Morpho Rhetenor из шестой палаты

Генка кутал руки больше обычного, комкал вязанные манжеты нервно ледяными пальцами, но это не помогало согреться. Казалось, вся больница видит, как он жмется и глаза отводит, весь персонал знает о его проступке! Ампулы, маленькие, изящные, оттягивали карман спортивных штанов, словно придорожные булыжники. Генка слышал, что ворованное жжет огнем, но никогда не думал, что это настолько правда. «Ничего, всего четыре дня осталось! Четыре дня…» Все верно, всего лишь четыре дня. А потому вернутся родители, и уже не будет так страшно. Даже если узнают. Даже если подумают на Генку! Потому что дядя Жора его в обиду не даст. Мама, конечно, сразу сторону Сергея Владимировича примет, они почему-то быстро общий язык нашли. А вот отчим брата осаживал и Генку частенько защищал. Насколько мог, конечно. — Ты, Сережка, дитенка мне не пугай. Хочешь до смерти залечить — себе своего сделай и лечи на здоровье, — говорил дядя Жора, хмуря косматые брови. Иногда это помогало — Сергей Владимирович леденел, поджимал губы и уходил от спора. Но иногда врач упирался, холодно отчитывал брата, не давая и слова сказать, а после находил союзника в лице мамы. И у Генки выбора не оставалось. Как и не было выбора тогда, в начале каникул. Потому что Генка сам виноват, сам дурак. Он получше интернов в больнице знал, как и что ему можно есть. И сколько. Но ведь праздники! Как тут удержишься, когда только в раз году можно и на грибы маринованные посмотреть, и икру понюхать. Настоящую, красную, мама на работе две банки выкупила у коллеги. Генка отродясь такого не ел и не видел. Конечно, он не сдержался. Потому что слабый духом. И трусливый. За это его дядя и не любит, и за племянника не считает. Так и величает «пасынок моего брата», словно подчеркивает, что Генка ему никто, так, ошибка, мешающая семье жить спокойно и размерено. Ведь Генка знал о путевках, знал, как сложно было Сергею Владимировичу добыть их, как долго он пилил дядю Жору и маму, убеждал жесткими аргументами. И вот, когда все сложилось, Генка загремел в больницу. Глаза дяди нужно было видеть — в них не было привычной птичьей злобы, нет, Сергей Владимирович выглядел безмерно усталым и пустым, словно Генка из него всю жизнь выпил. Даже не ругался, отдал пациента Аркадию Борисовичу и говорить с племянником не стал. Потому что жизнь Генка усложнил всем. И дядя Жора сразу сказал: — Ну вот и отменился санаторий. Ладно, у другой раз скатаемся, да, Варя? Мама этого не выдержала, прямо там расплакалась. Сергей Владимирович выглядел так, словно его то ли сняли с креста, то ли медленно к нему прибивают. А Генка просто хотел исчезнуть из этого мира, сбежать, раствориться в своем черном вязаном свитере. Почему он такой непутевый? Почему вечно жизнь всем портит? Так-то Генка у бабушки должен был остаться на каникулы, но куда его теперь денешь? Та хоть и любила неродного внука больше жизни, но кататься через полгорода явно уже не могла. Дядя кашлянул и процедил: — Собственно, почему отменился? — Потому что Гену мы не бросим на произвол! — уверенно ответил дядя Жора и брови сдвинул. С младшим братом сразу сходство заимел. — Драматизируешь, Жора. Это больница, а не произвол. Где работает твой брат, напомню, — помедлив, дядя-Стервятник нехотя и тяжело добавил. — Я присмотрю за твоим пасынком до вашего возвращения. — Ты? Сережка, не смеши меня. У тебя таких смотрелок целое отделение, а детям окроме пилюлек еще забота нужна. Дядя Жора говорил уверенно, твердо. Он все решил. И мама Генкина с болью то на мужа смотрела, то на сына в нелепом черном свитере. Ей и одного было жалко, и второго, а больше всего — себя. Потому что не разорвешься же. У Генки живот больной, а у дяди Жоры — сердце. Но это же нечестно. Дядя Жора не виноват в том, что Генка непутевый. И страдать из-за этого не должен! А значит надо смелость в кулак собрать и сделать то, что правильно. — Езжайте. — Генка на локтях приподнялся тогда, серьезно на отчима посмотрел и на маму перевел взгляд. — Все со мной нормально будет! — Гена… — начала было мама, но Генка перебил ее: — Кедровых шишек привезите! Я Димке подарю, он их любит. — Ну, брат, так дела не делаются… Одного не бросают. В семье так не принято. — Дядя Жора тоже не слишком рад был заявлению пасынка. Он тревожился, это понятно было. — А я не один. Я же с… дядей. Ситуация была настолько патовой, что Сергей Владимирович даже «дядю» проглотил. Кивнул коротко, улыбку выдавил слабую, мол, мы уже обо всем договорились. Езжайте и не нарушайте людям режим посещений. Генка тогда был очень благодарен дяде, что тот не стал после мстить через Аркадия Борисовича — лечение ничем не отличалось, а когда закончилось, даже относительная свобода появилась. Хоть и в пределах больницы. Поэтому было Генке сейчас горько. Неправильно поступает, неблагодарно. «Это для Димки! Это не для меня…» Но ведь воровство есть воровство, верно? Главное, спрятать лекарство так, чтобы санитарка не нашла. Это было легко сделать — в палате же пусто. Было пусто. Когда Генка зашел, он столкнулся на входе с Василием. Медбрат смерил жильца больницы от тапок до макушки задумчивым взглядом и произнес: — Поздравляю, у тебя новый сосед. Теперь не так скучно будет.