Morpho Rhetenor из шестой палаты

Снегопад, начавшийся вечером, днем только сильнее разошелся. Генка не отлипал от окна — такая завирюха, ни домов, ни деревьев не видно! В палате было тихо, а вот из коридора иногда доносились то шаги, то металлическое дребезжание тележек. Теперь, когда Генка один остался, можно было не выходить никуда во время обхода. Все равно никто не придет. Ветер выл немилосердно, рвался сквозь щели деревянных облезлых окон, пробирал пальцы до костей. А снизу батарея кочегарила, припекала колени — долго не постоишь. Может, из коридорного окна удобнее смотреть будет? Хотя там часть стекла краской замазано. Генка оторвался от подоконника и стряхнул крошки белой краски с живота. Хорошее развлечение — окна с пейзажами менять. Но книжка про пятнадцатилетнего капитана застопорилась на отрывке про рабство, и дальше не шла. «Интересно, на обед сегодня будет гречневый суп? Или овощной?» Испуганный паук пробежал из-за тумбочки и скрылся под кроватью. Удивительно, как он тут выжил. Обдумывать это было интересно — может, паучок знал приемы, как укрыться от хлорированной тряпки? А что он тут ест? Мух вроде бы нет, кроме парочки дохлых между окнами. С такими мыслями Генка как раз шел на выход, где носом уперся в белый халат. Ойкнул и сделал шаг назад, пробормотав: — Извините. — Почему не в пост… А, это ты. — Аркадий Борисович обвел взглядом сначала палату, а после на Генку глянул. — Так, а второй… Точно. Вчера же выписали. Врач потер переносицу и еще раз Генку смерил взглядом. У Аркадия Борисовича были удивительные глаза — невыносимо светлые, синие. Долго в такие не посмотришь. — Занят чем-то, граф Орловский? Или как обычно — балду пинаешь? Вопрос был странным, словно педиатру что-то от Генки нужно было. С осторожностью, ведь в больнице с врачами дел лучше не иметь, маленький пациент ответил неуверенно: — Я книжку читал. — Бросай свою книжку и пойдем. Поможешь мне. Аркадий Борисович решительно вышел из палаты, и Генка засеменил следом. Идти надо было быстро — врач обладал внушительным ростом, шагал широко, под пациента не подстраивался. Он вообще никогда ни под кого не подстраивался, и был крайне острым на язык. Но все равно лучше, чем заведующий. С Аркадием Борисовичем хоть договориться можно было. Шли они по второму этажу, мимо закутка со столиком, после мимо палаты малышни. Возле ординаторской Генка затормозил неуверенно. Глянул на дверь с опаской. — Что замер? Шкафа с документами испугался? Или фикуса? — Пациентам туда нельзя. — Со мной можно. Давай, будь мужчиной. Никто тебя не укусит, даю клятву Гиппократа. — голос у Аркадия Борисовича был насмешливым. Он всегда слегка потешался над Генкиными страхами. Потешался, но со счетов не списывал. В ординаторской было довольно уютно. И светло. За окном тоже мела метель, ясное дело, но такого пейзажа Генка еще не видел. — Значит так, делать тебе все равно нечего, поэтому послужишь на благо общественности. — Аркадий Борисович вытащил из кипы бумаг на столе какую-то папку и торжественно вручил. — Вперед. Генка с любопытством и легким страхом заглянул внутрь — мало ли что там скрывается. Но скрывались там обычные листья. Дубовые, кленовые. Высушенные и тонкие, даже касаться страшно. — Что это? — Школьное задание. — Аркадий Борисович на стул сел и над бумагами склонился, а Генке указал на другой, с левого края стола. — Очередная новаторская идея учителей. Я называю это саркомой головного мозга. — А что такое саркома? — Генка примостился на край стула, уложил папку с листочками на стол. И что с ней делать? — Как-нибудь покажу тебе. — Увидев, как пациент побледнел, врач засмеялся негромко, а после продолжил. — Короче, из этого нужно сделать аппликацию. Клей на столе, приступай. — А это вам задали? — Генка не удержался от вопроса, хотя и понимал, что он безмерно глупый. — Конечно, я вот после смены в вечернюю хожу, арифметику подтягиваю. — Аркадий Борисовчи бровь поднял выразительно, мол, не неси чушь. — Кирюшке задали. Они летом с мамой листьев насушили, а теперь из них зимой каждый родитель должен ребенку поделку сделать. — Как-то нечестно, — пробормотал Генка, беря в руки листики по-отдельности. Красивые. — У нас учителя, наоборот, говорят, что родители не должны помогать. — Кира у нас в прогрессивную школу ходит. С не пойми каким уклоном. Там все не как у людей. — Аркадий Борисович головой покачал, глазами своими ледяными Генку сканируя. — Знаешь, что нечестно? Что те, кто листья не заготовил, их сейчас под снегом ищут. Двенадцать месяцев, бл... блинский короб. Генка вежливо не заметил, как врач едва не сорвался в нецензурщину. Аркадий Борисович до скрипа зубов был дотошным и интеллигентным. И не менее интеллигентно он умел обкладывать трехэтажным матом. — А чего клеить-то? — Во-первых, не чего, а что. А во-вторых, прояви фантазию. — Аркадий Борисович торопливо вносил какие-то заметки в историю болезни. — Думай, как я. «Если думать, как Аркадий Борисович, то придется клеить портрет Лермонтова» Не став выдумывать велосипед, Генка принялся клеить самолет. И не какой-то там кукурузник, а ЯК-42, с турбовентиляторными двигателями. Занятие оказалось увлекательным — Генка с листьями работал, как с мозаикой, даже детали обозначил. — Аркадий, что у Сенцова по анализам? Генка сразу съежился, чуть клей не перевернул. Голос Сергея Владимировича звучал спокойно, отстраненно, но он сразу изменился, когда заведующий заметил племянника. — Что ты тут делаешь? — Сергей Владимирович, не трогайте моего крепостного, — Аркадий Борисович улыбнулся, он один из немногих, кто умудрялся с заведующим дружбу водить. Или ругаться так, что все отделение слышало. — У Сенцова все не очень. Амоксициллин не работает. Сергей Владимирович нахмурился сильнее, лицо его, и без того усталое, заледенело. Он взял распечатки анализов, просмотрел их, каменея все сильнее. — Анализы когда пришли? — Сегодня. Пробуем гентамицин? — Да, пробуем. Покапай его побольше пока. Литичку тоже, если понадобится. Анализ мочи послезавтра повтори, после посмотрим. — Сергей Владимирович вернул листы и коротко на Генку глянул. — Закончишь — возвращайся в палату. — Ты, Сережа, жандарм, и самый настоящий. — Аркадий Борисович головой покачал с улыбкой тонкой. — Смотри, племянник скоро мумифицируется от тоски, уже в окно глядит как тургеневская барышня. Те, кстати, все как одна — или под поезд кидались, или вешались. Заведующий бровь поднял, но ничего не сказал. Ушел, по-птичьи плечами поведя. Генка успел во время разговора слиться со столом, исчезнуть из этого мира полностью. Самолет был почти готов, осталось только турбины подчеркнуть. — «Мой дядя самых честных правил...» — негромко продекламировал Аркадий Борисович, за Генкой наблюдая. Как тот работает аккуратно, нежно, словно листья были живыми. — Знаешь, что такое пиелонефрит? — Знаю, — Генка кивнул. Пиелонефрит был у Ксанки, которая года два назад здесь лежала. — Болезнь почек. Воспаление. — Воспаление… — Аркадий Борисович голову рукой подпер, своими невыносимыми глаза в самую душу вглядываясь. — Не обижайся, Ген. У Сережи случай неприятный, пациент тяжелый, так что не до тебя. — А я не обижаюсь. — Генка последний листочек приклеил и протянул готовую аппликацию врачу. — Я сам виноват.