, — в её лиловых глазах появляется азарт, — я люблю слова, — она подаётся вперёд.       Я склоняю голову набок. Любит слова?       — Мне нравится искусство беседы, нравится добиваться своих целей и узнавать людей метко подобранными фразами.       То есть ты мне в открытую только что призналась, что любишь манипулировать. Я запомню, Акамацу — любопытно, весьма.       — И я хочу научиться именно этому. Всего остального я добьюсь сама. Но для беседы нужно двое, как минимум, верно?       — Какая же вы прямолинейная, Акамацу-кун.       — Чтобы добиться многого, нужно ставить цели, сенсей, — фыркает, — и в этом я как никто другой хороша.       — Скромности вам не занимать.       На её лице видно раздражение.       — Пусть завидуют те, кому не хватает наглости побеждать.       Я поднимаю бровь. Какая же она… сильная. Наглая — да, но сильная. В ней чувствуется воля — стальная, несгибаемая. И мне нравится вызов, который ты мне бросаешь, Акамацу.       — Корона — дерзновенному, скипетр — смельчакам, трон — тому, кто говорит: возьму и не отдам.       А вот теперь на ней торжество.       — Именно так, сенсей. Чьи это стихи?       — Киплинг, хладное железо.       Повисает уютная пауза, пока мы обе наслаждаемся чаем.       — Так что вы ещё хотели обсудить? И да, — массирую виски. — Я согласна на всё, кроме Байрона и поэзии — меня скоро от этого будет тошнить.       Я слышу, как Акамацу давится чаем и кашляет. Чего это она? Да ещё смотрит с таким видом, будто сейчас убьёт. Снова прикасаюсь к ней талантом — пустота. Как будто из пространства вырезали кусочек, и теперь на его месте что-то должно быть, но ничего нет — странное ощущение. Возвращаюсь в реальность — талант меня всегда слегка выбивает.       Она не сводит с меня взгляда, раздумывая. Наконец со стуком ставит чашку на стол.        — Вообще-то есть кое-что, что я хотела бы обсудить.       — Tell me more.       — Не могу сказать, что у меня есть конкретная тема, однако мне интересно послушать о вашем опыте. Не только встречи со скучающими гениями, но и в целом. Вы видели многих людей с разными склонностями и, — запинается, — навыками, поэтому должны хорошо разбираться в людях. Расскажите мне о них.       Сцепляю пальцы вместе. Хм, любопытный запрос, ничего не могу сказать. Она ведь сама такая и спрашивает меня, нет ли других людей навроде неё? Зачем ей это?       — Смотря что вы хотите услышать, Акамацу-кун. Люди, — фыркаю. — Рассказать вам о жизни в Академии? Об интересных встречах? Или же… — поджимаю губы. — Вас больше интересуют девианты, навроде Байрона? Я много кого знаю, с кем-то общаюсь до сих пор. Просто ваш вопрос слишком общий — мне что, пересказать вам всю жизнь? Уточните запрос, пожалуйста.       — Меня интересует не Академия или особо отличившиеся, — Акамацу качает головой, — только сила. Самые выдающиеся люди. Настоящие гении. Мне не нужны те, кто хорош в чём-то одном в ущерб всему остальному. Меня привлекают те, у кого самая высокая сумма характеристик, даже если ни одна из них не доходит до планки гениальной.       Киваю.       — Универсалы, одним словом. Люди эпохи возрождения.       — Если это можно так назвать. Меня всегда интересовало, что происходит в сознании этих людей, как они мыслят, как они пришли к этому. И многое другое.       Меня пробивает на смех, который медленно перерастает в хохот — Акамацу смотрит на меня крайне неодобрительно, но я не могу себя сдержать. Наконец, нахожу в себе силы прекратить.       — Прошу прощения, Акамацу-сан, просто давно я не слышала чего-то настолько забавного и интересного. — цокаю языком. — Только что вы признались, что хотите силы менять мир словами, а теперь говорите, нет ли у меня знакомых гениев.       — И что в этом смешного?       По её лицу я могу сказать, что сейчас она взвешивает, насколько ей интересно продолжить диалог, а не просто развернуться и уйти — не любит, когда над ней смеются?       — Это очень опасное сочетание. Связи и умение ими пользоваться. Зачем вам столько силы, Акамацу-кун? — склоняю голову набок. — Вы хотите устроить мировую революцию?       — Я похожа на революционера? — невинно спрашивает она. — У меня нет великой цели. Я хочу эту силу и связи для себя. Мне нравится жить определённым образом, и я не хочу это как-либо менять. У меня уже есть определённые навыки, — в её глазах тысяча обещаний, — и я лишь хочу отточить их до максимума. А для этого нужен соперник.       — О, так вы хотите кого-то, с кем можно было бы поупражняться в остроумии?       В ответе звенит сталь:       — Не остроумии. Я хочу увидеть кого-то достойного и равного себе. И обладание силой — не что-то новое для меня. Думаю, вы можете понять. Если у вас на самом деле есть, как вы сказали, шипы. Потому что пока я вижу только сотрясание воздуха.       — А вы не судите книгу по первым страницам, Акамацу-кун, — теперь и в моём голосе слышно угрозу. — Некоторые раскрывают свои секреты очень не сразу и не всем.       Напряжение между нами нарастает. Мы обе злимся. Она, потому как думает, что я сейчас просто внаглую трачу её драгоценное время. Я — потому что меня бесит её высокомерие и снисхождение — я всё больше склоняюсь к тому, чтобы прямо здесь и сейчас устроить одной Акамацу исчезновение в моём кабинете. Но надо держаться — спешка до добра не доводит. Эмоции всегда мешают в делах разума.       Акамацу наклоняется вперёд и прищуривается.       — Тогда расскажите мне, сенсей, в чём смысл этой книги. Мне правда интересно понять, как вы смотрите на мир с вашей позиции. Преподавание — искусство созидания. Наверняка у вас особенный неповторимый взгляд на жизнь.       Провоцирует. Весь этот разговор, от начала и до конца — сплошная провокация. Однако я не останусь в долгу, Акамацу-кун — мы с тобой оба участники в этой игре.       — Смысл, говорите? Есть такой смысл. Как не странно, он пересекается с преподаванием. Преподавание, как и образование, Акамацу-кун — было и есть про смерть.       — Да неужто?       Впрочем, несмотря на пренебрежительный тон, я наконец-то снова вижу заинтересованность в её глазах.       — И я могу это объяснить на примере флористики или же литературы. Ваш выбор?       — Флористика. От литературы меня, как и вас, уже тошнит.       Я набираю в лёгкие воздуха, а после начинаю мини-лекцию. Ничто из ниоткуда не берётся — растениям нужна почва, чтобы жить и расти. Но эта почва, земля — откуда в ней что-то есть? Извержения вулканов и много-много-много поколений смертей — массовые вымирания, болезни. Вся история нашей планеты — карнавал, в котором живые меняются с мёртвыми и наоборот.       Чтобы что-то создать, надо что-то разрушить.       — Задумывалась ли ты, почему нас всех так тянет к смерти, к страданиям и нашей же погибели, Акамацу-кун? — кладу пальцы на череп. — Мортидо. Если либидо — тяга к жизни, мортидо — тяга к смерти. И человек вовеки распят посреди этих двух противоположностей — желания продолжить себя, жить вечно и желания сгинуть без следа.       Акамацу не выглядит впечатлённой, но слушает, довольно внимательно. Кивает.       — Именно борьба этих двух начал и приводит к трансформации в душе человека. Аркана Таро — Смерть — означает прежде всего смерть старого в человеке. Алхимическая смерть.       — Сенсей, у нас всё ещё урок флористики? — хмыкает Акамацу.       — Язык образов одинаков. Цветы, если ты не знала, тоже имеют своё сакральное значение, — мои ногти вонзаются в пустые глазницы черепа. — Никому не нужны счастливые истории, Акамацу-кун — потому что из них не может вырасти ничего великого. Боль и страдания — то единственное удобрение, которое нужно человеческой душе.       Ирума остекленевшим взглядом смотрит в шкаф. Возможно, если разбежаться и врезаться в него лбом, что-то из того, о чём говорят эти двое, начнёт иметь хоть какой-то смысл. Вздрагивает, ощутив, как её хлопают по плечу.       — Чиса-чан не меняется, да?       — Долго они ещё? — стонет. — Даже версус филологов был не так плох!       — Умные люди тоже матерятся и сношаются, мой стратегический ядерный бомбардировщик B-29.       — Хватит!       — …именно поэтому между болью и наслаждением нет разницы — ибо и то, и другое — всего лишь иллюзия внутри нашего мозга.       Акамацу хлопает в ладони, когда я наконец перевожу дух.       — Какая прекрасная лекция, — доносится от неё саркастичное. — Долго готовились?       Шумными глотками выпиваю остатки чая — в горле напрочь пересохло. Выдыхаю. Посылаю Акамацу кокетливую улыбку — надо немного смягчить обстановку.       — Ах, оставьте, Акамацу-кун, я же прекрасно вижу, что вы думаете, что ваша старая-старая сенсей тронулась головой. Годы, — с сожалением вздыхаю. — Они всё чаще берут своё.       — Вам же даже ещё тридцати нет, — она поднимает бровь.       Хихикаю.       — Я знаю, что всё ещё неплохо котируюсь на рынке обольщения, но вы же понимаете, как этот мир жесток — завтра придёт молодая, наглая и голодная. Навроде вас — прищуриваюсь. — И всё. Finita la comedia. Ты забыта, отвержена, а все твои поклонники ушли к другой. Это такая трагедия!       — Вам так нужно моё подтверждение, чтобы знать, что вы всё ещё очаровательны, верно? — Акамацу так легко принимает правила игры, будто первым, что она сказала в этой жизни, было «Сегодня едем ко мне». — И странно, что возраст считается чем-то зазорным. Каждый лишний месяц опыта бесценен, и одно это показывает разницу между нами.        — Акамацу-кун, льстите, льстите, — смеюсь. — Мне правда приятно слышать, что я вам нравлюсь и что вас притягивает во мне мой опыт. Но неужели вы так хотите заниматься флористикой или литературой? — складываю ладони под щекой. — Мы вроде сошлись на мысли, что от второго нас обеих тошнит, а от первого… даже не уверена, чему могу научить вас.       На губах Акамацу расцветает дьявольская улыбка. По инерции мышления хочу проверить её эмоции, но одёргиваю себя — вместо этого концентрируюсь на зрении.       — Вы мне только что рассказали целую лекцию про боль, про растения, почву, удобрения. И, если позволите, — прищуривается. — Вы говорили как человек, у которого был определённый личный опыт. Кому же пришлось умереть, чтобы вы передали мне это бесценное знание? — хмыкает она. — И да, если уж вы книга, то я хочу видеть аннотацию, синопсис, а не просто читать, надеясь, что однажды вы меня впечатлите. Потому что иначе я просто найду другую книгу — вам понятна такая аналогия, сенсей?       Я почувствовала приставленный к горлу нож — сглатываю. Какая страшная она, эта Акамацу — у меня ощущение, будто рядом со мной сидит Сука и теперь, вглядываясь своими голубыми глазами, потрошит меня и мою личность на атомы. Они куда более похожи, чем кажется. Откуда только взялась она такая жуткая? Но именно это и будоражит меня. Мне надоели одинаковые глупые бывшие школьницы — а Акамацу выглядит как достойный противник для моего искусства. Невольно облизываю губы.       Она продолжает:       — Касательно же вашей теории, о которой вы говорите с таким возбуждением, — ухмыляется. — Я тоже пришла к тем же выводам. Поэтому мне и интересны сильные люди. — Акамацу опускает глаза на руку, сжимает пальцы в кулак, после поднимает на меня взгляд. — Боль приносит яркие эмоции, но за них приходится платить слишком высокую цену. Я предпочту наслаждение. И в этой жизни невозможно получить его просто так. Необязательно и отбирать, — лукаво улыбается, — ведь силу использовать можно по-разному. Как и власть, статус. Иногда достаточно лёгкого толчка, который выгоден обеим сторонам. В любом случае, я хочу наслаждаться своей жизнью, а для этого мне нужно уметь правильно распоряжаться моим окружением.       Я вновь ощущаю истому. Она восхитительна, эта Акамацу Каэде — настолько же жадная, насколько же умная. Она демон — настоящий демон в человеческой шкуре. Хочет видеть целый мир у своих ног и готова заплатить за это огромную цену — если потребуется. И главное — этот мир ей даже не особо нужен — она хочет его просто так, из жадности. Как ненасытный дракон, который поглотил солнце. Если и есть что искреннее в нашем поединке лжецов и лицемеров — это неуёмная жажда власти вместе с полным осознанием собственной порочности и эгоизма.       И, вглядываясь в её черты лица, я наконец-то вижу его — мой шедевр. Непростой, опасный — как и эта девушка — но столь же величественный. Если сломаю её — смогу сбросить с себя поводок Суки — я это чувствую. Не прошло ни дня, чтобы я не мечтала о той минуте, когда смогу разорвать ей горло голыми руками и засунуть её самомнение туда, где оно родилось. Единственное, что меня пугает — Акамацу слишком на виду. Идеальная дичь — это может оказаться ловушкой. Я допустила слишком много ошибок будучи королевой боли, и чему-то они меня всё-таки научили.       С другой стороны — periculum est in mora — выкладывая на стол такие карты, ты ждёшь того же от оппонента. Вот и она ждёт.       — Я знаю, кого ты ищешь, Акамацу Каэде.       Она заинтересованно склоняет голову набок.       — Возможно, я всего лишь скромная преподавательница, — хмыкаю, — но у меня есть мои козыри в рукаве. Несмотря на то, что я и правда маленький человек.       Поднимаюсь с кресла — Акамацу отвечает тем же.       — И чем же меня может удивить простая преподавательница?       — Умереть пришлось мне, Акамацу-кун.       В воздухе повисает молчание. Она морщит лоб.       — Предположу, что смерть, о которой вы говорите — очень далёкая от действительности метафора, раз уж вы преподаёте литературу, — наконец произносит. — Так что, пожалуйста, объясните. Моё абстрактное мышление недостаточно абстрактно.       Хмыкаю.       — Я умерла. Сдохла. Преставилась. Сыграла в ящик, угодила в рундук Дейви Джонса, встретилась с Всевышним и познала смысл жизни. Became an ex-Yukizome. Что может быть более буквально?       Слышу тяжёлый вздох от Акамацу. Тем временем я ослабляю петлю гаслтука и стягиваю её.       — А, это была такая прелюдия?       — Прелюдия? — играю бровями. — Нет, что вы, это самый настоящий main course.       — Ваши вкусы специфичны даже по моим меркам, сенсей.       Я снимаю жакет, лёгкими движениями расстёгиваю блузку — Акамацу ждёт, не отказывая себе в удовольствии пробежаться оценивающим взглядом по моей фигуре. Наконец, остаюсь в одном лифчике. Вожусь с петлями и убираю со спины волосы.       — И это — моё главное доказательство. Никому не слова, ладно?       Я поворачиваюсь спиной и даю ей возможность полюбоваться моим ожогом. Я не вижу, но слышу, как её дыхание стихло, замерев. Моё клеймо всегда со мной, как бы я его ни ненавидела. Как мой талант. Как моё безумие. Как моя боль.       — И что это? Шрамами легко пугать, но оставить их может не только великий противник, но и детская глупость.       — Вы правы, Акамацу-кун, этот шрам — след моей величайшей глупости, И сейчас, оглядываясь назад, я могу только смеяться над собой, наивной и глупой. Но он же — свидетельство моей величайшей победы. Победы над самой собой.       Наконец, начинаю одеваться обратно. Оборачиваюсь — лицо Акамацу нейтральное, нечитаемое. Разве что чуть более задумчивое, чем прежде. Тем временем солнце, мигнув на прощание, скрылось за крышей многоэтажки. Кабинет погружается в сумрак.       — Я помню сон, столь реальный и ощутимый, помню, как сердце пропустило прощальный удар, а из лёгких вырвался последний вздох. И как моя душа покинула грешное тело и устремилась к свету. Но потом, — прикрываю глаза. — Я здесь. Я снова здесь.       — Невозможно воскреснуть из мёртвых, — задумчивое. — Если вы не Иисус, конечно. И не Лазарь — но тут снова нужен Иисус.       — Вы правы, Акамацу-кун, разумеется.       Не говорить же ей о том, что я прекрасно помню, как горела заживо, задыхаясь от ядовитого дыма? Никто мне не поверит — даже я с годами начинаю думать, что мне просто привиделось. Я не должна была тогда выжить.       — Кто он? — звучит резкое.       Я вожусь с галстуком, вглядываясь в зеркальце. Нормально, сгодится, хотя и неряшливо.       — Иисус?       — Тот, кого я ищу.       — Тот, кто однажды потрясёт этот мир. Если у него всё получится, — хихикаю, не сводя глаз с Акамацу. — Даже у гениев, о которых вы говорите, есть шанс на неудачу.       — Он хоть существует? — морщится. — Юкизоме-сенсей, повторю: меня не интересуют пустые обещания и миражи. Если этот человек есть — я хочу его увидеть своими глазами. Иначе, — её губы кривятся, — не тратьте моё время.       — Я думала, мы просто приятно проводим вечер, Акамацу-кун.       — Не я это начала, сенсей. И да, — ухмыляется, — вам идёт этот шрам.       Против воли краснею. Не тот комплимент, который ожидаешь услышать — проклятая Акамацу — наслаждается ведь, по глазам вижу, моим смущением. Кашляю, прежде чем сделать серьёзное лицо.       — Вам нужен противник, чтобы стать лучше. Противник настолько великий, чтобы всего лишь стоя рядом с ним становиться лучше. Зачем вам столько силы, — пожимаю плечами, — дело ваше. Другое дело, что за всё надо платить — и за то, что вы просите — особенно. Что вы готовы мне предложить за встречу с этим человеком?       — Не раньше, чем увижу его своими глазами, сенсей.       — А если бы он существовал, в теории? Великая сила рождается из боли. Великая сила приходит за великую цену. Что вы готовы отдать, Акамацу-кун, чтобы получить силу, которую вы так хотите, прямо здесь и сейчас?       — Я согласна, что за силу приходится платить. Я готова заплатить любую цену, но, — ухмыляется, — боль? Самая легкодоступная из эмоций? Нет, я не согласна с вами, сенсей. Боль меня не пугает, но идти к силе таким коротким путём, вымощенным не победами, а поражениями? Это же глупо. Не принимайте на свой счёт, но звучит будто оправдание для неудачника. Я не умею побеждать, поэтому получу силу страданиями. Пф-ф. Считайте меня наглой, но в такую силу я не верю. И не пытайтесь уйти от моего вопроса, сенсей.       — Хочешь выпьем? — доносится от Джунко. — Угощаю.       Ирума закатывает глаза.       — И им всё ещё не надоело?       — Для кого-то такие разговоры — такой же секс, сладкая моя. Ты у меня тоже весьма ненасытная, — облизывается.       Ирума, вся красная, отворачивается.       Я и Акамацу сходимся — встаём друг напротив друга. Тянет закурить, но нельзя, не сейчас.       — А вам знаком вкус поражения, чтобы так рассуждать, Акамацу-кун? — прищуриваюсь. — Чувствовали вы себя когда-нибудь настолько беспомощной, лишённой воздуха и связанной по рукам и ногам, что даже ваш ум — ваш, без сомнения, острый ум — не мог найти никакого выхода? Если нет — то все ваши рассуждения, — улыбаюсь, — не более, чем рассуждения незрелой личности. И нет, я не ухожу от вопроса. Но вы, Акамацу-кун, пока ничего мне не предложили за большой-большой секрет.       — Верно. Я не испытывала сокрушительных поражений. Можно назвать меня незрелой, но я лишь пользуюсь максимумом своих возможностей. Если слепая удача не сталкивает меня с великим противником, я не стану настолько сильной, насколько бы хотела, — Акамацу делает шаг ко мне и вглядывается прямо в глаза. — И это факт, с которым я мало что могу поделать. Иногда даже сильным мира сего приходится полагаться на волю случая.       Она входит в моё личное пространство и берёт меня за галстук — нагло, но я не сопротивляюсь — мы как-то незаметно преодолели тот порог, за которым этот несомненно интимный и властный жест выглядел бы неуместным. Кажется, мы обе разгорячены и обе сдерживаемся.       — Юкизоме, к чему нам эти пустые торги? — мы так близко, что чувствую её дыхание на себе. — Просто скажи мне, кто он. Мне действительно нужен кто-то сильнее меня, мне есть чем жертвовать, — сжимает галстук, — я собираю ресурсы именно ради этого. Назовите свою цену, сенсей, если хотите превратить это в торг. Пусть это даже что-то неуместное, аморальное, мне плевать. Это останется между нами. Главное — получить желаемое.       Моя рука мягко ложится поверх руки Акамацу и мягко высвобождает галстук — она не возражает. Отряхиваю. Поднимаю голову.       — Я, может быть, и рада исполнить ваше желание, Акамацу-кун, но вы просто умрёте без всякой цели и смысла. Я была бы плохим преподавателем, если бы позволила чему-то такому случиться.       Потому что это Сука. И Акамацу, которая до боли напоминает мне её… в самом страшном сне я не хочу представлять, что может из этого выйти. Нет, нет — мои цветы — только мои и ничьи другие.       Складываю руки на груди.       — Касательно же вашего предложения — если вы хотите что-то получить, Акамацу-кун, вы должны получить это сами. Считайте меня препятствием на пути к вашему идеальному сопернику. Сможете ли вы меня одолеть? Если нет — то вы не стоите этого человека, могу вас заверить.       Лиловые глаза Акамацу сверкают в полумраке демоническим огнём.       — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даже интересно, чем вас так впечатлил этот человек. Думаю, что бы он ни сделал, я могу это повторить. Сенсей.       Я отстраняюсь — рано. Нельзя подсекать такую рыбу так быстро.       — Касательно аморальной части, Акамацу-кун — нет. Попробуйте что-нибудь более интеллектуальное. Если вы на самом деле так умны, как красивы, и настолько же велики, как ваши амбиции.       — Это вызов?       — Да.       Она медленно прикрывает глаза. Наконец, открывает их: что-то донельзя холодное и мрачное смотрит на меня оттуда. Древний хищник, которого не стоило будить. На её пустоте на секунду пошла трещина — маленькая, невесомая. Я не успеваю понять ничего, кроме того, что она в бешенстве.       — А я не говорила ни о чём непристойном, сенсей, — приподнимает бровь. — Аморальным и неуместным может быть не только секс между учеником и учителем. Впрочем, вы так упорно на него намекаете, что спешу вас заверить — я заметила.       Теперь настаёт моя очередь сжимать зубы — она тоже умеет бить по больному.       — Стоит ли за этим подлинный интерес или у вас какая-то фиксация на своём возрасте и странных отношениях, — Акамацу пожимает плечами, — мне без разницы. Скажу ещё раз: лучше вам назначить собственную цену, иначе вы рискуете не получить ничего, когда я просто отберу то, что нужно мне. В торговых отношениях важно уметь вовремя остановиться. Не будьте слишком алчной, сенсей.       — Было бы безумием назначать цену в условиях, когда мы обе пытаемся всучить друг другу кота в мешке, не находите? — хмыкаю. — Вы пока не доказали, чего стоите, я, в свою очередь, тоже. Всё честно, не находите?       — Ваши проблемы.       Наконец, Акамацу разворачивается и идёт в сторону двери. У порога останавливается.       — Если это всё, то прошу меня простить.       Я же тем временем усаживаюсь на подоконник.       — Я бы могла сказать что-нибудь навроде «Нет, не уходи, постой», но это просто глупо, Акамацу-кун. Рано или поздно ваша дорога приведёт вас ко мне. Вашему гению слишком узко в этих стенах.       Она, уже не слушая меня, выходит наружу.       — До встречи на занятиях! — напоследок машу рукой.        И едва она уходит, улыбка сходит с моего лица. Открываю форточку, достаю длинную вишнёвую сигарету и затягиваюсь, вдыхая свежесть ночного города — я и не успела заметить, как душно стало, аж вспотела. Обмахиваюсь.       Наверное, я и вправду поехала на сексе со студентками, если вот так вот бесстыже флиртую с ними, едва пригласив в свой кабинет. А поухаживать, а найти подход? Хмыкаю. Я просто животное — и я это осознаю. Грязное похотливое животное. И никакие слова об искусстве ничего не изменят — Сука права. Я просто садистка, которая упивается красивым оправданием. Во что я превратилась? Кем я стала? Вот только моё отражение в окне продолжает ухмыляться, выказывая ни капли раскаяния. Верно, я королева боли, Юкизоме Чиса. И пусть я уже не та, что была — я не собираюсь останавливаться. Я не хочу возвращаться к старой себе — даже если это значит полностью отринуть в себе человека. И потому Акамацу Каэде суждено быть моим новым шедевром — прости, но я всё решила за тебя.       Ты будешь Амариллис — пока что лишь луковицей, из которой могут проклюнуться самые разные цветы. И кто знает, может быть под слоем кожи спит настоящая хиганбана — прекрасная, смертоносная и алчущая крови. Шумно выдыхаю дым. Как же я возбуждена. Как же кипит кровь. Как бурлит в предвкушении моё существо. Ты будешь моей, Амариллис, и ничто тебе не поможет. Ты слишком умна и горда, чтобы не попасться на такую приманку. А значит…       Я буду просто ждать и плести свою сеть раздора.       — Я почти завидую ей.       Поворачиваю голову — Каэде с задумчивым выражением лица смотрит куда-то в сторону — в стену. Догадываюсь, о чём она думает, но уточняю:       — Кому же?       — Твоей Каэде.       — Это ещё почему?       Она скашивает на меня взгляд и усмехается.       — Потому что со мной ты обращалась как с собакой, Юкизоме.       Смеюсь.       — Та Юкизоме и я преследовали разные цели.       — Просто в следующий раз сделай со мной то же, что и с ней, — Каэде ухмыляется. — Это по-настоящему горячо. А не, — она кладёт руку на шею, — это.       Кашляю, прежде чем усмехнуться.       — У меня тоже есть мои маленькие слабости, Каэде-чан.       — Врёшь, — она поворачивается на меня, а после подходит вплотную и заглядывает в глаза. — Ты бы не преследовала меня в каждой реальности, если бы тебе нужна была послушная псина, — её палец утыкается мне в грудь. — Я очень плоха в послушании, сенсей.       Смеюсь, пока провожу ногтями по её руке.       — Действительно, дисциплина — не твоё.       — Тебе ведь это нравится, — наши лица сближаются — так же, как и у наших копий. — Тебе нравится, что именно рядом со мной ты можешь испытать такое чувство борьбы.       Эти лиловые глаза слишком рядом, чтобы я хотела им сопротивляться. Вместо ответа я наклоняюсь и впиваюсь ей в шею. Её рука скользит по мне, пока губа закушена. Отстраняюсь. Она тяжело дышит, я тоже.       — Разве это не лучше чёртового петплея и пыток?       — Мне кажется, почти месяц прелюдии в начале нашего знакомства считается за то, что тебе нравится.       Каэде заливается смехом.       — Да, считается. Но ты же меня знаешь, Юкизоме, — берёт меня за подбородок. — Мне всегда и всего мало.       — Мне кажется, я заслужила право на моральную компенсацию после целого месяца воздержания и стресса.       Она фыркает.       — Но разве это не лучше? — проводит ногтями по щеке. — Давай устроим свидание. Как они. И ты просто покажешь мне, на что ты способна без своих способностей бога.       — Разве тебе никогда не хотелось переспать с богом?       Она смеётся.       — Боги? Какие боги? Вернее… Кто есть «бог» для неверующего?       Меня тоже начинает трясти от хохота — действительно — Каэде и боги, кто бы сомневался.       — Инопланетянин, Каэде-чан.       — И в них я тоже не верю, — её улыбка спадает и она становится серьёзной. — Тебе не нужно быть богом, чтобы соблазнить меня, Юкизоме. Тебе не нужно завязывать вселенную узлами шибари, чтобы понравиться мне. Просто… будь собой.       — Но ведь это тоже я, Каэде. Я, которая сажает тебя на поводок, и я, которая ведёт с тобой интеллектуальные беседы — это всё одна «я», понимаешь?       — Нет, не понимаю, — качает головой. — Иначе бы ты не сомневалась, когда мучила меня.       — Во мне живут две Юкизоме Чисы, Каэде. Одна из них хочет тебя трахнуть, вторая — сломать.       — Тогда есть ещё и третья.       Склоняю голову набок.       — Которая хочет окружить меня заботой. Не прячь её от меня, Чиса. Пожалуйста.       Каждый раз, когда она произносит моё имя, что-то внутри меня, забытое и приятное, ноет. И мне приятно, что оно ноет, и мне страшно, что однажды оно точно так же закончится.       — Ты бы не завидовала той Каэде, если бы знала, к чему всё придёт, — мой голос предательски даёт дрожь.       Каэде с самым серьёзным видом кивает.       — Я догадываюсь.

***

      — Юкизоме-сан!       Я не сразу понимаю, что кто-то меня зовёт — язык работает совершенно отдельно от головы. Наконец, вынужденная прерваться на полуслове, я оборачиваюсь: Хошигуме. Плотненький лысеющий мужичок за пятьдесят, зав. ректора по учебной работе. Большая шишка в местной администрации, однако у меня способ надавить, если понадобится. В этой банке с пауками, Тодае, выживает тот, у кого больше влияния. И хотя мне не нужна власть, обезопасить свои позиции очень важно.       Он знаками показывает мне, чтобы я вышла к нему. Настроение стремительно ползёт вниз: он может означать только неприятности. Крупные или маленькие — дело другое. Приходится улыбнуться студентам — среди них легко угадывается алая макушка Амариллис.       — Ребята, я отойду ненадолго? Вот вам пока пища для разума…       Хошигуме промокает платком свою сморщенную макушку — видимо, надеется, что она начнёт блестеть, если её упорно тереть.       — Что? — мрачно говорю я. Заметив, как он дёрнулся, смягчаюсь. — Простите, Хошигуме-доно. Что-то случилось?       — Полиция. Из-за Аомуры-чан.       А, Лилия — Аомура Сасаки.       — Они не говорили, что им нужно?       — Это ваш знакомый, Сакакура…       Хм, значит, у него ко мне личное дело — можно немного выдохнуть. Я давно держу его на поводке, но кто знает, когда он в очередной раз решит попробовать цепь на зуб? Главное, он повязан обещанием со мной достаточно кровно, чтобы в случае моего задержания ему досталось в первую очередь — а заодно и его возлюбленному. Есть ещё вариант страховки от Суки, но я даже не хочу думать, что она попросит взамен — к ней лучше обращаться только зная, что ты готов на всё — включая последствия — и то, вероятно, ты пожалеешь.       Возвращаюсь в аудиторию забрать вещи, а заодно обрадовать студентов.       — К сожалению, вынуждена вас оставить. Пятый, шестой и седьмой параграфы в учебнике — потом проверю вас, ребята. Кто прочитал, может быть свободен. Только никому не говорите, это наш с вами секрет, ладно? — подмигиваю, прежде чем широким шагом направиться наружу. Случайно мазнув взглядом по аудитории, встречаюсь глазами с Амариллис — та что-то шепчет своей подружке. Заметив моё внимание, прищуривается. Пожав плечами, выхожу наружу.       Уже издалека вижу Сакакуру возле своего кабинета — лёгок на помине. Ни капли не меняется за все эти годы, разве чуть погрузнел, добавилась пара седых прядей и лицо уж больно усталое. Внезапно я останавливаюсь и оборачиваюсь — хотя я постоянно слежу за окружением талантом, мне на секунду послышался шаг. Никого. У эмпатии есть ограничения, достаточно много, включая расстояние и необходимость концентрироваться, однако для простого понимания есть кто-то рядом или нет достаточно минимума усилий. Все живые существа производят некий гул — и иногда я могу сказать, кто это, не глядя, просто узнав эмоциональный шум. Факт в том, что за исключением Амариллис ещё никто не мог от меня закрыться.       Мой кабинет находится в дальнем коридоре, за поворотом. Больше никакие другие пути сюда не ведут — довольно отдалённое место.       — Сакакура-кун, какая встреча! — приторно улыбаюсь и машу ему рукой.       Его, разумеется, перекашивает — последние несколько лет нас связывает искренняя ненависть. Вот и сейчас — от него в очередной раз полыхает бессилием и злобой. С нотками надежды — хочет меня чем-то прижать? Идёт навстречу с обречённостью осуждённого на казнь.       — Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь.       Голос у него громкий и гулкий — благо, хоть не на весь универ.       — Разве так положено встречать старых друзей, Сакакура-кун?       Я надеюсь, что эта горилла хоть немного считает мой намёк.       — Забавно слышать это от тебя, Чиса.       Не сдерживаю лицо — скалюсь.       — Джузо-кун, что за претензии на пустом месте?       — Ты знаешь, кто я, я знаю, кто ты.       Моя рука впивается ему в воротник — задираю голову.       — Джузо-кун, надеюсь, ты понимаешь, что даже у стен есть уши?       Благо, хоть камер нет — мне пришлось задействовать очень много связей и денег, чтобы никто мне не смог предъявить запись того, как кто-то исчезает в моём кабинете.       — Ты ведь не готов отправиться в ад вместе со мной, — перехожу на шёпот. — Одно неверное движение… — отпускаю воротник и снова оглядываюсь — никого. Никого. — С дружеским визитом или профессиональным? — громко.       — И то, и другое.       Вот чёрт. Значит, с Лилией не всё так гладко, как хотелось бы. М-м, смартфон? Я запрещаю своим цветам ими пользоваться, пока они в саду, но там всё равно мог остаться какой-то компромат. Предсмертное письмо? Нет, нет, оно бы всплыло сразу.       В руке сам собой оказывается ключ.       — Пошли ко мне.       Сакакура хочет мне что-то сказать, но я просто смотрю ему в глаза.       — Угощу чаем.       Мотает головой.       — У меня тут расследование, Чиса-чан.       — А я — твой главный свидетель, — почти что рычу. — Так что давай не будем выделываться?       Мы буравим друг друга взглядами, но он свой отводит первым.       — Ты будешь гореть в аду, — бурчит он под нос.       — Только вместе с тобой, — доносится из моих уст шипение.       Закрывая за собой дверь, кидаю ещё один взгляд на свой коридор — никого. Точно никого. Надеюсь.       Я едве успеваю заварить чай и расставить чашки, как раздаётся стук. Я и Сакакура переглядываемся.       — Кого-то ждёшь?       — С чего бы? — фыркаю.       На пороге стоит Эндо Ханатаро — преподаватель, как и я, только с другой кафедры, скучный мужчина за тридцать, который всё надеется на моё внимание. Встречаю его ласковой улыбкой.       — Да?       — Юкизоме-сан, т-там…       Родители Аомуры? Здесь? Хотят со мной поговорить? И они в ярости? И ждут меня во внутреннем дворе?.. Что за…       — А кто вам это передал, Эндо-сан? — говорю я, ощущаю что-то неправильное.       Нет, его эмоции искренние: он верит в то, что говорит. Напуган, переживает. Нервничает — потому что Сакакура (его визиты) — это всегда неприятности. Однако я точно помню, что разговор с родителями Лилии прошёл как по нотам — я, безутешная преподавательница, тронутая глубокой скорбью по своей преждевременно ушедшей студентке. Немного слёз, надрыва, и вот уже и я, и её мать плачем вместе.       Лилия — дура. Я ведь хотела отпустить её на свободу — с условиями, конечно, но тем не менее. Вместо этого она решила, что жизнь без меня ей не мила.       — Кажется, кто-то из ваших студентов.       — Кто? — предчувствие становится практически уверенностью, рычу.       — Т-такая, с красными волосами!       Амариллис. Вздумала со мной играть, девочка? На автомате достаю сигарету и запаливаю. Кошусь на Сакакуру — злорадствует, что у меня какие-то неприятности.       — Звони родителям Аомуры. Скажи, что касательно расследования. Соври что-нибудь. Узнай, где они сейчас.       — Не много ли ты хочешь, Чиса?       — Ну хорошо, — пожимаю плечами. — Ты вроде хотел прославиться на весь мир? — ухмыляюсь. — Я обеспечу, не переживай.       На его лице вздуваются вены. Пунцовый, он молча достаёт телефон и набирает номер. Я же пытаюсь успокоить колотящееся сердце: испугалась. Моя конспирация держится на нескольких условностях и договорённостях. Стоит кому-то из участников нарушить их — всё полетит к чертям, вместе со мной.       — Нет, их тут нет.       — Мелкая дрянь, — тушу сигарету об язык. — Я тебе устрою.       — Только давай хотя бы без жертв в этот раз?       Скашиваю взгляд на мрачного-мрачного Сакакуру. Он хрустит шеей.       — Однажды ты доиграешься.       — Мы не в дешёвом бульварном романе, где злодея в конце ждёт наказание, — ухмыляюсь. — Это реальная жизнь. В ней нет справедливости.       Издалека замечаю Амариллис — стоит в тенёчке и зевает. Она опирается на небольшую ограду — скамеек тут нет. Держит в руках простой карандаш и канцелярский нож, медленно и методично затачивает кончик. Слышит шаги, поднимает голову, следом и брови. Изображает непричастность?       — Давно не виделись, Акамацу-кун. А вы что здесь забыли? — сама приветливость и радость. — Меня, вроде как, здесь кто-то ждал — мужчина и женщина. Не знаете, где они?       — О, сенсей, вы уже освободились? — смотрит наверх, вся из себя задумчивая. — Вроде бы они ушли с кем-то из полиции, — морщит лоб. — Не знаю, где они сейчас, честно, — улыбается уголками губ.       — Вот как? — внутренне я едва сдерживаюсь, чтобы не отвесить Амариллис пощёчину — внаглую врёт и не стесняется. — Жаль, я думала, они хотели со мной поговорить, — тяжело вздыхаю.       Амариллис хмыкает, прежде чем протягивает, будто невзначай:       — А я не знала, что так много людей винит вас в смерти Аомуры-сан. И я не знала, что здесь произошло так много ужасных совпадений. Знаете, одно совпадение можно списать на случайность, два кажутся тенденцией, но целых три и больше, — её взгляд подобно ножу впивается в меня, она подкидывает на ладони карандаш, — я бы заинтересовалась этим. Мне кажется глупостью слепо верить слухам, но у них всегда есть источник. Как вы думаете, почему все вдруг решили, что это ваших рук дело? И будто, — Амариллис снова хмыкает, — в вашем кабинете пропадали девушки.       Пытается прижать меня к стене. Подозреваю, она подслушала мой разговор с Сакакурой, а потом сложила два и два. Торопится: можно было сделать ловушку куда элегантнее, она же, едва почувствовала преимущество, решает им надавить. Не любит играть вдолгую? Хочет получить всё здесь и сейчас? Просто скучает и хочет развлечься? Или это такая месть?       Я ничего не теряю, но если я проигнорирую брошенную мне перчатку, Амариллис может, как она говорит, найти другую книгу — мне это невыгодно. А значит…       Делаю обеспокоенное лицо.       — Да, Акамацу-кун, не поверишь, но я оскорблена до глубины души! Чтобы я, Юкизоме Чиса, занималась чем-то настолько отвратительным.       Амариллис кривится так, будто она выпила литр лимонного сока.       — Жизнь слишком ценна, чтобы расставаться с ней так просто. Даже не верится, Акамацу-кун, — кладу руки на сердце. — В каждом учебном заведении есть свои легенды и страшилки, но подумать, что я стала одной из них…       И в тот момент, когда она хочет уйти по-английски, я хватаю её за плечо и рывком разворачиваю на себя — она выглядит ошарашенной.       — Что-то такое ты ожидала от меня услышать? — мой голос резко становится низким и грубым. Ядовито улыбаюсь. — Довольно этого фарса. Я знаю, что родителей Аомуры здесь нет. И я знаю, что вы это тоже знаете, Акамацу-кун.       Её глаза опасно сужаются, пока она убирает руку со своего плеча. Её потряхивает.       — Это было настолько очевидно?       Признаваться в том, что она подарила мне несколько минут чистейшего ужаса, разумеется, я не собираюсь.       — Преподаватель литературы должен уметь читать между строк, Акамацу-кун.       — Вот как? Я запомню.       Складываю руки на груди.       — Вы хотели со мной поговорить — давайте, Акамацу-кун. Если вам есть, что мне сказать — а не просто набор каких-то слухов. Что вы от меня хотите? Что ты от меня хочешь, Акамацу Каэде?       Амариллис облизывает губы, ухмыляясь, Вскоре улыбка пропадает, и она смотрит похожим взглядом — расслабленным. В нём нет мертвецкой серьёзности, нет особых эмоций. Так ставят перед фактом, не иначе.       — Я всё ещё не уверена, что вы из себя представляете, сенсей. Если эти слухи не имеют никаких оснований, что-то мне подсказывает, дальнейшие разговоры не имеют смысла. Если вы такая простая преподавательница, как уверяли меня, я не верю, что вы смогли бы разглядеть кого-то по-настоящему сильного. В этом и кроется часть силы, — она наклоняет голову, поднимая уголки губ, — большая её часть не выходит наружу. Если у вас есть шипы, я хочу увидеть их немедленно, а не ждать, пока на небе сойдутся звёзды. Слабый и маленький человек не смог бы осознать истинное величие.       — А не боишься? — фыркаю.       Она морщится.       — Сенсей, хватит смотреть на меня свысока. Я знаю, чего я хочу. И не вам меня учить, чего мне бояться, чего нет.       — Не согласна. Как раз учить — моя самая прямая обязанность. Как преподавателя, разумеется.       — Попробуйте, если сможете.        Мы сверлим друг друга взглядами. Она продолжает:       — Поэтому у меня к вам предложение. Если всё это правда, если кто-то действительно пропадал в вашем кабинете, что ж, я тоже хочу пропасть, — улыбается так ярко, но так неискренне, поддевая большим пальцем механизм ножа и складывая его обратно, — сен-сей.       Моя кровь в очередной раз закипает. Ничего, девочка, посмотрим, хватит ли тебе гонора потом быть настолько же самонадеянной. Мои пальцы ложатся к ней на лицо — она цепенеет.       — Надеюсь, вы умеете хранить секреты. Пообещайте мне. А иначе, — сближаюсь почти до касания, — Живые позавидуют мёртвым.       Рука Амариллис снова дрожит — бурлящий гнев на мгновение проглядывает в её эмоциях. Она кладёт свою конечность поверх моей и мягко убирает.       — А если я не хочу?       — Тогда вы не настолько велики, как говорите.       Её челюсть ходит ходуном, зубы сжимаются.       — Нет, просто я не хочу клясться вам в чём-то, сенсей. Если вы хотя бы приблизительно понимаете, чего я хочу и какой человек мне нужен, то вы знаете, что я не сбегу и никому ничего не скажу. Даже если вы отрежете мне конечности — хотя тогда я точно никуда не сбегу, да? — смешки. Она медленно убирает руку в карман. Оценивающе смотрит на меня. — Хотя будем надеяться, ваши чаепития проходят менее грубо. Вы ведь не какой-то там маньяк, верно? И мне крайне интересно, чему же такому вы сможете меня научить. Вы слишком много обещаете и слишком мало делаете, сенсей.       Она не любит прикосновения. Вернее, ей не нравится суть этого жеста — ибо он демонстрирует мою власть над ней — а она не любит признавать кого-то ещё над собой, как я вижу.       Что ж, мои цветы растут по моим правилам, Амариллис.       — Маньяк? — качаю головой. — Что вы, Акамацу-кун, я всего лишь маленькая флористка.        В глазах Амариллис чувствуется раздражение.       — Скромный и покорный проводник в иные миры, — отвешиваю поклон. — Я всего лишь помогаю цветам распуститься.       — Хватит тратить моё время.       — И правда, хватит. Не стоит заставлять почтенную публику ждать и того больше. Следуйте за мной, Акамацу-кун.       Как я это хочу сделать? Устроить «милое» свидание на дому? К сожалению, я и так наследила — ещё не успела отмыться от прошлых репутационных потерь. Остаётся один вариант — Амариллис должна «исчезнуть».       Я пропускаю её вперёд себя, пока закрываю дверь на ключ. Она садится на то же место, что и в прошлый раз, косится в мою сторону — «И чем ты меня на этот раз удивишь?» Из тайной секции шкафа я извлекаю чашу в виде черепа — только на этот раз сделанную из настоящей кости, человеческой. Вскоре чай разлит и дымится. Амариллис с интересом водит пальцами по кости. Усмехается.       — Красиво выглядит. Настоящая кость для черепа — это украшение, которое даже я могу понять.       А ещё — это идеальная метафора того, что ожидает того, кто получает её от меня. Закусываю свой напиток лимонной долькой.       — Рада, что вам нравится. С этим черепом, вернее, с его владельцем, нас очень многое связывало.       — Вы и сами его… обрабатывали?       — Деньги открывают многие двери. И закрывают многие рты.       Хмыкает.       — Преподаватели что, проходят какое-то специальное обучение, чтобы говорить исключительно пафосно и метафорами?       Смеюсь.       — Увы и ах, Акамацу-кун, но культура прошлого вся состоит из тайн и знаков — потому что о многом было запрещено говорить вслух. Это привело к уникальному языку в живописи, музыке и даже литературе, где между строк, зачастую, вершились судьбы человеческие. Современный век, — качаю головой, — он утратил это величие.       — А я вот так не считаю, сенсей. Если тебе есть, что сказать, если ты смелый и сильный, — Амариллис усмехается, — говори прямо. Без увёрток и иносказаний. Не спорю, они полезны, если надо ввести кого-то в заблуждение. Однако это оружие труса.       Поднимаю бровь. Это она мне так намекает, что я боюсь и тяну время почём зря? Ничего, посмотрим, кто будет смеяться последним.       — Тебе так хочется встретить достойного соперника, Каэде?       Она моргает — я впервые называю её вот так, прямо, по имени. Прищуривается.       — Мы вроде выяснили это ещё вчера. Вы что, какой-то тайный психотерапевт? — тихо смеётся. — Я не развиваюсь, нахожусь в стагнации. Обычно людей это не пугает, и я не считаю себя какой-то особенной, у меня просто другие вкусы. Мне хочется ситуаций, которые бросят мне вызов. «Соперник» — это просто глупая концепция. Необязательно это должен быть человек. Необязательно один. Необязательно ты, Юкизоме.       Я просто дарю ей одну из своих многозначительных улыбок.       — Вы ещё что-то хотите узнать? — Амариллис почти устало подпирает голову рукой. — Или мы перейдём к делу?       — О, не переживайте, Акамацу-кун. Верю, что вам уже не терпится приступить, но есть определённые правила, которым придётся следовать.       Из тайного ящика стола на свет появляется белая капсула, которую я торжественно кладу перед Амариллис.       — И это первое правило, Акамацу-кун. Все слухи до единого — правда. Выпейте и убедитесь сами.       — Вот так просто?       Я хочу сказать ещё многое, но Амариллис просто берёт капсулу — ни доли, ни секунды сомнения. Только насмешливый взгляд, адресованный мне — как будто это не я похищаю её, а она меня.       — Если выдержишь месяц, я подумаю о том, чтобы показать тебе того человека. Но я не отвечаю за последствия, Каэде. Всё, что будет дальше — твоя и только твоя ответственность. Но если согласишься — я дам тебе силу, которая никогда и никому не проиграет…       — Выдержу? Месяц? — смешки. — И что же это будет? Насилие? Сексуальное? Будете читать мне Илиаду, пока я не сдохну от тоски? Мне плевать, Юкизоме, — её пальцы барабанят по подбородку.       — Даже если то, что я тебе предлагаю — смертельный яд?       — А это будут ваши проблемы, а не мои. Позаботьтесь же обо мне, сенсей.       С этими словами она закидывает капсулу и запивает её чаем. Признаться честно, такая храбрость впечатляет даже меня. Возможно, я не ошиблась в ней?       — Добро пожаловать в мой сад удовольствий, Акамацу Каэде, — я поднимаюсь с кресла и подхожу к ней. Её взгляд на моих глазах стекленеет, и вот она уже заваливается — я вовремя её подхватываю. — И с днём рождения, Амариллис.

***

      Когда сканер сетчатки глаза моргает, я, зевая, вхожу в своё маленькое логово зла. Оно знакомо встречает меня запахом цветов и сандала, я жадно вдыхаю его. На кресле, точно подарок, меня ждёт нечто — некто — укрытый белой тканью. Даже зная, кто там находится, я испытываю возбуждение, подобно детям, которые видят рождественскую ёлку с подарками. Рука сама собой тянется и стягивает покрывало рывком. Амариллис, едва дышащая — это лекарство не имеет ничего общего со снотворным. Как я знаю, это какая-то экспериментальная разработка, попытка медикаментозно добиться гибернации организма, как у рептилий зимой — кто-то лелеет надежду покорить космос. Широкого распространения препарат так и не получил, зато попал в руки ко мне.       Я начинаю раздевать Амариллис. Если она выживет — будет лучше, если её одежда останется в первозданном виде. Если же нет — мёртвым оно без нужды. Мурча под нос милую песенку, я надёжно фиксирую её на кресле ремнями. На секунду замираю, вдыхая аромат её молодого тела и любуясь изгибами. Хороша, до чего же хороша. Не девка — оружие судного дня. Что ж, посмотрим, насколько крепка окажется её воля — гнилые луковицы и семена — самое мерзкое, что есть в этом мире. Подключаю к Амариллис электрические контакты — несколько клемм в виде браслетов — две на руки, две на ноги. Напоследок ещё раз проверяю фиксацию — не вырвется. Даже если её будет трясти в предсмертных конвульсиях — кто знает, до чего по итогу дойдёт?       Нащупываю вену на руке и вкалываю в неё шприц — противоядие, чтобы привести Амариллис в чувство. Наконец, иду к платформе — пульту, на котором можно регулировать напряжение и силу тока — последнее я стараюсь не трогать — мне хватило того раза, когда глазные яблоки взорвались как конфетти — хотя это было прекрасно, не спорю. Бедная Сумире, мне даже жалко её. Может, переодеться? Не, лень — итак пришлось ждать чёрт те сколько, пока доставка, пока доехала, а этот цветок, возможно, даже не оправдает ожиданий.       И вот Амариллис морщится — приходит в чувство. Она распахивает глаза и часто моргает, жмурясь от света. Машинально тянется прикрыть их рукой, но не может. Её мозг довольно быстро загружается из холодного состояния, так спустя пару секунд в глазах мелькает понимание, она бросает на меня взгляд и начинает оглядываться.       — Доброе утро, Каэде, — дарю ей приветливую улыбку.       — Что, уже утро?       Пытается шутить? Неплохо, будем считать, первую проверку ты прошла. Прикладываю палец к губам. Протягиваю:       — Знаешь, Каэде, сенсей как-то над этим не задумывалась. Тем более, ещё не факт, что кое-кто увидит рассвет.       — Мы уже так тесно знакомы? — улыбается краем губ и двигает руками и ногами — пробует мои навыки связывания на зуб. — Мне тоже звать тебя Чиса?       Я наконец-то снимаю маску — больше нет нужды притворяться маленькой, слабой и ничтожной. Я вытягиваю из волос ленту, позволяя им растечься. Ухмыляюсь. Я удостаиваю Амариллис взгляда, каким смотрят на кусок мяса. Мой голос звучит низко и торжественно — как у священника, читающего проповедь:       — Отныне ты Амариллис, Акамацу Каэде — носи это имя с честью.       Она кривится, как от удара.       — Меня зовут Каэде.       — Имя нужно заслужить, Амариллис, — облизываю губы. — И мне интересно, что проклюнется из твоей луковицы. Гиппеаструм, нарцисс, может быть, обычный зелёный лук? Или же наружу покажется алая хиганбана?       Она в бешенстве — я вижу это по глазам, по тому, как напряглось тело. Скалится. Не истерит, уже плюс в карму.       — Меня. Зовут. Акамацу Каэде. И я не разделяю твоего сраного увлечения цветами, чтобы оценить очередную метафору. Я понятия не имею, что это за названия. Когда в детском саду всех девочек отправили собирать букеты, я читала книгу.       — Очень жаль, Амариллис, — хихикаю. — Ты умрёшь, даже не узнав, кем ты стала.       Скашиваю взгляд на приборы — пульс есть, даже не ускоренный. Она настолько уверена в себе? Или это естественная реакция её тела?       — Я повторяю ещё раз…       Нажимаю на кнопки и щёлкаю рубильником — напряжение подано, пять вольт. Она вздрагивает, оборававшись на полуслове. Я улыбаюсь, пока рука скользит в карман и вытаскивает сигарету, запаливаю.       — Будешь? — показываю ей. Она не реагирует, не спуская с меня взгляда. — Зря отказываешься, это может быть последняя возможность в твоей жизни.       — Ты первой же пожалеешь, если я умру, Чиса, — не угроза — холодная констатация факта.       — Я пожалею, если ты меня разочаруешь, Амариллис-кун, — пальцы замирают возле переключателя. — Попробуй выжить для начала. И если да — можешь называть меня как твоей душе угодно.       — Думаешь, мне нужно твоё разрешение? Да я уже могу…       Восемьдесят вольт. Амариллис не может сдержать резкого вскрика, выгибаясь на столе. Её голова мечется из стороны в сторону, раскидывая волосы, а пальцы сжимаются, упираясь ногтями в чистую кожу. Она пытается сдержаться, насколько это возможно — я удоволетворённо киваю, признавая в ней противника. Отряхиваю пепел в керамический череп. Я увожу напряжение обратно, на пять вольт.       Амариллис моргает, убирая выступившие на глазах капли слёз. Тяжело дышит, пока на лице проступает долгожданное облегчение.       — ...как угодно. Я уже могу называть тебя как угодно, — сдавленно говорит она, пытаясь блуждающим взглядом отыскать меня.       Эмоции Амариллис похожи на кокос: укрытые толстой шкурой, ты можешь даже усомниться, что внутри ореха есть хоть что-то. Но стоит надавить покрепче, надломить панцирь, как между щелей начинает течь сочная влага. Вот и она — я всё ещё не могу почувствовать её, но то эхо боли, которое до меня долетает, уже заставляет чувствовать меня возбуждение. Она дразнит меня: касается моего лона пальцами, тут же убирает, снова касается, опять убирает… и мне приятно, хотя сама пытка невыносима.       Я хочу мою боль. Здесь, сейчас, целиком.       — Знаешь, Амариллис-чан, — выдыхаю дым, — чтобы снова стать для меня Каэде, тебе придётся очень постараться. Я же говорила, я очень плохо запоминаю имена.       — Да мне плевать, как ты меня зовёшь, — говорит она на выдохе. — Я всё равно буду Каэде, даже если ты три раза переименуешь меня в телефонной книге.       Ей всё ещё хватает гонора? Боже, как мило.       — Тогда завоюй своё право на имя, Амариллис-чан.       Я ещё несколько раз меняю напряжение, чередуя периоды отдыха с пыткой. Когда ты знаешь, что тебя ждёт, само ожидание начинает подтачивать твою волю. Неожиданная и резкая боль может быть сколь угодно невыносимой, но это как взрыв бомбы. А я доверяю вкусу Хичкока — настоящий триллер строится на саспенсе. Параллельно я травлю небольшую байку про фокусника, который пропускал через себя миллионы вольт и от прикосновения которого цветы мгновенно распускались.       Амариллис между делом срывается на крик. С выпученными глазами, она дёргается в кресле, напоминая мне огонь на ветру, который отчаянно борется за свою жизнь. И когда я снова даю ей передышку, она ошалело пялится в потолок, хрипло дыша.       — Если это всё, на что тебе хватает фантазии, — ухмыляется уголками губ, — то я ожидала большего, сенсей. Иди. К чёрту.       Умолять о пощаде не начала, и то прекрасно. Держится, но это пока. Тушу сигарету об язык и швыряю в пепельницу-череп. Немного подумав, достаю неполную бутылку Сюгоро вин и наливаю себе четверть бокала. Делаю небольшой глоток. Амариллис медленно приходит в себя, пользуясь приступом моей невероятной доброты.       — Иди к чёрту, ха! Так смешно. Ты ведь сама пришла ко мне. Мне не пришлось уговаривать тебя, пользоваться своими связями. «Я хочу противника, чтобы стать сильнее», — смех. — Ты на самом деле ожидала честного боя? Знаешь, Каэде, — говорю с придыханием, — маленьким девочкам стоит слушаться, когда им говорят не совать пальцы в розетку.       Амариллис орёт во всю глотку, пока не кончается воздух, после чего выдавливает из себя жалобные стоны, выгибаясь на столе до хруста костей. Даже когда это заканчивается, её пальцы подрагивают, изо рта стекает нить слюны, а щёки мокрые от слёз.       — Да, это не очень честно, — говорит она сломанным и всхлипывающим голосом, когда он к ней возвращается. Хотя в нём всё ещё слышны насмешливые интонации. — Я пришла за вызовом своему разуму, — она делает километровые паузы и тянет слова, проглатывает окончания, — а не телу. Я не солдат. Чего ты ждёшь. Ты солгала. Ты реально маньяк.       — До Акамацу Каэде наконец-то дошло! — я хохочу и хлопаю в ладони — она даже не дёргается. Резко скалюсь. — Эй, Амариллис, где же теперь твоя гордость? Где теперь твои обещания про то, что ты выдержишь что угодно? — кладу кулак под щёку, нога на ногу. — Подумай, ты ведь хотела вызова, величайшего испытания. Вопрос в том, — мой голос идёт вниз, — чего ждала ты, бросая его мне, Юкизоме Чисе.       Новый виток боли и криков. Она мечется, как обезумевшая птица в клетке, изо рта у неё течёт тонкая нить слюны, она почти захлёбывается.       — Я — Юкизоме Чиса. Моё ремесло — ложь и обман, — небольшой поклон. — И я солгала — но это твои проблемы, Амариллис-чан.       — Меня. Зовут. Каэде.       Крики — это прекрасно, но немного скучно. Надо добавить в игру изюминку! Мои ноги сводит вместе от истомы. Хихикаю:       — Это всё как-то примитивно для тебя и меня. Я бы могла заставить тебя вычитать из тысячи семь, но это ещё более заезженно. О, знаю! Давай поиграем! Блиц-тест по литературе! За правильный ответ я буду приближать миг твоей свободы, за неправильный, — заливаюсь хохотом.       Амариллис скашивает взгляд на меня — на мои пальцы, лежащие на регуляторе напряжения и её боли.       — Ты солгала один раз. С чего мне верить. Играть. Доставлять тебе удовольствие. Ты и про того человека могла солгать. Зачем мне что-то терпеть, — её голос серый и безликий.       — Потому что если я заскучаю, ты закончишься очень быстро. За доли секунды, — возбуждение так велико, что я уже дышу как загнанная лошадь. — Знаешь, это так интересно, когда лопаются глазные яблоки и разлетаются по всей комнате ошмётками. Когда комната пахнет палёной плотью…       Амариллис не выглядит напуганной или впечатлённой — она дрожит, это верно, но это всего лишь реакция тела, а не духа. Из того немногого, что проглядывает в её эмоциях, я вижу усталость — она устала, но не боится. Разве что сверлит меня взглядом, обещая сладкую медленную и очень мучительную смерть.       Делаю глоток вина.       — Ты просила меня испытать себя. Ты говорила, что это всё мелочи, что ты выдержишь всё. А теперь ты жалко скулишь, говоря, что это нечестно, это не по правилам? Амариллис-чан, так сделки в нашем мире не делаются.       Она хочет что-то прохрипеть в ответ, но пока не может. Подумав, я отключаю ток и поднимаюсь со стула. Спускаюсь к ней, а после провожу пальцем по телу — потное, дёргающееся, а уж как полыхают лиловые глаза, все красные от слёз, едва я касаюсь её… кто-то очень не любит вторжение в личное пространство. Перехожу на шипение:       — Ты всё ещё не понимаешь простой вещи, Амариллис. Ты. Принадлежишь. Сейчас. Мне. И если я захочу — я просто отправлю тебя на небеса. И ты не будешь ни первой, ни последней.       В этот момент мои пальцы сжимаются. Сжимаются с такой силой, будто я хочу вынуть Амариллис внутренности — что недалеко от правды, на самом деле. И я это делаю с удовольствием и холодным профессионализмом, зная где, как и когда нажать, чтобы это было по-настоящему больно. Она закусывает губу и рычит, но не сдаётся.       — Двадцать минут — всего твоего гонора хватило на двадцать минут, Акамацу Каэде? — склоняя голову набок. — Всего лишь двадцать минут и ты уже сломалась? — наклоняюсь к ней. — Ты смеялась надо мной, Амариллис-чан, теперь же я вдоволь посмеюсь над тобой.       Я целую её. Кусаю, как голодный зверь, до крови. Амариллис пытается сопротивляться, но её тело слабо слушается её. По итогу, с победным видом, я отстраняюсь и облизываю губы. Солоно.       — Да что уже такое этот Амораллис! Что это за цветок такой?       Джунко моргает, затем медленно поворачивает голову на Ируму.       — Амораллис у нас в постели происходит, мой юный специалист по пестикам и тычинкам.       Амариллис трогает языком нижнюю губу, слизывает кровь. Делает глубокий вдох, взгляд проясняется.       — Если ты заскучаешь? Если я заскучаю, — если бы она могла, точно бы плюнула в меня. — Тебе весело, значит, — констатирует она, почти спокойно, но всё ещё убито. — И ты думаешь, что сломала меня? Если твой единственный навык — жать кнопки и мнить себя великим учёным перед клеткой с крысой, это я разочарована. Это мне скучно, — Амариллис хрипло смеётся, и впервые за это время в её глаза возвращается острый, самоуверенный огонёк. — Иди нахуй со своими играми. Мне плевать, как вывернет моё тело. Я не обладаю идеальным контролем над своими мышцами, слёзными и потовыми железами. Но если ты думаешь, что я начну играть по твоим правилам, проситься наружу, просить хоть о чём-то ещё после твоей тупой лжи, — кое-как оттопыривает средний палец на правой руке.       Хмыкаю. Нагло, особенно с учётом того, что я могу просто перерезать горло.       — Я тебя предупреждала, ты мне не верила, — произношу нараспев. — Скажу лишь, что тот человек выдержал куда большую боль.       По спине бегут мурашки, когда я думаю о Суке. Она жуткая. Хтоническая.       — Я не боюсь боли, Амариллис-чан. Я не боюсь смерти. Но я очень, очень боюсь этого человека.       — Если он вообще существует.       Я улыбаюсь — снисходительно — что сразу находит отклик в душе Амариллис — она злобно дёргается.       — Я говорила тебе, Акамацу Каэде — боль — мой медиум. Я учу боли и учу через боль. А ты — всего лишь маленькая-маленькая рыбка, которая впервые поняла, какие монстры обитают на дне океана. И если ты не можешь выдержать такую мелочь, — моя рука ложится к ней на шею. — То твоё место среди гнилых луковиц. Ну так что, — прищуриваюсь, — мы играем или играем, Амариллис-чан?       Мне в лицо летит плевок. Промахивается и ложится на одежду. Амариллис шипит не хуже змеи:       — Ты не поняла? Если я и сдохну, то на своих условиях и насмехаясь над бабой, которая считает себя вторым пришествием Миядзаки. Мне больно, мне просто ужасно больно, но это исчисляется секундами. И у меня было восемнадцать лет бесплодных попыток найти себе применение. Думаешь, несколько минут боли меня напугают? Нет, — в её глазах загорается что-то безумное. — Давай, убей меня, всё лучше, чем твои жалкие попытки изображать из себя великого пророка боли!       Я убираю руку с её горла и вытираю плевок. То, что я не могу прочитать её эмоции, очень ограничивает моё пространство для манёвра. Впрочем, я ведь хотела достойного противника своему искусству? Что ж, мой ум против твоего, Амариллис. Я принимаю самое участливое выражение и кладу руку на подбородок.       — Неужели тебе совсем не страшно, Акамацу-кун? Ты ведь умрёшь. Конец пьесы, финиш. Не будет больше ни борьбы, ни тебя, ни твоих стремлений.       — Всё лучше, чем моя бесполезная жизнь.       Либо она блефует, либо на самом деле настолько отчаялась, что ей нечего терять. Склоняюсь к мысли, что скорее первое — подобно кролику, который умоляет кинуть его в терновый куст — если она на самом деле хочет умереть, я ни за что ей это не дам — и мне кажется, она это понимает.       — Что же тебя такое мучает эти восемнадцать лет, что ты готова умереть, лишь бы не продолжать влачить своё прежнее существование?       Теперь Амариллис заливается хохотом, глядя мне в глаза.       — Догадайся, сенсей, — цедит она, играя бровями. — Или это не часть твоей работы? Я дала недостаточно улик? — смех уходит, и она снова выглядит безумно уставшей, спокойной, с наплевательским отношением ко всему. — Или выбей это из меня, раз ты так любишь причинять боль. У меня для тебя плохие новости, — почти улыбается, — чтобы боль действовала, её надо чувствовать. И что-то мне подсказывает, я скоро перестану. Я умею видеть тенденции и закономерности. Считай это предсказанием.       Пожав плечами, я поднимаюсь обратно, на возвышение и подаю напряжение — в глазах Амариллис, буквально на секунду, мелькает ужас. Мои пальцы ложатся на переключатель напряжения.       — Слишком много болтаешь, Амариллис-чан.       За плевок и «Миядзаки» надо заплатить как следует, моя дорогая. Я напеваю под нос песенку, используя её вместо песочных часов. Амариллис там агонизирует — ей полезно. Увожу напряжение обратно.       Восемнадцать лет мучений — чего? Она ведь не какой-то литературный персонаж, чтобы быть обречена на страдания — обычная наглая девка, которой по жизни даётся всё так легко, что хочется придушить. И у неё какие-то проблемы? У неё? Да она просто мелкая скучающая дря…       Я замираю. Мелкая скучающая дрянь, от природы наделённая такими способностями, что она не знает, куда их приложить. Настолько талантливая и самоуверенная, что готова заглянуть в рот дьяволу, если её это повеселит. Она… прям как байронический герой — на лекции про которых, по иронии, я и приметила её. Задумавшись, я сама не замечаю, как снова прибавляю напряжения — и куда больше, чем следовало бы. Но мне не важно — меня разбирает хохот. Я смеюсь, смеюсь, смеюсь. Ты там, наверху — у тебя сраное чувство юмора, если это правда твои проделки. Достопочтенная публика, кажется, заскучала?       И прихожу я в чувство только тогда, когда уши прорезает истошный вопль — упс, я ведь могу убить её ненароком! Увожу напряжение и выключаю — сегодня больше не понадобится. Утираю слёзы.       — Я ещё такая зелёная, Акамацу-кун. Приношу извинения. С этого момента я буду стараться больше.       Я ощупываю Амариллис — пульс у неё есть, приборы не врут. А вот сознание она потеряла — зрачки едва-едва реагируют на свет. Набираю стакан воды и выплёскиваю его на неё. Она моргает, и, кажется, немного приходит в себя.       Наклоняюсь к ней и вожу пальцами по лицу.       — Мне нравится твоя кожа. Такая белая, шелковистая, — хмыкаю. — Она зовёт меня — как холст, который просит, чтобы на нём написали картину.       Амариллис бурчит что-то неразборчивое — хочет, чтобы я её не трогала? Пожимаю плечами и иду к шкафу, откуда достаю скальпель. Нужно обработать его и руки — не хватало сепсиса. Я всё-таки забочусь о своих картинах — хотят они того или нет.       — Восемнадцать лет скуки, — вдумчиво произношу я.       Перед моими глазами встают двадцать пять лет моей жизни — до моего перерождения. Были ли они скучными?.. Очень. Болезненными, это правда, но и скучными.       — Я бы могла сказать, что понимаю тебя как никто, но ты мне не поверишь. Скажи, — оборачиваюсь. — Если я выпущу тебя наружу — здесь, сейчас — что ты будешь делать с обретённой свободой?       Натягиваю на руки перчатки и скашиваю взгляд на Амариллис — она глухо кашляет.       — Пойду на пары, — хриплое, — и буду думать, что потратила ночь на полную ерунду. Я так и не нашла кого-то, кто просто сыграет со мной в то, что интересно мне.       — Проблема в том, Акамацу-кун, что никто никогда и не сыграет в ту игру, в которую хочешь сыграть ты.