Morpho Rhetenor из шестой палаты

Генка до вечера сидели тише воды, ниже травы. Опять фантастику читал. В книге ему бабочка Димкина попалась, сразу тепло на душе стало. Больница, это ведь не навсегда, скоро выпустят на волю. Никогда еще так в школу не хотелось, как сейчас. «Интересно, как называется эта бабочка?». Генка разглаживал синие крылья задумчиво. На обратной стороне картинки заметка была, только совсем не об этом. Вообще на рецепт какой-то больше походила — возьмите 200 мл воды, две столовые ложки меда… А может, это лекарство? Прошка в палате объявился, недовольный, даже обиженный. Произнес деловито: — Прикинь, Кабан, мне опять еды не дали! Чо за люди. Генка торопливо бабочку спрятал и на соседа посмотрел. Злился он на Прошку? Немножко. Но все равно понимал — сам виноват. — Наверное, опять кровь будут брать. — Ты же сказал, больше не будут! — Иногда повторяют… Прошка еще более недовольным стал, словно это Генкина вина была. В палату Тамара Васильевна заглянула: — Гена? Зайди во второй кабинет. Сразу в животе все от страха скрутилось, сжалось. Тошнота под горло подкатила. Генка понимал зачем ему в процедурную, и потому меньше всего на свете туда идти хотел. Однако со стороны иначе казалось, он спокойно книжку отложил, с кровати слез и тапочки ногами нашел. Даже на Прошкино «А чо тебе там делать будут?» ответил голосом недрожащим: — Витамины. Но внутри буря полыхала, холодом пробирало от ушей до пальцев рук. Единственное, что Генка себе позволил — ладони в манжеты свитерные сильнее укутать, спрятать. До кабинета идти недолго, но каждый шаг тяжело давался. «Убеги! Спрячься! А вдруг не найдут?». Найдут, конечно. Всегда находили. Генка аккуратно в кабинет заглянул, с удивлением Аркадия Борисовича увидел. Врач ампулы разглядывал, а на столе уже шприцы лежали. — Давай, граф Орловский, укладывайся. Не будем Тамаре Васильевне сердце рвать, я сам сделаю. Конечно, пожилая медсестра, хоть опыта и много имела, а Генку жалела всегда. Он, как старше стал, то уже и не кричал, и не вырывался, а все равно. Тамара Васильевна вечно причитала, что у Генки взгляд, как у агнца на закланье. — В темпе вальса, у меня еще дел по горло. С тихим вздохом Генка к ненавистной кушетке подошел, всеми силами заставил себя лечь на нее и штаны стянуть. Услышал, как Аркадий Борисович выругался похабно. — Вот же… дядька. — видимо, от прошлого укола синяк остался. Генка не проверял, но и так чувствовал. — Расслабься, Геннадий. Не так больно будет. — Я… не могу. Генка ненавидел такие моменты. Он уже и лежит, и держать его не надо, но от него все равно еще чего-то хотят. Как ты расслабишься, если страшно до ужаса? — А ты смоги, — в голосе врача раздражение слышалось, когда он спиртом по ягодице мазнул. — Сам себя травмируешь ведь. B1 такой же как и B6 — эффект разный, ощущения одинаково отвратительные. Конечно, Генка все равно не смог расслабиться. И новая пытка опять заставила стонать, ерзать и даже слезы потекли. Потому что больно так, словно режут мышцы напополам, до костей режут, как стейк. — Терпи, терпи, молодец. Почти все, зайка… Аркадий Борисович умел переходить на тихий ласковый тон, если того ситуация требовала. И успокаивать умел. Но витамин поступал почему-то очень медленно, врач словно растягивал процедуру. — Может… быстрее? — со слезами прошептал Генка, дергаясь так, что педиатру пришлось придерживать его за поясницу. — Чтобы ты у меня тут напополам развалился от боли? Терпи, стойкий оловянный солдатик, немножко осталось. Наконец-то все закончилось, но Генка продолжал лежать, всхлипывая. Опять спиртом запахло, место укола потерли, только сильно, болезненно. — Ай! — Не «ай». Это чтобы такого ужаса не было, как у тебя от пиридоксина остался. Надо ж было такой синяк сделать… Аркадий Борисович губы поджал и глаза сощурил. Он неодобрительно глядел, и Генка на всякий случай произнес: — Извините. — Ты чего прощение молишь, граф Орловский? Это к дяде твоему вопросы. — глаза у врача словно еще холоднее стали. — Положу руку на сердце, будь ты моим племянником — уже бы розги себе резал. Но медицина не для наказаний предназначена и не для вымещения личной обиды. Все, спать иди. Соседу своему напомни, чтобы утром мочу сдал, иначе я его четвертую. Пробормотав «спокойной ночи», Генка поспешил похромать к себе в палату. С трудом умостился так, чтобы зад не болел и вытер лоб. Казалось, семь потов сошло из-за укола этого. Прошка что-то из пластилина лепил, видимо, ему бабушка принесла. Липкий комок в его руках удивительным образом уже частично был на тумбочке, частично на полу. «Ох влетит же завтра и Прошке, и бабушке его...» Генка очень надеялся остаток свободного времени провести в тишине, с книгой, успокаивая внутренние слезы. Но Прошка подбросил свой комок пластилиновый пару раз, случайно к потолку его прилепил и охнул. Поморгал глупо немного, после к соседу повернулся: — Слышь, Кабан, а чо такое колоноскопия?