До последнего вздоха

Я не знаю, куда попадают люди после смерти, но я точно знаю, где они остаются. Те, кого ты любишь, всегда с тобой.

— Non ti muovere

Детство закончилось вместе с первой похотью и кровью, ушло совсем незаметно, округлялись тела, ломались голоса. Пришло любопытство, тяга к запретному и к друг другу. Нам было по тринадцать лет, и то лето стало переломным. Оно перевернуло все, оно стало последним летом детства. Майкл стал еще более жестким, отдалился от меня, завёл себе новую подружку, и его глаза совсем потухли. Они были как у Уильяма — злые и пустые, но все же жизнь там ещё временами проблескивала, я видела. Но не понимала, почему все закрывают глаза на его поступки. Мы с Майклом давно не разговаривали, он сильно отстранился. Его больше невозможно было подловить, и все время с ним таскалась Бекки, которая гордо называла себя «девушкой Майкла Афтона», отчего ловила завистливые взгляды девочек вокруг. Она была красивой — крепкое спортивное тело, полученное от многих лет занятий гимнастикой, крупные тёмные кудри, падающие на гладкие шоколадные плечи. Большие оленьи глаза с длинными чёрными ресницами и брендовая одежда. Бекки идеально подходила Майклу по статусу, с её звонким смехом, умом и красотой. У меня же все было шиворот-навыворот. Росла я чересчур худой, с рёбрами, которые можно было разглядеть под одеждой, круги под глазами делали меня похожей на панду. Дома, в последнее время, еда появлялась крайне редко, а мои безуспешные попытки готовить приводили то к отравлению, то к разочарованию в своих кулинарных навыках. Поэтому я перебивалась чаем и маленькими экономными порциями. С мамой все стало совсем плохо. Её молодость неизменно уходила, но она безуспешно хваталась за неё, однако алкоголизм лишь ускорял процесс старения. Она либо валялась в пьяном угаре дома, либо отсутствовала, и часто я не могла уснуть, думая о том, где моя мать и с кем. А если она вваливалась домой, шатаясь и матерясь, иногда засыпая на пороге, я дотаскивала её до кровати и укрывала одеялом, сидя рядом и держа за руку до рассвета. А ещё, похоже, мы жили на деньги её ухажёров. Кожа матери пожелтела, волосы свалялись, глаза были стеклянные, губы сухие и потрескавшиеся. А ведь ей не было даже тридцати. Поэтому я, недолго думая, устроилась работать в «Семейную закусочную Фредбера», куда ходила после школы и в субботу. Там я работа одновременно и официанткой, и консультантом и иногда стряхивала пыль с аниматроников, несмотря на то, что они меня пугали. Огромные, с широкими пастями, с отвратительным скрежетом шестерёнок и механизмов, что перекатывались внутри крупных гладких тел. Я получила небольшие, но деньги, которые мне выплачивал лично Уильям Афтон. Мы не виделись несколько лет, но я точно знала — узнал. Это было очевидно. Как-то раз, мы с Ханной и её младшей сестрой Софи пришли в сюда в воскресенье. У подростков это место не пользовалось популярностью, а дети его обожали. Софи несла с собой рисунок с большим золотым кроликом в окружении маленьких детей, вокруг них летали кривоватые цветные шары. Мы заняли укромное место в углу, Софи сразу же убежала к другим детям, столпившимся у сцены, где как раз выступали эти жуткие роботы. Около нашего столика был расположен черный выход. — Господи, ты малолетний сукин сын, ты сейчас пойдёшь туда и будешь играть с другими детьми! Или делать что ты хочешь, мне плевать, но ты пойдёшь внутрь, — Голос из-за двери приближался и повышался, я бы узнала его из тысячи. — Я не хочу! — Хныкающий голос ребёнка тоже был мне знаком, — Отпусти, мне больно! — Как же ты меня задолбал. Дверь открылась, и внутрь зашли разъяренный Майкл и плачущий Эван, который отчаянно пытался вырваться из железной хватки брата. — Сиди здесь, — Бросил Майкл и закрыл дверь. Эван начал отчаянно дёргать за ручку и стучать одной рукой по поверхности двери. Музыка перекрывала звук его плача, но я видела, что он жмуриться и утирает слезы второй рукой. Пока я здесь работала, я неоднократно замечала, как Майкл относится к Эвану. Он его ненавидел, банально за то, что младшего любили намного больше, чем старшего. Эван утер нос и темно-карие глаза рукавом. Затем бочком, старательно отводя взгляд, прошёл мимо сцены и вышел из главного зала. Мы с Ханной тревожно переглянулись, и я молча встала, увидев в ответ лёгкий кивок головы. Проходя мимо сцены, я увидела за кулисами высокий тощий силуэт, наблюдающий за восторженными детьми, которые подпевали роботам. Эван сидел под столом, прижав к себе ноги и с ужасом смотря в одну точку. С горечью я узнала в этом мальчике себя, когда мать впервые напилась, когда Уильям забрал у меня Майкла, когда я впервые осталась ночевать одна дома. — Эй, все хорошо, — Я осторожно присела перед ним на корточки, и Эван испуганно поднял на меня опухшие карие глаза. — Энджи? — Спросил он недоверчиво, и я утвердительно кивнула, слегка улыбнувшись. — Она самая, — Мы помолчали несколько секунд, — Это просто роботы, они не тронут тебя. — Я постоянно чувствую, что они на меня смотрят, — Молча сев рядом, я снова кивнула, теперь уже понимающе. — Знаю, они правда немного жуткие, но они не могут тебе навредить. — Ты так думаешь? — Конечно! Мы снова помолчали, я видела, что не убедила Эвана, и это давило. — Майкл пугает меня ими, — Набравшись смелости, сказал мальчик, сжав руки в маленькие кулаки. — Что? Зачем? — Он меня ненавидит, заставляет стоять у сцены и смотреть на то, как они поют. А еще мне кажется, что я скоро… Но он не успел договорить, вернулся Майкл. Его спокойное лицо скривилось при виде брата, и мне показалось, что это вовсе не Майкл. Не тот мальчик, который с восторгом показывал меня свои рисунки, не тот, кто уламывал меня на битву снежками, и уж точно не тот, кто стоял сейчас передо мной. — Домой, — Выплюнул он, и Эван покорно поднялся и посеменил вперёд. Майкл было пошёл следом, но я его остановила. — Что ты делаешь? — Его грубость меня не испугала, хоть сейчас она не была даже близко шуточной. Все изменилось. — А что делаешь ты? — Наверное, это был наш первый серьезный конфликт, — Зачем ты ломаешь его? Зачем уподобляешься своему отцу? Эван ни в чем не виноват. Он не виноват, что родился. — Это вообще не твоё дело, — Майкл отмахнулся, надевая маску безразличия. — Я не могу смотреть на то, как ты мучаешь своего брата. — Так отвернись. С этими словами сам Майкл развернулся, а я с отчаянием смотрела ему вслед, понимая, что он загородился от меня огромными толстыми стенами, и что я не могу докричаться. Мне было страшно, что Майкл может превратиться в подобие Уильяма, с этими пустыми глазами, тягой к насилию и доминированию, и тогда я окончательно потеряю его. На мгновение он задержался, а затем, не оборачиваясь, произнёс. — Мама ушла, — Я замерла, глядя на его затылок. Стало трудно дышать, и я не могла даже представить, что чувствовал он сам. Майкл любил её, а теперь она его бросила.

***

И вот, нам по четырнадцать лет. Лето между девятым и восьмым классом сломало нас обоих, в частности Майкла. Он ожесточился, стал острым, словно горный пик. Вечно в толпе людей, что заглядывала ему в рот, в компании своей девушки, и я больше не искала в его глазах прежней искры того, что делало его именно Майклом, моим Майклом. Это был другой человек, с которым я танцевала на тёмной кухне, кому играла на гитаре, и кто приходил ко мне домой и не спал почти всю ночь. Этот кто-то издевался над беззащитными, манипулировал своими друзьями и тщательно избегал меня. Поэтому я просто махнула рукой, устав бороться. Вместо этого я начала думать о создании собственной маленькой группы и о том, как вытащить мать из пучины алкоголизма. Но то, что произойдёт летом, накроет медным тазом все мои планы. Рос Эван, росла ненависть Майкла к нему. Я продолжала работать в закусочной, и становилась невольным свидетелем событий, для моих глаз не предназначенных. Уильям за неделю до дня рождения младшего сына созвал сотрудников к себе в кабинет, предупредив, что выберет лишь пару человек, которые будут контролировать праздник. К несчастью, в их числе оказалась я, хотя в тот момент была безмерно рада, ведь Афтон пообещал выдать прибавку к зарплате. Всю неделю до дня рождения я ходила как на иголках, переполненная энергией и предвкушением. Я любила детей, и мне нравилось проводить с ними время, поэтому и праздник я ждала с нетерпением. Если бы не одно но. Эван, которого Майкл запугал настолько, что мальчик постоянно плакал и дрожал, боясь пройти внутрь закусочной. Однажды утром, я как всегда пошла к кладовке, проверить, все ли там хорошо. Но черт возьми, как же я испугалась, когда услышала оттуда детский плач. Наспех открыв дверь, я увидела Эвана, который лежал на полу в углу. Его голос осип от криков, и он не разговаривал, а хрипел. Я была в ужасе, но когда спрашивала, кто это сделал, он мотал головой и молчал. Моя ненависть к Майклу разгоралась с новой силой. Я хотела схватить его, толкнуть и пнуть со всей силы, а потом ещё раз, и ещё. Наверное, и следовало так сделать, наорать на него, побить, настучать по голове. Может быть, это бы изменило все в нашей жизни. В тот ужасный, худший день в моей жизни и в жизни Майкла, я неспешно собиралась. Заплела волосы, надела новенький красный широченный свитер, светлые высокие джинсы. Рутинно позавтракала, а затем вышла из дома. Ничего не предвещало беды. Там, в закусочной, я надела фартук золотого оттенка. Моего напарника нигде не было, но это не заботило меня. Нет сейчас, значит придёт потом. Самой подозрительной была почти полная пустота в помещении, не было детей, лишь пустые накрытые столы да поющие роботы, и это было жутко. Именно тогда моя интуиция заставила меня насторожиться, и чем дальше тянулось время, тем тревожнее мне становилось. Где все? Почему никого нет? Но, к моему удивлению, внтурь зашёл один из лучших друзей Майкла — Тэд, и я считала его голосом разума в их компании. — Энджи? — Замялся Тэд, дерганым движением поправив русые волосы. — Что ты тут делаешь? — Я ощетинилась, уже нутром чувствуя неладное. — Я пришёл на день рождение к Эвану и встретил Уильяма там, на улице, он тебя зовёт, — Моё выражение лица говорило о том, что я точно не собираюсь никуда идти, и веснушчатое лицо Тэда исказила кривая улыбка, — Он сказал это срочно. — Ладно, но проследи тогда, чтобы никто посторонний сюда не зашёл. Внутри меня словно завыла сирена, и ноги будто приклеились к полу. Чувство опасности и тревоги зашкаливало. Бросив осторожный взгляд на поющих на сцене кролика и медведя и получив нервный кивок Тэда, я вышла на улицу. Солнце резануло глаза, а безмятежное пение нагоняло тревоги, что-то явно было не так. Уильяма на улице нигде не было, и я уже планировала возвращаться, как вдруг с чёрного входа послышалась возня. Метнувшись туда, я увидела зрелище, которое заставило меня застыть на месте в ужасе. Друзья Майка в масках животных, схватив Эвана, затаскивали его в здание. Он вырывался и плакал, пытаясь зацепиться за землю ногами. Грубый хохот перекрывал остальные звуки, а меня словно окатили тазом ледяной воды. Я не успела добежать до входа, они захлопнули дверь перед моим носом, и сколько я не стояла там и не дергала за ручку, ничего не выходило. На всю жизнь мне запомнился взгляд Майкла через чёрные прорези маски лисы — звериный, полный ненависти и обиды. Забежав внутрь через основной вход, я обнаружила, что они заперли дверь, ведущую в основной зал с аниматрониками. Через небольшое стеклянное окно мне было видно все, что происходило внутри, и я сама не заметила, как горячие слезы обожгли щеки. Я разбивала кулаки об эту чёртову дверь, кричала и понимала, что уже поздно. Как сотрудник закусочной я знала, что любая влага, попадающая в механизм, приведёт к замыканию. Они подхватили Эвана на руки, улюлюкая и мерзко смеясь. Мальчик дрожал, как осиновый лист, и я видела крупные капли, падающие с его лица на кафельный пол. Тёмная ладонь зажала ему рот, исчезнув, когда голова оказалась в сантиметрах от пасти медведя, которая раскрылась, издавая механическую мелодию. Раздался жуткий хруст, и я, через пелену истерики, увидела кровь, которая брызнула на золотую морду, на пол, и в частности на Майкла. Нижняя челюсть медведя окрасилась в алый, глаза потухли, и маленькое неподвижное тело безжизненно свисало со сплющенной пасти. Кровь, мне казалось что она повсюду, что она на мне, что она заливает пол и стены. Наступила гробовая тишина, а через несколько секунд — дребезжащий, нарастающий девичий визг, полный ужаса.