Morpho Rhetenor из шестой палаты

С маслом у Генки была связана отвратительная история. Случилась она давно, лет шесть назад, в первом классе, кажется. К тому моменту Генка уже успел первое обследование пройти в больнице Сергея Владимировича, и жизнь из веселой и беззаботной превратилась в беспросветную тоску. Что там у него сперва нашли — Генка уже и не помнил. Зато точно помнил, как из дома в один день пропали сладости, кукурузные палочки, соленая соломка, печенье и другие очень важные продукты. Важные, потому что Генка без их существования свою жизнь не представлял. Пропало в один день, мама все просто в мусорку сгребла и вынесла под истошные Генкины вопли и взвизги. В то время он еще был полноценным Кабаном — пухлощеким, излишней упитанности, с маленькими глазками и извечным диатезными румянцем. — Нет, Гена, Сергей Владимирович сказал — нельзя. Генке ответ по душе не пришелся — он продолжал истерики закатывать и дома, и даже, чего греха таить, в магазинах! Сейчас даже стыдно было. Но тогда Генка ничего плохого в своем поведении не видел — разве можно человека лишать смысла жизни? — Гена! Будешь капризничать — к Сергею Владимировичу поедем! Эта фраза сразу на нет любые вопли сводила. В больницу Генка больше не хотел попадать никогда в жизни. Ему недельного обследования хватило — и клизмы, и зонда, и анализов крови. И еды безвкусной, противной. Столько Генка в жизни своей никогда не плакал, потому что никакая процедура без слёз и криков не обходилась. А держать приходили и медсестры, и мама, да так держали, что порой даже синяки оставались. Потому что Генка вырывался как резанный, орал на все отделение. А Сергей Владимирович подобного поведения не терпел, принимал исключительно за капризы. Как-то Генка отказался есть желтую размазанную кашу по тарелке с безвкусной булочкой и несладким чаем, и дядя отвел его посмотреть, как кормят искусственно после операций. Назад, правда, Генку пришлось нести на руках, он от увиденных трубок чуть сознание не потерял. После этого капризов касательно еды в больнице больше не было, но слезы и истерики продолжались, когда дело до процедур доходило. Генка был на седьмом небе от счастья после выписки. Если бы не диета. Диета была отвратительная — все пареное, варенное, несоленое и пресное. Какие-то серые каши, непонятные сладковатые соте из тыквы и морковки, мерзкие молочные супы, кефир… Все это совсем не было похоже на шоколадные конфеты и мягкие карамельки. Мама порой по работе уезжала в область, у них там еще один швейный цех был, поэтому за Генкой глядел дядя Жора. Отчим, к слову, пытался хоть как-то пасынку жизнь скрасить. То там мармеладку подсунет, то тут вафельку купит в шоколаде. Редко, но хоть какая-то радость в жизни. Поэтому возвращения дяди Жоры с работы Генка ждал как праздника — вдруг сегодня сладкое принесут, вдруг сегодня повезет? Встречал он его радостно, пакеты с продуктами сразу хватал и на кухню бежал торопливо. Так и в тот ужасный день вышло. Отчим с работы вернулся, усталый, но довольный. А Генка сразу за пакеты — и на кухню! — Ген, да я не купил ничего, извини! Сережка ж мне голову оторвет, если я каждый день тебя сластями кормить буду. Генка расстроился, но в пакетах все же порыскал. Мало ли что? И нашел! Брусок шоколадного чего-то, не плитку… Масло. Генка глазами удивленно захлопал — масло шоколадным бывает, правда? Открыл обертку, лизнул осторожно — сладкое! И шоколадный вкус присутствует. А главное — большое, четверть килограмма. «Это как так-то?». После Генка уже знал, что дядя Жора по ошибке не тот кусок ухватил. Но тогда ему все равно было, лишь бы наесться от пуза! Завтра ж такой роскоши не будет, это точно. Генка брусок под кофту сунул домашнюю и к себе в комнату ускользнул. Под стол залез, чтобы не нашли и приступил к своему сокровищу. А сокровище и правда было что надо — сладкое, шоколадное! Только жирно больно, да ну что с того? Главное, что вкусно! Сколько Генка смог слопать — он не помнил… Сначала все нормально было, вкусно, сытно. А после начал желудок ныть, крутило слегка. Генка все равно упрямо ел, потому что завтра не будет, завтра опять только каши безвкусные! Дошло до того, что он в масло вгрызался уже сквозь тошноту набегающую. Но вгрызался, жевал вяло. А потом… Потом желудок не выдержал такого издевательства, и началось! Генка плохо помнил, как все происходило. Вроде бы его тошнить начало, а дядя Жора на звуки прибежал, испуганно глядел. После звонил, пытался сам Генку отпоить водой, да тот даже глотка не мог сделать, все сразу назад выдавал. Сам Генка помнил только, что было очень плохо, что мучительно болел живот, голова, жгло глаза яростно от непрекращающейся рвоты, что потом покрылся весь и дрожал. Было одновременно холодно, жарко, мутило, болело и никуда от этого чувства не деться. Как в больницу добрались — Генка уже точно не помнил. А вот процедуры хорошо в память впечатались — как Василий (он уже тогда был), заставлял трубку длинную глотать. Как она горло драла, а вода то в желудок уходила, то назад. И казалось, все внутренность тоже туда-сюда елозят, то в рот, то изо рта — прямо на резиновый фартук. А потом были капельницы, в то время, как все внутри ныло — от головы до живота, тошнило постоянно, хотя уже рвать было нечем. Генка стонал, плакал, пока ему руку придерживали, чтобы иголка не выскользнула. Дядя Жора еще сказки читал, про зайку в ледяной избушке, про хитрую лису. Все приговаривал: — Потерпи, Генушка, потерпи, родной. Плохо-плохо, знаю, ох, не доглядел, ох дурак старый! А Генка не слышал, что ему говорят. У него только слезы текли по лицу, волосы ко лбу прилипли, а ресницы склеились в тонкие иглы. Так плохо ему еще никогда не было. И после еще приводили его в порядок долго — капельницами разными, водой противной соленой, активированным углем. Все мерзкое, отвратительное, но Генке все равно было. Он так ослабел, что даже моргал с трудом. Стоит ли говорить, что диета после стала еще жестче? Генку сперва вообще кормили не едой, а чем-то, отдаленно похожи на пищу — какие-то рисовые отвары, кисели, чаи. Сергей Владимирович лично следил за лечением, к племяннику приходил по несколько раз в день, только слов добрых не было, одни упреки. — Вот что бывает, если не слушать, что врачи говорят, — говорил сухо, очередные процедуры назначая. Руки у Генки уже исколоты были, но сил не было бороться с медсестрами, даже словесно протестовать. Зато не было худа без добра — Генка дядю Жору смог наконец-то папой назвать. До этого стеснялся, побаивался. А тут, когда отчим на четвертый день в палату зашел проведать, Генка бросился к нему, утонул в обнимающей доброте и разревелся громко: — Папа, забери меня отсюда. Папочка, забери!