До последнего вздоха

Кто-то схватил меня за руку, и это был ты,

Почему, почему же ты бежишь сюда, мой мальчик?

— Даниэль Спаленяк

Жизнь текла своим чередом, и вот мне стукнуло пятнадцать. Ощущение взрослости, того, что что-то поменялось, крепко-накрепко засело в голове. Кажется, что отражение в зеркале все то же, но что-то стало неуловимо другим, словно по венам пустили новую кровь и новое самоощущение. Беверли и Ханна пришли ко мне домой, с вручную испеченным кремовым тортом в картонной коробке. Матери не было дома, поэтому я по-тихому попила с ними чай на старой кухне, чувствуя себя слишком неловко. Мне казалось, что если я сейчас слишком пристально посмотрю в их глаза, то увижу там брезгливость и отвращение. На стенах начали отслаиваться обои, стол шатался, по подоконнику ползали крошечные чёрные мушки, а темнота и теснота делали обстановку ещё более давящей. Я вспоминала, как тут было, когда я была маленькая. Светлое, чистое помещение с тёплым светом лампочки, толпа людей, почти подростков, горланящих лёгкий рок под гитару, лёгкий запах травки и табака. Одно время здесь жила девушка, которая каждое утро врубала музыку и танцевала на всех поверхностях. У неё были рыжие волосы, такие яркие, что когда на них попадало солнце, они вспыхивали пламенем, дотронешься и сгоришь дотла. Лица всех их стёрлись из моей памяти, оставив только размытые пятна и какие-то характерные черты. Время безжалостно уничтожило их, и не осталось даже фотографий. По крайней мере, я ничего не нашла. Даже с Майклом мы теперь не общались, упрямо избегая друг друга. Он ходил в одиночестве, я обзавелась друзьями, вступив в команду по волейболу и в школьную музыкальную группу, выполняя там роль гитариста и солиста одновременно. Все, что угодно, только бы не идти домой. Я была готова ночевать на улице, лишь бы не возвращаться, не видеть ненавистные стеклянные глаза этих чужих, незнакомых мне людей. Но полиция строго следила за нахождением детей и подростков на улицах, после пропажи маленькой девочки, чье улыбающееся лицо смотрело на меня с черно-белого плаката. На улице темнело, и я нарочито медленно поплелась домой, где, как назло, горел свет. Прямо на кухне, где обычно сидели все они. Вдалеке показались два круглых ярких диска фар. В кармане лежал маленький перцовый балончик, и я инстинктивно сжала его. Но машина проехала мимо, и я с облегчением пошла дальше. Дурное предчувствие усиливалось, а я привыкла во всем доверять своей интуиции, но мне некуда было идти, только домой. Облезлая, покосившаяся калитка с жутким скрипом поддалась, и я вспомнила, как она была только-только выкрашенная, с ровным слоем белой краски. Как моя мама, в запачканном джинсовом комбинезоне, красила её, когда другие молодые ребята занимались забором. Я прошлась по двору. Старая шина в его углу давно качалась только от ветра, и было удивительно, как верёвка ещё держала её. Уже подсохшее дерево тоже было не тем, я видела, как все меньше и меньше листьев растёт на нём, как его съедают жуки и убивают дятлы. Было больно, но вся эта боль была моим нежеланием расставаться с детством. Я зашла домой, из кухни к коридору тянулись лучи грязного тёплого света, громкий мерзотный смех разрезал тишину острыми ножницами. Плеск жидкости в стаканах заставил меня сжаться, а сердце тревожно забилось в груди. Словно тень, я прокралась мимо кухни в ванную. — Анджела! — Окликнул меня нечеткий, смазанный крик матери, — Подойди на секундочку. С ужасом, я уставилась на полоску света из кухни, на тени на ней. Ноги подкосились, и я поняла, что мне просто дико страшно туда идти. Словно я иду не к людям, а к акулам, которые разинули свои острозубые пасти, готовясь сожрать меня с потрохами. — Да? — И действительно, шесть человек уставились на меня в упор. Почти все из них смотрели куда-то сквозь меня, кроме одного человека. Худощавый мужчина с цепким взглядом, короткими сальными тёмными волосами и желтоватой, рыхлой на вид кожей. Длинные пальцы с коротко стриженными ногтями сжимали стакан, а мутные серые глаза изучали меня, словно любопытную зверушку. Мать представила меня им, потом, активно жестикулируя, начала меня нахваливать. О том, как хорошо я учусь в школе, как перевожу бабушек через дорогу по пять раз в день, как меня любят все вокруг, и так далее. Я уже откровенно заскучала, а пьющие вернулись к своим делам. Кроме того мужчины, который слушал мать, не отрывая от меня взгляда. Когда матери уже тоже надоело, она махнула рукой и отпустила меня наконец. Я мыла руки. Зелёное маленькое мыло пахло клеем, и я брезгливо сморщилась. Плесень в углах тоже была зелёная, как и полотенце, и обои с маленькими лягушками на кувшинках. Я почувствовала позади себя дуновение воздуха, и щелчок двери. Тошнотворный запах алкоголя заполнил ноздри, я схватилась руками за раковину. Он возвышался надо мной, глядя липким, грязным, грязнее чем эта ванная взглядом. Выставив перед собой руки, я попыталась его обойти, но весь дверной проём был заблокирован его телом. Сердце рухнуло куда-то в желудок, и все моё тело задрожало. Главный, самый жуткий страх, и вот он прямо передо мной — смотрит этим похотливым взглядом. А мама за стенкой, как и другие люди, но они не помогут мне. Он дотронулся до моих волос, и я зажмурилась. В голове набатом стучала сирена, не давая ясно мыслить, только избавиться, избавиться, избавиться от этих липких ладоней, убрать их от себя. А как это сделать, я придумать не могла. Мужчина перешёл на мои плечи, а я чувствовала, как следы от его прикосновений остаются на моём теле, словно ожоги и клеймо, которое никогда не смоется. Он резко притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в пахнущую табаком и алкоголем рубашку. Его руки перекатились вниз, и я попыталась резко отстраниться, но даже пьяный, этот человек слишком крепко меня держал. Одной рукой он зажал мне рот, второй повернул меня спиной к себе. Я в панике шарила глазами по ванной, чувствуя, как подступают слезы к глазам. Попытки уйти ни к чему не приводили, он был слишком силён, даже несмотря на то, что я занималась спортом. Худое тело сыграло злую шутку, и вот, меня зажали в углу. Он трогал меня за живот и выше, и меня скручивало от отвращения и желания исчезнуть. Пальцы залезли под футболку, и я почувствовала, как они касаются кожи, как он пробегает ими по рёбрам. Он водил носом по моим волосам, и запах перегара выворачивал меня наизнанку. Хотелось убиться, лишь бы не находиться здесь. Что-то в моей голове щёлкнуло, и я резко ударила его пяткой в пах, вскинув ногу. — Ах ты сучка, — Зашипел он, скрючиваясь. Уловив момент, я резко выбежала из ванной, кое-как запрыгнула в кеды и выбежала из дома, громко хлопнув дверью, под аккомпанемент из громкого смеха. Они даже ничего не поняли, продолжая безбожно напиваться до состояния овощей. Я стояла посреди улицы, освещённой пустым светом фонарей. Как в гребаном драматичном фильме, хлынул ливень, ударив меня по щекам и смешивая солёные слезы с водой. Хотелось содрать с себя кожу, уничтожить без остатка, отмыть все эти оставшиеся на коже красными пятнами прикосновения. Разорвать себя ногтями, оставить бледно-розовые полосы, чтобы не быть больше оклеймленной. Сев на бордюр в нескольких метрах от дома и вытянув ноги, я подняла голову, позволяя дождю смывать слезы. Тело сгорало под нещадными жёсткими каплями, и я мечтала, жаждала раствориться на асфальте вместе с водой, утечь и больше не появляться. Вдалеке замаячил силуэт, высокий и худой. Он целенаправленно шёл ко мне, но мне было все равно. Что-то внутри жёстко сжирало меня, и я чувствовала себя дотлевающей спичкой. Силуэт подошёл близко, и я подняла на него взгляд. Майкл. Что он то тут забыл? Молча, Афтон присел рядышком на бордюр. Мы долго молчали, и я уже вымокла до нитки, в кедах неприятно хлюпало. Мокрые волосы прилипли к лицу, и я дрожала от холода. Или от слез, или от страха, непонятно. Осторожно и медленно Майкл притянул меня к себе за плечо, и меня прорвало. Я сжимала пальцами его толстовку, заливаясь неконтролируемыми слезами. Мне было так страшно, что он вот вот уйдёт, и я останусь в одиночестве, вынужденная вернуться домой, туда, где зеленоватая ванная, пропитанная сыростью и страхом, где перекатывались стеклянные бутылки и где пустующие, жуткие комнаты с ледяными кроватями. Я прижала к себе руки, захлебываясь в рыданиях в голос, всхлипывая и задыхаясь. Обняв меня за плечи и закрыв в крепкий кокон, Майкл что-то шептал, но я ничего не слышала. Не знаю, сколько мы так просидели, но в конце концов ураган моих эмоций слегка стих, и я просто молча сидела, дергая пальцем шнурок его толстовки. Дождь тоже немного сбавил обороты, превратившись в тихую морось, легонько стукающую об асфальт. — Надо идти. — Я не хочу домой. — Тебе и не нужно. Я встала с бордюра, и мои ноги подкосились. Майкл поймал меня, аккуратно позволяя зацепиться за его шею. Колени тряслись. Мы медленно пошли вперёд, мимо дома Афтонов, по тихой, вылизанной улочке, на которой я жила всю свою жизнь. Это был маленький, покошенный, немного кособокий деревянный дом, зависший во времени под ветками деревьев. Пустые оконные проёмы без стекол чернели в темноте. Майкл осторожно завел меня внутрь, провёл на второй этаж. Там, на дощатом полу, лежали несколько толстых одеял и пледов. — Я тут иногда живу, — Он неловко улыбнулся, скидывая ботинки и укладываясь на импровизированную кровать. Я осторожно стянула мокрую обувь и положила её ближе к окну. Затем легла рядом, сложила руки на животе и уставилась в потолок. Тело неприятно содрогнулось, вспоминая пьяного мужчину. — Часто? — В последнее время отец очень много времени проводит в мастерской, а кому-то нужно смотреть за Элизабет. Так что, нечасто. Раньше много тут сидел, особенно после смерти… Ну… — Хорошо, — Мы помолчали, — Как ты понял, что я на улице? — Мне надо было тебе сообщить кое-что важное, поэтому я позвонил. Трубку взяла твоя мама, сказала, что ты куда-то ушла. По голосу я сразу понял, что что-то нечисто, да и на улице опасно гулять по ночам. Дети пропадают. — Что ты хотел сказать? — Майкл, кажется, задержал дыхание. — Мне кажется, детей похищает мой отец.