Morpho Rhetenor из шестой палаты

Генка сидел на табуретке, поджав правую ногу под себя. Мягкие хлопья снега падали за окном, в пятиэтажках то тут, то там загорались окна. Если прищурить глаза, то желтые световые пятнышки можно было сложить в разные картинки. Генка мысленно проводил линии, рисуя то самолет, то слона. Немного мешалась искусственная елочка со старыми игрушками, так как закрывала часть коридорного окна. В больнице было тихо — малышня уже улеглась спать, старшие, если и шумели, то через лестничный пролет. В шестой палате тишина стояла могильная — Симку выписали, и Генка остался один. Говорят, что зависть плохое чувство. Но не завидовать было сложно — Носов, радостный, шумный, торопливо рассовывал свои фишки и фантики по карманам, быстро собирался и не обращал ни на что внимания. Но Генке ладошку хлопнул, бросил на прощание: — Давай, Кабан, тоже на волю выходи поскорее! Радовало, что телефон Симка просить не стал, а то бывали и такие соседи. Генка знал, что больничные друзья — ровно до выписки. Но до этого момента они самые верные, потому что общий страх, как оказалось, объединяет. Сидеть в огромной комнате одному Генке не улыбалось, и поэтому он предпочел коридор напротив лестничного перехода. В этом закутке и окно огромное было, и какие-то игрушки даже. Тамара Васильевна за столом сидела, переписывала что-то из одной медицинской книжки в другую. — Что, Генушка, грустно одному? Зато будешь сегодня как королевич, считай, в личной палате! Генка отвечать не стал, глаза опустил, потому что и так понятно, что грустно. Запах больницы наполнял легкие, пропитывал кожу и волосы лекарственным запахом. «Скоро мной можно будет лечить людей». — Когда родители возвращаются? — Через шесть дней. Генка смотрел, как снегопад кружит, обходит черные ветки рябины и липы. Погода завораживала, хотелось выйти на улицу, поймать языком пару снежинок. Да кто разрешит? Дом, что виднелся за окном, неожиданно исчез, скрылся во тьме. Словно его в один момент накрыло крыльями огромной летучей мыши. — Ой… Такое иногда случалось, Генка знал, что это называется веерными отключениями. Бывало похожее и на их улице, но редко. В последние годы — всего несколько раз, а вот в сопливом детстве часто приходилось при свечах сидеть. — Что там, Генушка? — Свет отключили. Тамара Васильевна повернулась грузно, в окно посмотрела и вздохнула тяжело. Она всегда тяжело вздыхала, даже когда не уставшей была. — Когда уже перестанут людей мучать… — А больницу не отключат? — Не отключат. У нас особая линия, первая, — медсестра улыбнулась по-доброму и к бумажкам вернулась. — Видишь, во всем можно хорошее найти. Дома-то поди без света совсем невесело? Генка не стал отвечать, ведь он бы с радостью дома сидел и без света, и без воды, и без газа. Лишь бы дома, а не в больнице, которая с каждым днем врастала в тело все сильнее и сильнее. — Я пойду… Голову помою. Скажете Дарье Алексеевне? Голос у Генки был нервно-смущенным, неуверенным. Но надо было привести себя в порядок, иначе завтра его выкупает Антон по личному указанию дяди. — Скажу, скажу, иди, соколик. В палате Генка из тумбочки вытащил шампунь и полотенце вафельное, в клеточку. Полотенце домом пахло, не успело вобрать в себя хлористый запах. Помещение под ванную комнату было почему-то очень большим и неуютным. Сюда могло поместиться десять ванн, но стояла только одна, сиротливо прижимаясь к стенке. Но все это меркло перед тем, что на двери отсутствовал замок. Как здесь, так и в туалете. Генка принялся торопливо скидывать одежду, на ходу выливая шампунь себе на руки. Он никогда не забудет, как в разгар его купания в помещение ворвалась санитарка, грохоча ведрами. С тех пор Генка мылся так быстро, что иногда убирал остатки пены полотенцем с головы. Это был какой-то внутренний ритуал больницы, те, кто долго здесь лежал, или часто проходил обследования — все как один умели и мыться быстро, в туалете не задерживаться. После гигиенических процедур Генка в палату вернулся, уже и свет потушили. В густой темноте было совсем пусто, никто не сопел и не ворочался. За окном ревел ветер, ветки постукивали мерно по стеклу. Сильнее закутавшись в домашнее одеяло, «королевич из личной палаты» беззвучно плакал, прикусив уголок наволочки с чернильным штампом.