The Moon

Everybody's raping me Everybody's lying to me Everybody's looking at me Everybody's laughing at me So what, don't care what people say I'm going my way, I believe in my way I'm better than you guys I'm living for my sake, no, not for their sake, yeah I'm finding my way, I'm finding my love I'm not stupid like you All that I need is, I only need is selfless love All that I need is, I only need is selfless love

      Я снимаю клипсы и внимательно изучаю сеть электроожогов. Они останутся с ней надолго — если не использовать мои волшебные мази, конечно — при всех недостатках Суки, её способность доставать передовые вещи поражает. Я почти готова простить ей характер — предварительно выпустив кишки наружу. Я ставлю Амариллис укол, обрабатываю ожоги — она не сопротивляется. Но едва я начинаю водить пальцами для своего удовольствия — она ухитряется поднять руку. Пальцы не слушаются, не сжимаются до конца, так что вместо ожидаемой хватки она просто держит мне запястье.       — Не трогай меня.       — А это не тебе решать, Амариллис, — ухмыляюсь. — Ты можешь сколько угодно играть в героя, но здесь и сейчас твоя жизнь полностью зависит от моего настроения.       Она смотрит на меня острым взглядом, затем, нехотя выпускает запястье. Умница — понимает правила. Иду обратно к возвышению — у меня там хранится скетчбук. Поднимаюсь по ступенькам.       — Видишь ли, Акамацу-кун, ты никогда не сможешь найти такого противника. Почему? — оборачиваюсь. — Потому что его не существует. Пуф! — хихикаю, заметив гримасу на её лице. — Нет, тот человек существует, не переживай. Проблема в том, — беру тетрадь и спускаюсь, — что твоя скука живёт внутри тебя, а не снаружи. И только ты в силах её одолеть.       — Теперь у нас сеанс психоанализа? — хриплое. — Если бы я могла, я бы не связывалась с тобой.       Фыркаю, листаю страницы. Цветы, цветы, цветы, нарисованные моей рукой — даже жаль, что я не умею колоть татуировки — это должно быть очень больно, особенно если постараться. Возможно, литература действительно была ошибкой — мне стоило учиться на художника. Я подвигаю стул и усаживаюсь напротив Амариллис — она всё ещё плотно зафиксирована — ну точно приём у психиатра в остром отделении.       — Когда-то я была такой же, как ты. Скучающей, не знающей, куда приложить себя…       — Лжёшь.       — Ещё раз перебьёшь меня, — мои глаза сужаются, — и я отрежу тебе пару пальцев, а потом сама же пришью.       Взгляд Амариллис скашивается на скальпель. Стискивает зубы. Я снова добродушно улыбаюсь.       — Я не была лучшей в классе. Я не была в центре внимания. Просто девочка, которая любит цветы. Я была, как ты сказала? Хороша в одном в ущерб всему остальному.       И даже в этом я провалилась — я всё ещё люблю цветы, но они же служат мне напоминанием о позоре.       — Я была типичной скучной заучкой. Не лучшей — для этого мне не хватало ума, как тебе, например. Просто я и цветы — но какой в этом смысл?       Амариллис внимательно слушает и держит язык за зубами — предупреждению вняла, молодец. Интереса ноль, но и ладно.       — Я была скучной и скучающей — вдвойне отвратительное сочетание, не находишь?       — Сейчас расплачусь.       — А потом я поняла, Амариллис-чан. Если кто и может дать мне моё спасение — это я сама. И тогда в моей жизни случилось чудо, в ходе которого я нашла боль, — облизываю губы. — Боль стала моим спасением и трансформировала мою жизнь. Своя, чужая, не важно, — в голосе появляется дрожь, — я хочу залить весь мир болью… — моргаю, затем перевожу на неё взгляд. — И я могу предложить тебе своё средство — ибо другого у меня просто нет. И если тебе не понравится, — хихикаю, — что ж, я неплохо проведу время.       — Твой пример плохо соотносится с моим, — доносится усталое от Амариллис. — У тебя было то, что приносит тебе радость. Боль. Ты просто решила взять её у мира, никого не спрашивая. Но у меня нет того, что меня радует. Если бы я обожала мороженое, несомненно, было бы забавно обойти весь мир и перепробовать все вкусы. Но я ничего не люблю. Я ничего не ненавижу. Есть только вещи, которые меня очень сильно раздражают, — кашель. — И даже с этим я могу мириться. Способность ко всему адаптироваться приводит к тому, что даже я сама не могу себя развлечь. Никто не может меня победить, но и я себя тоже.       Я тем временем начинаю возиться с ремнями и фиксацией — переворачиваю Амариллис на живот.       — Тогда на что ты надеялась, Амариллис? — фыркаю. — Если ты сама себя не можешь одолеть, с чего ты взяла, что с этим справлюсь я или кто-либо ещё? Ты молилась на пустое чудо. Акамацу Каэде слишком идеальна… я могу только поубавить твою идеальность.       Амариллис трясёт — впервые за всё время я могу отчётливо почувствовать, почему — это горечь. Не поражения, а разочарования — расставаться с фантазиями всегда больно.       — Выбери форму, — на её непонимающий взгляд я улыбаюсь во все зубы. — Рисунок, который я подарю тебе на прощание, — я поднимаюсь и беру в руку скальпель. — Если тебе всё равно — я выберу сама.       — Только не ебучий цветок, — морщится. — Нарисуй пустоту. Будет в тему.       Моя бровь идёт вверх. Пустота? Она хочет, чтобы я изобразила пустоту? Меня это сбивает с толку, так что некоторое время сижу в прострации. Мне нужен референс — я не умею работать по памяти или воображению. Но где я его возьму сейчас?.. И откуда?       — Интересные у тебя запросы, Амариллис-чан.       Она ничего не отвечает, но по тому, как она морщится, как её трясёт — похоже, мысль, что её тело собираются изуродовать, её выбешивает. Мне её даже жаль — её маленькая хрупкая вселенная, где она — центр мира — рухнула, и теперь она отчаянно пытается собрать её обратно из тех же самых лоскутов.       Вселенная? Перед моими глазами предстаёт млечный путь. Я ухмыляюсь.       — Если ты этого хочешь — ты это получишь. Полежи пока без меня, ладно?       На удивление, то, что я хочу, находится довольно быстро — энциклопедия про космос с яркими картинками и фотографиями. Моё внимание привлекает одна из них — космическая чернота, расчерченная множеством звёзд. Держа энциклопедию подмышкой и напевая незамысловатый мотив, я кладу палец и подставляю глаз сканеру, прежде чем пройти обратно.       — Не скучала?       Амариллис скашивает на меня взгляд. Потная, тяжело дышащая — сказывается поражение током.       — Хотя о чём это я — чтобы ты, да не скучала? — качаю головой. — Мы уже это про тебя выяснили.       Я подхожу к ней и, приветствуя, хлопаю по ягодицам, пробегаюсь по телу — слышно рычание. Встаю перед её глазами и показываю раскрытую страницу, которую я выбрала в качестве референса.       — Звёздный космос — достаточная пустота для целой Акамацу Каэде? — облизываю губы. — Понадобится так много боли, чтобы изобразить так много пустоты, — хлопаю ей по щеке — она едва не прикусывает мне руку. — Не знаю, что ты там себе этим компенсируешь, но это моя задача — пойти навстречу своему ученику.       — У меня нет какой-то моральной травмы и меня не били и не насиловали в детстве, — Амариллис криво ухмыляется половиной рта, сверкая лиловыми глазами. — Но я не позволяла тебе это делать. И однажды я сломаю тебе руки за это. Дрочи на свою боль, раз тебе так нравится. Я всё равно добьюсь своего.       Она пытается размять пальцы, точно бы надеется ими меня придушить. В её глазах, смотрящих на картинку, я вижу только безразличие — вместе с желанием меня убить.       — Я буду ждать его — момента, когда ты придёшь за мной, — произношу я совершенно искренне. Беру в руку скальпель и делаю им первый надрез. Распускается алый цветок крови. — То, что у тебя нет твоей травмы — прекрасно, Амариллис. Я правильно поняла тебя — ты самый настоящий байронический герой, а им, видишь ли, нельзя стать. Он обречён, по воле высшего рока, с рождения, — улыбаюсь, — и однажды он встретит своё предназначение.       Высовываю язык и слизываю капли крови со скальпеля. Солёные, но такие вкусные, почти мёд.       — Вкусная у тебя кровь, Амариллис. Мне нравится.       Скальпель — моя кисть, мой уголь — под ним медленно, шаг за шагом, появляются штрихи будущего шедевра. Мне непривычно — до этого я рисовала цветы, бабочек, растения, даже деревья. Теперь мне надо изобразить что-то воистину космическое — пустоту. Как изобразить то, чего нет?       — Сейчас будет немного больно, — говорю я, прежде чем достать пузырёк с кислотой, в который обмакиваю лезвие.       Штрихи становятся глубже и болезненней — тело Амариллис дёргается от спазма, хотя сама она остаётся безучастно-задумчивой. Даже прикрывает глаза, точно хочет уснуть. Шаг за шагом, взмах за взмахом, мгновение за мгновением картина проступает на её спине. Ритуальное шрамирование, татуировка? — не важно. Впервые за много-много дней я чувствую настоящее вдохновение творца, и оно меня захватывает с головой. Под воздействием момента, я прорисовываю контуры чёрной дыры, которой на оригинальной фотографии нет, но я вижу её именно здесь. Шумно выдыхаю, ощущая, как меня потряхивает.       — Marvellous, marvelous. It’s perfect! — в возбуждении шепчу я.       — Потрясающе, — говорит Амариллис, не поднимая головы и не открывая глаз.       Откладываю скальпель в сторону — больше он мне не понадобится. Вместо него достаю набор паяльников разной величины и формы, точно кисти. Даже не помню, когда последний раз ими пользовалась? А, точно, когда Сука заставила меня кого-то пытать для её клуба — для этого, собственно, мне и выделили это помещение и возможности.       — Знаешь, обычно я не использую краски для своих картин, — мои пальцы бегут по спине Амариллис — она вздрагивает и открывает глаза. — Однако ради тебя, — шёпот, — я добавлю чёрного. Столько чёрного, сколько смогу выжечь на тебе. И да родится шедевр.       Запах палёной плоти, дёргающаяся Амариллис с лицом, перекошенным от боли и гнева — в моём мозгу этот невероятно длинный момент сливается воедино. Как секс, как оргазм, но на порядок сильнее. Мне кажется, если бы в этот момент в Землю ударился метеорит и пошла ударная волна, даже эта катастрофа не смогла бы разделить меня с моей музой боли. Моей прекрасной Амариллис. Моей уродливой Амариллис — но в этом и суть моего искусства. Кажется, она плачет — моя маленькая девочка плачет, рыдает в голос, пытаясь сбежать от моих ласковых-ласковых нежных рук — ну куда ты, Амариллис? Куда ты денешься от меня? Я тебя не пущу, нельзя!       Я шумно втягиваю воздух носом и наконец встречаюсь глазами с Амариллис — пьяные, едва соображающие, она выглядит так, словно в неё только что врезался на полном ходу грузовик. Судя по запаху гари — с горючим.       Теперь я достаю кисти, самые обычные, и набор стойких красок — месиво из чёрного и красного, в которое превратилась спина Амариллис, нужно как следует сервировать и подать. Наконец, это и правда начинает походить на звёздную даль космоса — вместе с прекрасной чёрной дырой, выжженной посередине ткани мироздания. Достаю фотоаппарат и делаю снимок. Изучаю изображение на дисплее.       — Формат непривычный, но результат мне нравится.       Я разворачиваю его к Амариллис — она даже не реагирует. Снова усаживаюсь на стуле напротив и потягиваюсь — после таких порывов вдохновения, когда отпускает, я всегда чувствую умиротворение. Я почти люблю мир и готова его расцеловать. Наклоняюсь и вожу пальцами по ожогам — она даже не дёргается. Помнится, в Бойцовском клубе, одним из мотивов было желание разрушить прекрасное — там был парень по имени «Ангел», которого главный герой уродует в порыве зависти. И это разрушение — самое прекрасное, какое можно испытать в своей жизни — святыня, втоптанная в грязь и навоз — такой экстаз я ощущаю. Да, Амариллис не сломлена, только её плоть — но это уже прекрасно.       — Как же ты прекрасна сейчас, как же ты прекрасна… — наклоняюсь и аккуратно касаюсь кожи губами. — Какая прекрасная пустота.       Амариллис тяжело и хрипло дышит — вымоталась, бедняжечка. Надо проявить к ней участие! Набираю ей стакан воды и подношу к губам. В процессе не удерживаюсь от того, чтобы взлохматить макушку. Она пытается одёрнуть голову, спасаясь от моих пальцев, но это больше походит на предсмертные конвульсии.       — Пей, пей, станет легче.       Она жадно пьёт, покорно, напоминая раненого зверя. Когда я прикасаюсь к ней талантом, я вижу её — обнажённую. Эмоции прорвались наружу и теперь щедро разлиты по подвалу. Злоба, ненависть, усталость, разочарование, боль — если бы я могла, я бы превратила это в напиток, который медленно тянула через трубочку. И всё равно, даже будучи одной ногой в могиле, она не сдаётся. Лилия… Лилия была очень скучной: прикрываясь влюблённостью и словами о любви, она купалась в зависимости, пытаясь найти во мне мамочку, который ей так не хватало в детстве. Её родная — та ещё штучка.       — Понравилось в моём саду запретных удовольствий?       Ещё никто не приходил ко мне добровольно. Амариллис — первооткрыватель. От этой мысли меня тянет расхохотаться.       — Твоих удовольствий? — шепчет она, не поднимая головы. — Меня интересую только я.       Она сжимает кулаки и снова пытается двинуться, жмурясь от адских ощущений, сопровождающих каждую попытку. Амариллис пытается делать вид, что ничего не чувствует, но от меня не скроешься. Я вижу пульсацию её боли как никогда ясно.       — Ты можешь сколько угодно делать мне больно, я буду сколько угодно срывать голос и дёргаться в твоём маленьком затхлом домике, но это ничего во мне не изменит. Я предполагала и это тоже. Я шла с чётким осознанием, что это может случиться. Ты закончила? — со всем оставшимся ядом спрашивает Амариллис, снова замирая, когда её попытки выбраться ни к чему не приводят.       Я смотрю на неё — со всем высокомерием, на какое способна. Давай, Акамацу Каэде, покажи мне, чего стоит твоя гордость.       — Ты сказала, что тебя ничего в этой жизни не волнует, но посмотри на себя — лежишь, хнычешь и до боли хочешь расплаты. Разве это не что-то новое для тебя, Акамацу Каэде? Противник, который воплощает всё, что ты ненавидишь?       Я прикасаюсь к её лицу, вызывая новую отвращённую гримасу. Впрочем, вскоре она сменяется очень злой улыбкой.       — Ты слишком много о себе мнишь, Чиса. Я хочу сломать тебе руки не потому, что я что-то к тебе чувствую. Ты мне не противница, — глухо смеётся. — Ты собака, которая наделала лужу в прихожей, и я должна наказать тебя. Очень просто. Проще твоих сраных цветов и литературы.       — Но ты ведь просила испытания! Говорила, что сделаешь всё, чтобы повстречать того самого человека, — вздыхаю. — И я тебя испытала — по моим правилам — тебе ли жаловаться? Или ты думаешь, мир будет вращаться вокруг тебя одной? — наклоняюсь. — Посмотри на себя. Ты лишена власти над собой, твоя жизнь в моих руках, и твоё тело, — смешки, — уже давно капитулировало. Оправдывайся сколько влезет, что плоть слаба, но слаба твоя плоть, Акамацу Каэде.       Я отставляю кружку в сторону.       — Мир будет вращаться вокруг меня, — она выдыхает, широко раскрывая глаза и запрокидывая голову, — потому что я так сказала.       — Да ну? — смеюсь. — Полтора часа назад ты выглядела так, будто готова покорить его, а сейчас, — провожу ногтем от основания шеи до подбородка, — жалкое зрелище. Только вот задумайся, Акамацу-кун, — скрещиваю руки на груди. — Разве то, что случилось — не что-то новое для тебя? — склоняюсь над её лицом. — Ты можешь меня ненавидеть, можешь презирать, но я бесплатно показала тебе твою собственную слабость. Я показала, чего ты стоишь на самом деле.       И в этот момент я не удерживаюсь от поцелуя.       — Ты правда, правда думаешь, что я чего-то о себе не знаю? — снисходительно шипит она, кусая мои губы так сильно, как может, дёргая головой, чтобы меня ударить.       Мы отстраняемся, и я довольно слизываю кровь — свою и её — я в долгу не осталась. Амариллис скалится:       — Я всё ещё на вершине мира, а ты лишь временное недоразумение. Тебе понадобилось моё согласие, таблетка, оковы, куча инструментов, чтобы достичь своих эротических фантазий. Я добиваюсь всего самостоятельно. Не смей нас сравнивать.       Какая же она наглая и молодая, надо её осадить. Не поймёт — её проблемы. Склоняю голову набок и делаю невинное лицо.       — А я и не стесняюсь своей слабости, Амариллис-чан. Я слабая, я же тебе сразу сказала, верно? Сильная у нас здесь ты… — хихикнув, сжимаю место ожога до крика. — Было бы бесполезно сражаться с тобой твоим же оружием. Я не настолько умна. Не настолько одарена от природы. Но, — я вонзаю ногти в самое мясо, в открытую рану, — скована сейчас ты, а не я. Верю, что всё может поменяться, и в следующий раз, возможно, уже ты прикуёшь меня и нажмёшь триста вольт. Кстати, гарантированная смерть, я проверяла, особенно, если силу тока выставить на максимум.       Её глаза бешено вращаются, пока я вынимаю свои когти из её ран. Она сглатывает.       — О, действительно? Спасибо за совет, сен-сей, — чуть ли не сквозь зубы плюёт она. — Я и сказала, что мне ещё нужно развиваться. Я не родилась гением. У меня просто есть набор умений, которыми можно достичь чего угодно, если правильно их использовать. Я всё ещё учусь, — фыркает, — так что не делайте из этого сенсаций. Я скована, потому что я это выбрала, а если вдруг ситуация поменяется, если я этого захочу, — подчёркивает она, — выбора у тебя не будет.       — Зато моя прекрасная картина навсегда останется с тобой, — я наслаждаюсь ненавистью в её взгляде. — Хотя, если хорошо попросишь, я могу убрать её с тебя. Мои искусство такое мимолётное и уязвимое…       — Иди нахуй, ты и твоё искусство. Убери это дерьмо с моей спины. В нём нет ничего красивого и изящного. Знаешь, где настоящая красота? — скалится. — Это видеть людей насквозь и знать, как они работают. И теперь я вижу тебя. Я пустая там, где у меня сердце, но у тебя пусто и в голове.       — А, то есть мне надо тебя оставить как есть и позволить просто умереть? Если, я, как ты говоришь, пустоголовая, — стучу себе по голове. — Мне будет жаль, но это с радостью.       Я буквально слышу скрип её зубов. Касаюсь пальцем губ — она хочет меня укусить, по глазам вижу.       — Именно поэтому мир никогда не будет твоим, Акамацу Каэде. Тот человек, о котором я говорила, тоже видел людей насквозь. Только знаешь разницу между ним и тобой? Ему, чтобы понять, что я мразь, из чего я состою и как превратить мою жизнь в ад, потребовалась пара минут. Тебе — электричество и паяльник. Хотя я с самого начала не скрывала: я — адепт боли. Я буду тебя мучить, и тебе повезёт, если ты останешься в живых.       — Не верю. Ты снова лжёшь.       — Нет, Акамацу-кун, — качаю головой. — Это правда.       Я снова начинаю возиться с лекарствами и мазями. Амариллис на новый укол не реагирует. Хмыкаю, пока вожусь с её спиной, смазывая антисептиком оставленные мной же раны и ожоги:       — Думаешь, стоишь на вершине мира, раз ты такая умная и любого можешь разложить на части? Вершина для тебя недосягаема. Считай меня первым вестником твоего падения, Акамацу Каэде. Ты не попадёшь туда не потому, что недостаточно храбра и умна, а потому, что недостаточно слаба.       Я чувствую, как Амариллис замирает. Она пытается найти слабое звено в моей логике, но его там нет. Она снова пытается, снова ищет, снова копается, пытаясь найти злой и умный ответ. Надо добить.       — Видишь ли, Акамацу-кун, я знаю, чего я хочу, а ты — нет. Можешь сколько угодно говорить «дайте мне противника», но это лишь каприз ребёнка, который видит в магазине конфетку в яркой обёртке. Знаешь, чего ты хочешь на самом деле? Ты понятия не имеешь.       Амариллис опускает глаза. Хочет ответить, но не может. Треплю её за щёку.       — И тот человек тоже знает, чего он хочет. Если он так решит, он уничтожит и тебя, и меня.       — Плевать.       — А зря. Этот человек может даже у меня отобрать мой смысл жизни. Это страшно, Амариллис. Нет ничего более жуткого.       — Забрать как? Посадить тебя в тюрьму, где ты не сможешь пытать маленьких девочек? Так это и я могу, — её взгляд снова становится скучающим. — Пока я не увижу этого человека, я не поверю, что твоя одержимость им не затмевает твой разум.       — Он может потушить огонь внутри меня. Я снова вернусь в пустоту.       Амариллис морщится — для неё это просто очередные красивые метафоры. Для меня… это реальный страх. Сука очень жуткая — особенно тем, насколько глубоко она может запустить в тебя свои когти. К моему сожалению, я даже близко не стою рядом с ней, и это невыносимо.       Наконец, я освобождаю Амариллис — сначала руки, потом ноги.       — И да, Акамацу-кун. Если со мной что-то случится, ты не сможешь выйти отсюда живой. Так, дружеское предупреждение.       Она смотрит, как я освобождаю её, осторожно шевелится, пытаясь приподняться. Амариллис дрожит, сжимая зубы, поднимаясь сначала на колени, задерживая равновесие, потом осторожно садится на край стола, свешивая ноги. Спрыгивает вниз, не отпуская единственную точку опоры, потому что её колени тут же начинают подрагивать — спина болит, и ещё как. Она медленно дышит, поднося руку к лицу, вытирая капли пота и воды, затем поворачивает голову.       — Убить тебя было бы слишком просто. Как и меня. И что теперь? Как мне увидеть того человека? Приходить сюда каждый день, пока тебе не надоест? — её голос сквозит презрением. Она водит глазами по комнате, принюхивается, а затем оглушительно чихает. — Где мы? Где мои вещи?       Я достаю одежду и кладу рядом на кресло с ремнями — в целости и сохранности, даже не помялась. Под скрип её зубов наблюдаю, как она мучается, одеваясь.       — Мы в моём саду. Что до этого человека, у нашего общества есть свой кодекс и порядок, нарушить который я не могу даже для вас. Иногда мы проводим встречи — тайные, разумеется. Если вы попытаетесь попасть туда просто так, вы умрёте.       — Как мило и удобно, — доносится её шипение, пока она возится с лифчиком.       — Есть и обходной путь. Нам разрешают брать на собрания хорошо выдресированного питомца. Ну, знаете, псину, которая умеет себя вести.       Когда Амариллис наполовину застёгивает рубашку, мои слова заставляют её замереть. Она поднимает дрожащую руку, хватает меня за ворот и опускает на уровень своей головы. Её хватка безумно слабая, и я поддаюсь скорее от неожиданности.       — Я не питомец. И не псина, — говорит она, — меня зовут Каэде.       Скидываю её руку.       — Имя нужно заслужить, Амариллис-чан, — иду к возвышению, где всё ещё стоит недопитый бокал вина — он-то мне и нужен. — Если я захочу, я сама приглашу тебя в сад. Если ты захочешь — можешь попросить меня. Когда будет следующее собрание, я возьму тебя с собой. Что будет дальше — не в моих руках. Это лучшее, что я могу предложить, Амариллис-чан.       — Значит, мне необязательно приходить сюда ещё раз, — она щурит глаза, застёгивая последнюю пуговицу на воротнике. — Ты просто позовёшь меня в ваш маленький клуб. Или чего ещё ты хочешь? Чтобы я бежала к тебе по первому зову? — она приподнимает бровь и нагло улыбается. — Ты только не пожалей потом.       Я приканчиваю бокал. Хорошо, тепло.       — Гордыня и гордость — разные вещи, Каэде-чан, — весело говорю я. — Заметь. Я выполнила все свои обещания: оставила тебя в живых, обработала раны, даже обещала познакомить с тем человеком. Разве не приятно иметь со мной дело?       Я ожидаю, что она меня пошлёт, но вместо этого она снова возвращает своё фирменное высокомерное лицо. Вместе с ним я чувствую, как плотно сомкнулся щит вокруг её эмоций. Забавно. Она ведь наверняка это делает неосознанно. Это её талант? Такой странный?       — Сейчас ты из себя строишь сильную и независимую, Акамацу-кун, но правда в том, что ты ко мне вернёшься. Все вы возвращаетесь.       — Я вам не все, сенсей, — сплёвывает. Усмехается во все зубы: — Если ты будешь шантажировать меня той встречей — пожалуй. Но я не вернусь сюда просто так. Зачем мне читать ту же книгу второй раз.       Я иду в сторону выхода.       — А ты думаешь, твоя сенсей настолько плоха, что повторится? — оборачиваюсь. — Вы плохо меня знаете, Акамацу-сама.       Смешки, пока она, покачиваясь, идёт за мной.       — И что ты собираешься сделать в следующий раз? Нужно же мне чего-то ждать, — говорит она голосом человека, который ничего не ждёт. — Порезы, ожоги, электричество. Много у тебя ещё вариантов? Мне почти интересно.       Вместо ответа я тяну ручку на себя и поднимаюсь по лестнице — Амариллис не отстаёт. Наконец, спустя несколько минут, мы оказываемся в номере — моём цветнике, который… для хороших девочек — небольшая комната без окон с огромной кроватью по центру.       Оборачиваюсь.       — Я прочитала очень много книг. И я знаю очень много способов сделать больно. То, что ты испытала сегодня, — я практически мурчу, — ничтожно малая часть моего репертуара.       — Для меня нет особых интриг. Есть только варианты. Более вероятные. Менее вероятные. Если ты придумала что-то, чего я не предусмотрела, это заинтересует меня по-настоящему, — она показывает на дверь у себя за спиной, не оборачиваясь. — Потому что это не было неожиданностью.       — Alas, современный век слишком многое превратил в клише. И то, что у каждого уважающего себя маньяка должен быть личный подвальчик — тоже. Увы! — пожимаю плечами. — Не мне разбивать этот стереотип.       Присаживаюсь на кровать и снова потягиваюсь. Амариллис, подумав, прислоняется спиной к стене — морщится, потом переводит взгляд на меня.       — Ну и, что дальше?       Кладу руку на подбородок.       — Мы можем приятно провести остаток вечера. Вино, еда, закуски — всё, что душе угодно.       На лице Амариллис буквально написано, куда она их мне засунет, дай ей возможность.       — Могу даже выделить приватную комнату, где ты поспишь — обещаю не нарушать твой покой.       — Ты уже с этим прекрасно справилась, — морщится она, прежде чем поскрести запястье.       — Либо же я могу тебе дать капсулу, и ты проснёшься дома. Скучный-скучный вариант.       — Я пойду домой, — она наклоняет голову, уверенно, без улыбки, — без капсул.       — Тогда мы обе умрём, — на секунду я представляю, что со мной сделает лично Сука. — Правила придумала не я, не мне их и менять. Тебя могут с таким же успехом перевезти во сне — если тебе так больше нравится.       — Допустим. Ну, сенсей, — она поднимает голову, — тогда вам и решать. Вы же думаете, что у вас есть какая-то власть надо мной? Так пользуйтесь ей до конца. Мне абсолютно всё равно.       Когда она снова лежит на кровати без движения, я не могу и не хочу противиться желанию смотреть на неё. Я вспоминаю всё, что мы пережили и не могу не поражаться: гордыня, столь великая, что горам должно стать стыдно, гонор, которому бы позавидовала и сама Сука. Амариллис гнётся, но не ломается, точно бамбук. Она — что-то языческое — как древнегреческий или древнеримский бог. Титан! — простреливает у меня в голове.       И, вглядываясь в неё, я шепчу:       О Titan! to thee the strife was given       Between the suffering and the will,       Which torture where they cannot kill;       And the inexorable Heaven,       And the deaf tyranny of Fate,       The ruling principle of Hate,       Which for its pleasure doth create       The things it may annihilate,       Refus'd thee even the boon to die:       The wretched gift Eternity       Was thine — and thou hast borne it well.

***

      Она открывает глаза в своей кровати. Просыпается не по будильнику, не от утренних лучей, не выспавшись, а потому, что ей невероятно больно. Боль толчками выталкивает её из вязкого сна, который так и остаётся висеть лохмотьями, пока она перекатывается на живот с тихим стоном и поднимает голову. Волосы противно прилипли к телу, пальцы дрожат. Она тянется к тумбочке, с трудом цепляет телефон. На чёрном экране она видит незнакомое ей лицо, с опухшими красными глазами и искусанными губами — это она? Это жалкое подобие её — она? Нет, это Каэде, которую хочет видеть Юкизоме. Её отражение скалится, пока она касается пальцем кнопки — высвечивается время. Она даже успевает на пары? Вот ирония.       Произошедшее кажется кошмаром, но когда она поднимает руки на уровень глаз, то видит тёмные кольца на запястьях. Зуд и жжение реальнее некуда — откидывается на подушке. Закрой веки, и горелый запах, вспышки боли и смех Юкизоме вернутся. Какая эта училка тупая — думает, что её слёзы и крики что-то значат? Пальцы до боли впиваются в одеяло. Думает, что раз у неё в руках кнопка, это делает её кем-то великим? Это она, она ей разрешила…       Эта мысль заставляет её замереть. Это ведь она разрешила — не кто-то ещё — она разрешила себя изуродовать. И ей это не нравится.       Она поднимается — спасибо, что это хоть её комната — а то с этой училки могло статься и похитить её. Она набирает из-под крана воды в бутылку и достаёт лекарства — мощные обезболы — ей нужны лучшие. Давится, пытаясь проглотить их — даже вода встаёт комом и ей нужно приложить усилие. Знобит, аппетита нет — хотя она точно помнит, что не ела со вчерашнего дня. Обезболивающие неприятно отдаются в пустом желудке, ей кажется, будто её сейчас вырвет. Холодно — очень холодно, до стука зубов. Её тело сходит с ума, хотя она со всей волей приказывает ему успокоиться.       Она ещё не знает, что думать насчёт Юкизоме и этого маленького сеанса пыток. В её голове не успели сложиться воедино все факты, кроме одного: ей необходимо появиться в университете сегодня. Нет, пропуск ни на что не повлияет, но она должна. Даже с жуткой температурой она всегда ходит на учёбу, с детства. И если тогда могли быть разные причины, сейчас ей просто не нравится давать слабину. Она не покажет своей слабости — не перед Юкизоме. И разве что смерть её остановит.       Каэде знает, что стоять посреди комнаты и жалеть себя глупо. Знает и как сбежать от ядовитых мыслей. Она подходит к тумбочке, выдвигает ящик и ищет чистую одежду с длинными рукавами. Плевать на форму, пусть рубашка будет чёрной, иначе шрамы на коже будут слишком заметными. Она предполагает, что там шрамы, хотя пока не проверяет. Каэде разогревает завтрак из предусмотрительных залежей полуфабрикатов в холодильнике и заставляет себя съесть их — едва еда касается горла, она чувствует жжение — сорвала голос. Собирает ворох тетрадей и, наконец, идёт в душ, чтобы смыть с себя несмываемый запах горелого. Она почти уверена, что до конца он не выветрится, но попытаться стоит.       Каэде раздевается, шагает в ванну и становится спиной к зеркалу на стене. Поворачивает голову и смотрит на своё отражение. Пару секунд, не больше, потому что вид собственной изуродованной кожи пробивает руки на яростную дрожь. Это чёрное пятно — как чёрное пятно на ней, её репутации и её амбициях. Это уродство — как искусство училки — мерзкое, как и она сама. Как будто прикосновение Юкизоме всё ещё с ней — и теперь это надолго, если не навсегда. Её дыхание учащается — она почти задыхается.       — Иди нахуй, — говорит она то ли своему отражению, то ли Юкизоме на своей спине.       Остаток времени до выхода Каэде проводит в душе, очищаясь после прошедшей ночи. Долго она просто стоит, прислонившись лбом к холодному кафелю, со стучащими зубами, пока капли воды — холодной, горячей, — долбят по телу, и каждая напоминает миллиарды раскалённых игл, которые мучили её ночью. Против воли она всхлипывает — от боли, от унижения, от воспоминаний. В её голове сейчас абсолютно пусто.       Дорога до университета проходит обычно — не считая того, что ей хочется убить каждого, кто вжимается в неё в час пик в метро. Она едва держит лицо — её отражение в стекле показывает ей кого-то, кто не похож на неё — с перекошенной от болью гримасой. Рина встречает её своей фирменной улыбкой — и Каэде почти что рада видеть подругу. Она отпускает смешную глупость про смену стиля, байронических героев и лично Юкизоме, и Каэде впервые за долгое время почти что срывается — меньше всего она сейчас хочет, чтобы ей напоминали о недавнем позоре.       Первые пары проходят без приключений. Одногруппники видят, что она выглядит необычно, но Каэде плетёт им какую-то отговорку, сводит всё в шутку, меняет тему, и вскоре это забывается. Рине и Тадаши говорит, что слишком много выпила, у неё отходняк, головная боль, и какое-то время ей хочется побыть в тишине. Те не верят, но соглашаются. Рину это явно беспокоит больше, но Каэде давно дала им понять, что из неё не вытянуть того, что она не хочет говорить.        На паре по литературе (и давно в её расписании их так много?) Каэде несколько секунд медлит в дверном проёме. Она проходит на своё привычное место в центре первого ряда, достаёт учебник, открывает тетрадь. Разумеется, вскоре появляется и чёртова училка — такая радостная и улыбчивая, будто только что выиграла ключи от квартиры или автомобиль на сраном телешоу.       — Добрый день, ребята, — Юкизоме окидывает аудиторию взглядом. — Кажется, нас грубо прервали в прошлый раз, верно? Что ж, надеюсь, вы не отлынивали и прочитали параграфы в учебнике — повторять не буду!       В этот момент они встречаются взглядами — училка смотрит на неё снисходительно ласково — как на кота, который по дурости упал с пятого этажа, и Каэде снова злится. Она презирает Юкизоме, её искусство и её саму. И их гляделки не остаются незамеченными — быстро проходит слух, что между ними что-то произошло. Каэде без особого труда поддерживает свой обычный внешний вид. Она точно так же уверенно и расслабленно сидит, высоко подняв голову, всё так же слушает, но не слушает лекцию. Только записи сегодня куда более отчётливые — так сильно она сжимает и вдавливает ручку в бумагу, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Не из-за страха перед Юкизоме, не из-за страха в принципе, но её тело плохо отзывается на боль. Её знобит, ей то жарко, то холодно, и Каэде украдкой вытирает пот.       Усталость догоняет её даже после утреннего кофе, и перерыв проходит в зыбком тумане, когда она дремлет с открытыми глазами, раскачиваясь на одном месте и пытаясь сохранить крохи уставшего восприятия. Но эта слабость временная — и вскоре она снова выводит ряды аккуратных иероглифов с таким же тщанием, с каким водила бы ножом по телу училки. К концу занятия спокойно собирает свои вещи, бросает какую-то шутку в задние ряды, чтобы напомнить о себе, после чего идёт к выходу из аудитории.       Юкизоме в очередной раз сидит и что-то рисует — узнав о её увлечениях, трудно воспринимать это как что-то милое — Каэде мрачно молчит, когда Рина пытается юморить на эту тему. Краем глаза замечает, что вместо сраных цветов или снежинок там теперь что-то космическое — она может собой гордиться? Она не пыталась игнорировать взгляды Юкизоме на паре, но не давала ей абсолютно ничего, всё её лицо сообщало — ничего не произошло. И сейчас она не мнётся, не ждёт Рину и Тадаши. Как иногда, забывшись в собственных мыслях, она приходит и уходит первой, потому что ей так нравится.       — Акамацу-кун, не могли бы вы задержаться ненадолго? — доносится чириканье с кафедры. — Я много времени у вас не займу.       В глазах Каэде, разрывается граната, но ничто не способно вывести её из равновесия — даже чёртова училка. Она бросает ехидный взгляд на Рину, разворачивается к Юкизоме, почти по-хозяйски её оглядывает. Подходит ближе, лениво покачивая двумя пальцами портфель на плече (он больно бьётся о спину, но ей плевать).       — Конечно, сенсей, — уверенность в её улыбке более чем искренняя.       Училка зеркалит её выражение лица и некоторое время они молчат, не сводя друг с друга глаз. Каэде не без удовольствия видит, как дёргается уголок губ Юкизоме — её перекашивает, хотя марку она не теряет.       — Акамацу-кун, как вы смотрите на то, чтобы мы сегодня встретились за чашечкой чая и обсудили литературу? — склоняет голову набок. — Мне очень нравится ваше понимание концепции байронического героя, я не против с вами обсудить ещё. Как вы на это смотрите?       Каэде внутренне считает до пяти, прежде чем выдохнуть. Пальцы царапают угол её брюк, взад и вперёд, пока она устало смотрит в потолок. Эта училка такая тупая, что не понимает, что одно и то же обещание не сработает дважды? Каэде отдала бы руку и ногу, если бы могла выйти на того человека сама — если он существует, конечно. Но доставлять удовольствие Юкизоме? Обычно с преподавателями она ведёт себя по-другому, больше притворяется умной и примерной девочкой, а Юкизоме сейчас получает даже не больше искренности, просто другую сторону медали. Это поведение Каэде с теми, на кого ей плевать. С теми, чьё мнение ей не только не важно, но и не полезно.       — Думаю, что у меня уже были планы на вечер, сенсей, — с неизменной улыбкой говорит она. — Если это не повлияет на мои результаты в конце семестра, я вынуждена отказаться.       Разумеется, на её результаты в учёбе ничто не повлияет — Каэде в этом плане на пять шагов впереди. Если Юкизоме собирается шантажировать её этой абстрактной и неизвестной фигурой в уравнении, ну, в эту игру можно поиграть вдвоём. До поры до времени. Если же она угрожает чем-то другим, хех. Удачи, сенсей.       — Вот как? Очень жаль, Акамацу-кун.       В её вздохах и ахах не больше искренности, чем в улыбке Каэде. Она не переигрывает, нет, но теперь легко увидеть скрытые за ними двуличие и лицемерие — Каэде физически тошнит от них.       — Очень жаль, что сегодня не получится — но это не первый и не последний раз, верно? Думаю, вы прекрасно справитесь со всем сама, — Юкизоме откладывает карандаш в сторону и играет бровями. — А жаль, я так хотела обсудить с вами готический роман и Дракулу Стокера…       После того, как их разговор доходит до «не последнего раза», Каэде моргает и перестаёт воспринимать окружающую действительность. Юкизоме что-то говорит, это литература, почти продолжение лекции, но для Каэде попытка понять её сейчас — как дышать на огромной высоте. Будто её мозг ушёл в другую комнату, что-то перепутав, и теперь смотрит в идеально чистую белую стену, пока от него ждут реакций в конференц-зале. Каэде ещё раз моргает. Всё это время, даже когда у неё кружится голова от происходящего, она пассивно следит, чтобы это не отражалось на жестах и её выражении лица.       — Мне даже грустно, что такая грандиозная демоническая личность терпит настолько позорное поражение, пока его несут в гробу цыгане.       — Великие личности редко погибают столь же великой смертью, — говорит она автомате, цепляясь за последнюю распознанную фразу, — это часть истории. Однако для таких людей, сущностей, даже поражение — то, чего они ждут и к чему готовятся. Как бы бесславно это ни выглядело со стороны, мы лишь зрители, которым не суждено подобраться к образу их мышления.       — Действительно! — всплескивает руками училка. — Ох, простите, я опять отнимаю у вас время, да? До следующего раза, Акамацу-кун, всего доброго.       Каэде кажется, что скрип её зубов слышно в параллельной вселенной.       — Ничего, ничего. Спасибо за лекцию, сенсей. Это каждый раз для меня удовольствие.       Каэде не кланяется ей, ведь большая часть группы уже покинула аудиторию, а делать это теперь было бы… Юкизоме может неправильно её понять. И что, она серьёзно надеялась, что Каэде захочет тратить своё время на бесполезные разговоры? Покажет ещё один череп, надеясь, что это её испугает? И как она смеет говорить о поражении? В чём Каэде проиграла? Она пережила эту ночь, пережила все её маньячные выходки, спокойно вернулась к своей прежней жизни. Ничего, абсолютно ничего не изменилось. Это и плохо, но трещина в её уверенности была бы куда болезненнее.       Когда Каэде наконец-то возвращается домой, она уже едва держится на ногах. С каждым часом ей становится всё хуже, жар из лёгкого жжения в носу перерастает в полноценную лихорадку, голову заполняет туман, и даже раны на спине воспринимаются не так остро. Она падает на кровать, не раздеваясь, и проваливается в беспокойный сон. Просыпается несколько раз, чтобы залить воду в пересушенное горло, и падает обратно. Снится всякая муть, пару раз мелькает Юкизоме — Каэде не хочет себе в этом признаваться, но из всех людей, которых она встречала на своём пути, училка максимально близко подобралась к отметке «ненавижу» — вот только она наверняка этому обрадуется, если узнает, больная.       Каэде снова открывает глаза около одиннадцати вечера. Спать всё ещё хочется, слабость никуда не ушла, но появилась новая проблема — ей снова больно. Будто с запозданием огромная волна накрывает Каэде, и она полчаса ворочается, пытаясь провалиться обратно в небытье, но просто не может. Встаёт, пьёт, открывает холодильник и понимает, что её сейчас вывернет. Кое-как шарит по столу, находит блистер обезболивающего и глотает сразу две таблетки для верности, а потом сорок минут агонизирует в душе, пытаясь прийти в себя от холодной воды. Она почти готова разрыдаться, но не может — она слишком сильная для того, чтобы быть слабой даже наедине с собой. Только и может, что дрожать и тяжело дышать, уткнувшись лицом в холодную плитку, перемежая это всхлипами.       Если бы её спросили, кого она больше всего ненавидит в этот момент, она бы с уверенностью сказала: себя. Себя, потому что она хочет быть сильнее этой боли и издёвок Юкизоме, но не может. Чёртово тело не слушается, а насмешка про Дракулу звучит в голове как набат.       — Если кто и потерпит поражение — это ты, — рычит она, давая себе обещание.       Она не знает, как, но это и не важно. Она — Акамацу Каэде. Она не простит ничего, что с ней сделала эта сволочь.       Каэде не уверена, как доживает до утра, и не уверена, что полноценно спала ещё хоть минуту. Следующие пару дней, включая выходные, она проводит либо стоически изображая нормальную жизнь в университете, либо на кровати. Её тошнит, она с трудом может есть, не может сидеть, спать, и даже лежать ей больно. В какой-то момент — точку отсчёта она упускает — Каэде начинает плакать от бессилия и непрекращающейся агонии. Это не острые иглы, не методичные надрезы скальпеля, но бесконечные пульсации, от которых она просто не может скрыться. В её голове пусто, и впервые, возможно, за всю жизнь Каэде оказывается без своей брони. А под ней не настолько крепкая кожа, чтобы это выдержать. Её слабым утешением являются стены собственной комнаты, где никто её не увидит. Юкизоме будет всё ещё считать, что ей абсолютно плевать, потому что даже обессиленная Каэде знает, что вне дома она не будет таковой казаться, чего бы ей это ни стоило.       К следующей неделе ей становится лучше физически. Она обработала раны как могла, избежав худшего, хотя выглядит её спина по-прежнему ужасно. Зудит ещё хуже. Каэде уже проще делать вид, что всё в порядке, и сознание постепенно возвращается к былым мощностям. Она исправно опережает программу, шутит, однажды даже идёт в пресловутое караоке с одногруппницами, чтобы оставаться где-то в центре.       Затем она замечает, что взгляд некоторых преподавателей стал прохладнее. Будто кто-то им сообщил, что под маской прилежания и открытости Каэде безумно насрать на учёбу, а этих взрослых она считает не полезнее грязи под ногтями бездомного. Затем кто-то начинает коситься и шептаться у неё за спиной, и никакие аккуратные попытки вызнать происходящее не помогают. Рина с Тадаши, конечно, ведут себя нормально, но первой слишком лень следить за слухами, а второго они обтекают, как поток ветра крыло самолёта. Каэде всё реже выходит за пределы их компании, потому что остальная группа начинает держаться в стороне от неё. Это напрягает, но не настолько, чтобы Каэде придала этому значение. Их ресурс — в теории полезный, но не слишком важный. Она подозревает, что к этому могла приложить руку Юкизоме — её намёки столь же пошлы и прозрачны, как и попытки флиртовать — училка не любит проигрывать, как бы она ни пыталась это скрыть за умными фразами и идеально-деловой улыбкой. Доказательств у Каэде нет, но если она что и поняла про неё — училка никогда не дерётся честно. Она не атакует напрямую, лишь уклоняется и выжидает, пока жертва увязнёт в паутине, чтобы ударить в спину. По-своему это новый опыт для Каэде: враг, который не бросает вызовов, но постоянно маячит и отравляет жизнь исподтишка.       Затем всё становится хуже, потому что Каэде начинает подводить единственный человек, от которого она этого не ждёт — она сама. Иначе как ещё объяснить, что в тесте, который она с абсолютной уверенностью сдала самой первой, появились ошибки. Во втором, в третьем. Каэде впервые в жизни перепроверяет свою работу перед сдачей, но каждый раз, пусть это какая-нибудь мелочь, появляется ошибка. Тадаши начинает обходить её в общих результатах. Это не так заботит Каэде, как нарастающая паранойя. Она не знает, почему она может чего-то не знать.       Когда Каэде сталкивается с Юкизоме в коридоре, та как всегда улыбается — будто ей рожу намазали суперклеем.       — Знаете, Акамацу-кун, — бросает она невзначай. — Даже скорпион умирает от собственного яда. Не подавитесь своим, пожалуйста.       Очередная заумная метафора — такая же банальная, как и вкусы училки. Можно считать это признанием? Каэде ничего не отвечает, пожимая плечами — из них двоих если уж кто и подавится — так это Юкизоме.       Вот только теперь её собственные устные ответы кажутся ей самой не такими уверенными, хотя она идёт по привычному шаблону. Всё меньше она слышит восхищённые комплименты в свой адрес. Это не переросло в снежный ком, и к ней по-прежнему приходят за домашней работой. Многие одногруппники общаются с ней как и раньше, будто им не сказали какой-то важный секрет. Но Каэде привыкла жить тенденциями и паттернами, и она заранее видит, что всё идёт к чему-то большему.       Поэтому на очередной паре по литературе она думает уже не о Юкизоме, её долбанных цветах, не об очередных типажах, высосанных из пальца, и скорпионах, а просто искренне старается слушать и заниматься, потому что кажется, будто привычной лёгкости и автоматизма ей уже не хватает.       Под конец урока училка объявляет внезапную проверочную. И пока группа ворчит и жалуется на нелёгкую жизнь, Каэде с замиранием сердца решает тест. Она уже не уверена в своей такой идеальной памяти и успеваемости, она начинает сомневаться. Эта проверочная становится её личной мукой: чем больше она в неё вглядывается, тем больше вязнет в пустых рассуждениях и лишних логических цепочках — как программа, попавшая в рекурсию, которой никто не прописал, когда надо остановиться.       Каэде перепроверяет чёртов листок, но — она слишком хорошо знает себя — понимает, что это бесполезно. Её уверенность работает в обе стороны, и все эти проверки не дают никакого эффекта. Она видит свою логику в ответах, не находит в ней изъянов и не найдёт, пока в них не ткнут носом. Это вопиющий бред, но пока Каэде не поймёт причину своих слабостей, она не сможет с ним справиться. Ошибки будут копиться. Она это знает и с уверенной улыбкой сдаёт работу, хотя внутри неё всё холодеет от мысли, что теперь это пройдёт через руки Юкизоме. Перед кем точно нельзя светить своими слабостями, так это перед ней.       Училка пристально вглядывается в её работу. Её лицо остаётся неподвижным, только глаза бегают по строчкам. В какой-то момент она замирает, и губы трогает кривая улыбка. Которая становится только хуже. Она переводит взгляд на Каэде — вот так вот прямо, не стесняясь.       — Акамацу-кун, прошу прощения, но не могли бы мы с вами переговорить с глазу на глаз в моём кабинете?       Она слышит очередные шепотки за спиной и крепче обычного сжимает тетрадь, убирая её в портфель. Рина и Тадаши косятся, но молчат, только Рина хлопает её по плечу и говорит что-то одобрительное, но Каэде не слышит. Она смотрит на Юкизоме — серьёзно, чуть прищурившись, после чего возвращается в обычную маску, уверенно-расслабленный манекен.       Каэде подходит к преподавательскому столу и молчит, вопросительно приподняв бровь.       — Я бы хотела выпить с вами чаю и обсудить кое-какие вопросы. Касающееся учебного процесса, — училка проводит ногтём по листу с тестом — будто ласкает его. — И к сожалению, на этот раз вы не можете отказаться, Акамацу-кун.       Каэде сжимает челюсть так, что могла бы перегрызть железную балку. Это не выглядит так, будто Юкизоме опять нужно её чаепитие, хотя она не исключает и такого развития событий. Что, она настолько плохо написала? Да не может этого быть. Или там мелкая помарка, которую Юкизоме использует, чтобы надавить? Ладно. Допустим, она в это сыграет.        — Конечно, сенсей, — ей не хочется здесь оставаться. — Я подожду вас наверху.       Она идёт по коридору, доставая очередную дозу обезболивающего и проглатывая без всякой воды. Не для того, чтобы обойти правила, но потому, что старые раны ещё дают о себе знать, и Каэде хочет быть в адекватном состоянии, чтобы дать отпор этой сволочи. Что бы Юкизоме ни задумала, она это не получит.        — Давно не виделись, Акамацу-кун, — доносится приторное из-за спины. — Заждались?       Каэде молчит, пожимая плечами — пусть Юкизоме пользуется правом первого хода, пока может. Училка открывает замок, проходит внутрь и сразу идёт к шкафу.       — Присаживайтесь, — бросает она на ходу. — Дверь только прикройте.       Каэде хлопает так, будто на пути находится Юкизоме. Та бросает снисходительную улыбку.       — Что-то мне подсказывает, наш разговор будет очень долгим, — наружу появляется чаша-череп. — Возможно, с продолжением. Но это потом. А пока ты меня разочаровываешь, Акамацу-кун. Впрочем, великие личности редко умирают подобающе статусу, верно? — в чашки ложатся пакетики с чаем.       Портфель Каэде грохается на пол. Она делает шаг вперёд, скаля зубы, и в её глазах мелькает ярость, известная только императору.       — Я? Разочаровываю? — угрожающе говорит она, но столь же быстро берёт себя в руки. Она садится прямо на стол Юкизоме и хмыкает. — Мне решать, насколько долгим будет наш разговор. Что на этот раз? В интернете закончилось кровавое порно?       Она понимает, о чём речь, но не собирается это признавать. И, блять, как она смеет? Получила малейшую оплошность и теперь мнит себя невесть кем? Что бы ни происходило с Каэде сейчас, это не отменяет словесного поноса Юкизоме и того, сколько условий ей понадобилось, чтобы хотя бы пощекотать Каэде.       — Акамацу-кун, слезь со стола, нас могут неправильно понять, если зайдёт кто-то посторонний, — мерзко хихикает училка, разливая кипяток.       — Это твои проблемы, а не мои, Чиса.       — Акамацу-кун, — перед ней появляется чашка с мятным чаем. — Держи себя в руках. Вон, лучше возьми лимонную дольку. Говорят же, что сахар полезен для мозгов?       — Если это всё, что вы можете предложить, сенсей, — Каэде наклоняется вперёд, смотря на Юкизоме сверху-вниз, — то я пойду.       Рука Юкизоме тянется вперёд и по-хозяйски ложится к ней на бедро.       — Ну, если ты хочешь потерять свой единственный шанс встретить того человека — валяй. Я посмеюсь. Я же не держу тебя здесь силой, верно?       Каэде сжимает конечность Юкизоме на себе. Что. Она. Себе. Позволяет?       — Но меня больше волнует твоя учёба, Акамацу-кун. Я бы поняла, если бы ты была из числа лодырей, которых не жалко, но ты же у нас отличница, гордость группы?       Каэде ощущает стойкое желание вмазать училке по зубам — настолько бесит её улыбка. Её ногти впиваются в руку Юкизоме — той должно быть больно, но отчего-то это её только веселит.       — Ты допустила целых две ошибки. Две грубых ошибки, Акамацу-кун. Ты или невероятно самоуверенная и наглая или же, — щурится, — Акамацу Каэде не настолько умна, как привыкла считать.       Если у гитары в среднем шесть струн, то у Каэде максимум две, и одна сейчас с треском лопнула. Она молча косится на Юкизоме. Допустим. Она ещё не выходит отсюда. Она сказала, чем собирается жертвовать, но это по-прежнему её выбор. И единственная умная вещь, которую говорит эта женщина — она не держит её. Не может держать. Она никто, и у неё нет никакой власти над Каэде.       Тогда почему она, чёрт возьми, всё ещё здесь и тратит своё время?!       — Если у вас были другие причины, — училка хихикает, явно наслаждаясь своей мелочной победой, — например, вы хотели моего внимания — самое время их озвучить. Вот, пожалуйста, — протягивает листы с тестами — её и Тадаши. — Можете сравнить и убедиться сами, Акамацу-сама.       Каэде хмыкает с самоуверенной улыбкой и берёт листок, смотрит на пометки. Понятно, ничего нового. Банальная невнимательность. Она привыкла, что её логика прыгает сразу к верному ответу, поэтому Каэде не вчиталась и не до конца поняла, что именно от неё хотят. Очевидно, что Тадаши такой ошибки не допустит — он повторит мыслительные шаги в трёхсотый раз, даже если это скучно и бесполезно. Почему Каэде вдруг стала такой невнимательной — другой вопрос, но к Юкизоме это отношения не имеет.       Каэде спокойно откладывает листок и поворачивает голову.        — Да, это ошибки. Я знаю, откуда они, и любые мои промахи работают на то, чтобы я стала лучше. Я не родилась идеальной, я постепенно ей становлюсь, — Каэде нагло улыбается, наклоняясь к Юкизоме чуть ближе и наконец убирает её руку со своего бедра. — Но дело ведь не в этом, верно? Ты бы никогда не начала так отчитывать Тадаши. Ты бы и меня не стала отчитывать, даже зная о моём самомнении, если бы не та маленькая игра. Ты цепляешься за любую ниточку, которая может возвысить тебя надо мной. — Каэде выпрямляется. — В этом наше отличие. Мне не нужны искусственные факторы, чтобы быть лучше. Ты доказала мою неидеальность — поздравляю, браво, об этом я говорила с самого начала. Ещё будут удивительные новости, сенсей?       Училка не выглядит хоть сколько-нибудь задетой — или она хорошо притворяется.       — Акамацу-кун, зачем мне быть лучше тебя? — склоняет голову набок. — Я вроде бы тебе и так сказала — я всего лишь скромный флорист. Дракула проиграл Ван Хельсингу не потому, что пожилой голландец был умнее или сильнее. Просто у Дракулы были очевидные слабости, вот и всё.       Каэде закатывает глаза. Сколько можно. Ей было бы весело разгадывать дополнительный слой в чьих-то словах, если бы здесь было, что разгадывать. А так эти метафоры — не завеса, а пыль, которую приходится убирать. Ей даже лень парировать настолько бездарную попытку задеть.       — И если ты делаешь выводы из ошибок, то почему ничему не учишься, Акамацу-кун?       Но едва Каэде думает, что больше её ничего не заденет, как Юкизоме находит новую рану, чтобы разодрать. Каэде моргает, пытаясь уловить, на что ей намекает училка.       — Ты даже не можешь понять, в чём твоя главная ошибка в общении со мной, — Юкизоме длинный делает глоток чая. — Зачем мне отчитывать Тадаши, скажи на милость? Он из тех, кто всегда всё делает правильно — не потому, что он умный, а потому, что это единственное, на что его хватает. Из его породы выходят отличные государственные деятели и премьер-министры…       — Вам ли не знать, сенсей.       Юкизоме неодобрительно качает головой.       — Другое дело ты, Акамацу-кун. Если жизнь Тадаши расписана задолго до его рождения, то твоя судьба, — хихикает, — ты не добьёшься успеха. Ты слишком умная — а таким людям всегда трудно найти себя. Ты не знаешь, чего ты хочешь в этой жизни. Да в сущности-то, — фыркает, — что у тебя есть свободная воля, что её нет — тебе всё равно, лишь бы не было скучно.       — С чего ты взяла, что с тобой я допускаю ошибки? Я делаю то, что хочу. Я знаю, чего я хочу. Даже если у меня нет глобальной цели, у меня достаточно краткосрочных. Так что запей свою снисходительность, — Каэде лениво высовывает язык. — Мне плевать на государство, на этот мир и даже на успех. Я найду в нём то, что будет интересно мне, а Тадаши пусть занимается тем, что интересно ему. Даже если это безумно скучно. Ты думаешь, мои ошибки — не часть плана? — Каэде переходит на свистящий шёпот. — Хочешь поиграть в учительницу и плохую ученицу? Да пожалуйста. Что бы ты ни делала, как бы ни старалась, на меня твои маленькие игры не повлияют. Пока лев играется с нитью, ты думаешь, что ловишь его, — Каэде ядовито смеётся. — Ты не великий психолог и ты не раскусила меня, но я разрешаю тебе так думать.       Её не особо заботит вся эта семантика. Юкизоме и не должна понимать, как она устроена. Разве люди понимали именитых ныне авторов в этой её любимой литературе? Каэде не считает себя настолько великолепной, хотя и те ребята вряд ли были идеальны. Её сражение проходит не с Юкизоме, и выкрики зрителей с галёрки не сломают её концентрацию.       Тем временем училка заливается звенящим хохотом.       — Мне интересно, Акамацу-кун. Если ты это лев, который играется с нитью, то кто в этот момент главный — лев, который думает, что он в любой момент может бросить, или тот, кто ему эту ниточку предложил?        Каэде скучающе щурит глаза. Болтает ногой, с грохотом впечатав пятку в стенку стола.       — Я остановлюсь, когда увижу в этом смысл. Так что да, наслаждайся пока мыслью, что ты здесь главный кукловод. Или кто ты там? Маленький человек? Мне без разницы. Ты просто средство удовлетворения моих потребностей. Великая удача, что и на твоих это сказывается.       — Я всего лишь средство, да? А я-то думала… Кстати, — ухмыляется, — как твоя спина, Акамацу-кун? Не сильно беспокоила? Жаль, что ты отказалась со мной увидеться в прошлый раз — маленькая скромная я как раз хотела предложить тебе хорошую мазь от ожогов. Alas, ты сама отказалась. Бедняжечка, у тебя должно было всё так болеть эту неделю…       Каэде спокойно дышит, сохраняя непроницаемую маску. Она слишком хорошо знает, что если начнёт задумываться, как очередная бессонная ночь отбросит её тело в дни лихорадки и температуры, это отразится во взгляде.       — Ничего такого, с чем я не справлюсь.       — О, тогда, думаю, тебе не составит труда пройти моё следующее испытание, Акамацу-кун. Раз уж ты заговорила об играх в плохую ученицу и учительницу, — она пробегается сальным взглядом по Каэде. — Тебя было бы неплохо наказать за твои результаты тестов, — кладёт капсулу. — Правила ты знаешь, Амариллис-чан.       О боже, твою мать.       Внутренности Каэде замерзают, и она прячет это за раздражённым вздохом. Так, наверное, чувствуют себя люди перед экзаменами — Рина говорила, что ноги становятся ватными, в груди как-то пусто. Впрочем, в груди Каэде всегда пусто. Она берёт капсулу, садится на стул, подбрасывает её ногтём, как монетку. Смотрит пару секунд, кладёт себе в рот, тянется за чаем.       Она знает «правила», но давать что-то Юкизоме без боя сейчас слишком скучно. Хотя и боем это не назовёшь. Каэде назовёт это сбором информации. Она любит делать вещи с неизвестным конечным результатом, которые помогут ей понять что-то новое. Так что Каэде пьёт чай, держа капсулу под языком. Снотворное лучше давать в таблетках, сенсей.       После этого она медленно отключается. Проведя всю неделю между снами и реальностью, она отлично знает, как это происходит. Стекленеющий взгляд, тяжелеющие веки, потеря контроля над телом. Напоследок она чувствует прикосновение к лицу — еле сдерживается.       — Добро пожаловать домой, Амариллис-чан, — доносится шёпот.