До последнего вздоха

Я теперь так хочу вернуться во вчерашний день

— The Beatels

Мы росли и менялись с огромной скоростью, как менялось и наше мировоззрение, вкусы и интересы. Так, проснувшись зимним утром в свои гордые десять лет, я была неприятно поражена, обнаружив, что никак мне не нравится то, что я вижу в зеркале. Каштановые густые волосы я никогда не заплетала, отчего они больше напоминали гнездо, к тому же развороченное. И сейчас, даже расчесав их, мне не понравилось зрелище. Они были чуть вьющиеся и доставали до середины лопаток, и, придирчиво скривившись, я заплела их в непонятный хвост, из которого половина волос просто вываливалась. Но, тем не менее, я одобрительно кивнула отражению, улыбаясь до тех пора, пока не обнаружила, что отсутствие волос по бокам открыло миру круглый бледный овал лица, нос с лёгкой горбинкой и с мелкими веснушками на нём и на хомячьих щеках, и глаза — такие зеленющие, как кожа у лягушки. Все это мне решительно не нравилось. У Ханны были красивые, изящные черты лица, у Беверли глаза сияли как две ледышки, а я что? Издав полный печали вздох, я все же расплела волосы и позволила им снова опуститься на плечи. Что ж, ничего страшного, если я ещё один день прохожу как во все другие дни. Сегодня проводилось родительское собрание, и я, скрестив пальцы, молилась чтобы моя мама туда пришла. В последнее время я её почти не видела, все чаще и чаще оставаясь либо одна, либо с теми, кто ещё остался жить в этом доме. Никто новый не приезжал, но уезжали старые. По одному, по двое, и в итоге осталось всего семь человек, считая меня с матерью. Я понимала, что все не так просто. Они взрослели, взрослела я. Они отправлялись строить свой мир, свою жизнь вне этих старых сырых стен, я сидела здесь и поочерёдно провожала каждого. Слишком внезапно из сумасшедших подростков и людей, которые только вышли из подросткового периода, которые курили травку почти каждый вечер, красили волосы в кислотные оттенки и строили планы всем вместе умереть в старости, они превратились в осознанных, взрослых людей. Не было больше пригоревших сковородок и огромного количества лишней косметики. Ушел в утиль хлам в кладовке, появилась чистоплотность. Мне хотелось задержаться в каждом дне с ними подольше, даже если их не было рядом. Одна моя мать, владелица этого дома, не собиралась останавливаться. Её молодость утекала сквозь пальцы, и если остальные с этим смирились, то она — нет. Круговорот ухажёров, танцев, запаха перегара и блёсток на одежде лишь начинал разгоняться, и я ничего не могла сделать с теми моментами, когда она пьяная, с потеками туши на щеках, вваливалась домой, матерясь и роняя по пути вещи. Иногда она истерично смеялась при этом и, будучи маленькой, я смеялась вместе с ней, но сейчас было совершенно не смешно. Все чаще я находила пустые бутылки, заворачивала их в непрозрачный пакет и выкидывала, стараясь идти так, чтобы они не звенели. Однажды утром её вырвало в коридоре, она доползла до своей спальни и уснула там, чтобы опять исчезнуть вечером. Я, со школьным портфелем на плечах, в джинсах и в голубой футболке, смотрела на то, как она дрыхнет, измазанная черти в чем. Затем снимала портфель, вытирала ей лицо, укрывала одеялом и шла вытирать лужу у двери. Открывала все окна и сидела на ступенях у дома, угрюмо жуя сендвич, который предназначался для школьного обеда. В школу в такие дни я не ходила, потому что боялась того, что мать может натворить, будучи одной дома. Ладно когда кто-то был, но это случилось все реже и реже, а в тот момент, когда мы остались вдвоём, моё сердце упало в пятки. Дом опустел окончательно, и тишина давила мне на уши. На соседней кровати больше не слышалось сопения и дыхания, и это меня безумно напрягало. Поэтому, в особенные дни, в тяжёлые ночи, я шла к Майклу Афтону. Перебиралась по тёмной улице, забиралась по дереву и вытаскивала его из комнаты, которая нередко становилась тюрьмой для него. Иногда мы просто сидели на крыше, иногда садились в центр комнаты и долго, почти до утра разговаривали, иногда, когда было совсем худо, он сбегал ко мне. — Он постоянно, бесконечно ревёт, — Майкл сидит у меня на кухне в полной темноте, мне не была видна россыпь его свежих синяков, но я точно знала, что они есть, — Отец относится к нему так, как никогда не относился ко мне. Мне даже кажется, что он его любит, несмотря на то, что мелкий уродец постоянно только хнычет. А в пиццерии его вообще прорывает, мне кажется, он боится аниматроников. — Ну, они слегка жуткие, — Я смирилась с ненавистью Майкла к брату, надеясь, что она не даст корней, что он сам не даст ей разрастись. — Отец не хочет останавливаться на двух, и у него есть уже примерные варианты для новых роботов. Я видел, что они круче этих. — Эвану не понравится, — Майкл скривился при упоминании его имени. — Пускай, может быть тогда отец поймёт какой он жалкий. Кстати, недавно он запер меня в шкафу на несколько часов, и они все просто ходили мимо комнаты где он стоит, как ни в чем не бывало. Все боятся перечить этому ублюдку, кроме меня. — Может, тебе стоит быть более осторожным? Ну, в своих словах и… — Нет. Во первых, я не собираюсь прогибаться, во вторых, если все будут подчиняться ему, то он начнёт вымещать свою злобу на остальных. Тогда плохо будет всем. Не найдя что ответить, я кивнула. Завтра мы с Майклом снова будем друг друга ненавидеть, как только переступим порог школы. Но, пока что, мы просто два цепляющихся друг за друга одиночества. У меня мать алкоголичка, помешанная на тусовках и мужчинах, у него полубезумный отец-тиран, творящий зверства. Две стороны одной медали. — Я выучила новую песню. Один парень, уезжая, отдал мне свою старую расстроенную гитару. Я держала её в руках как самое величайшее сокровище, и сейчас, сидя с ней напротив Майкла, с нежностью водила рукой по грифу. На пробу провела пальцами по жёстким струнам, и грубоватая, неотесанная мелодия полилась из-под ладони, сливаясь с тихим пением. «Лишь вчера мои невзгоды были не видны вдали, А теперь они навек пришли. О, верю я: будет вновь вчерашний день» Майкл смотрел на то, как я играю песню, которой уже больше двадцати лет, словно зачарованный. Его глаза в темноте сияли, словно две маленькие звёздочки. — Теперь я буду звать тебя бабуля. — Это с чего бы? — Ты смотришь дурацкие старые мюзиклы и слушаешь «Битлз». Господи, да ты типичная бабушка. — Сейчас как огрею тебя своей стальной тросточкой по спине и посмотрим, кто будет смеяться. Внезапно он вскочил, и, нелепо дрыгая ногами, начал пародировать Дона Локвуда из «Поющих под дождем». — Я пою под дождём, просто пою под дождём, — Схватившись за живот, я не могла сдержать хохота. Выражение лица у Майкла было смешно в своей глуповатой серьёзности, голос у него был как у нетрезвой макаки, а грация как у слона, — Какое красивое чувство, я вновь счастлив! — Не красивое, а великолепное. Я отложила гитару, и Майкл подхватил меня под руки, подняв с дивана. Он закружил меня в танце, используя кухонную лопатку, словно микрофон. Я взяла вторую, подпевая. — Я смеюсь над такими темными облаками наверху, солнце светит в моём сердце, и я вновь готов любить! Наш смех и финальные мотивы песни прервал стук в дверь. Жёсткий, громкий, не боящийся разбудить. Тихонько прокравшись ко входной двери и посмотрев в глазок, я увидела там очень худого мужчину с тёмными, впалыми глазами. Уильям Афтон.