Morpho Rhetenor из шестой палаты

Ночью Генка никак не мог уснуть. И дело не в том, что ныло пониже спины от любого поворота, еще и в ногу стреляло. Вечернюю пытку, к слову, Василий проводил, и даже лучше сделал чем врачи до этого. Или Генка привык уже? Да, привык. Потому что, когда его повели кровь сдавать — пошел послушно, как телок на веревочке, хотя и знал, что ему эта процедура не нужна. Такие мысли Генку и мучали, не давали заснуть. «Я теперь никогда не смогу нет сказать врачам? Совсем никогда?». Прошка сопел умиротворенно, скинув одеяло на пол. Он, к слову, после взятия крови из вены только одним вопросом был озабочен — когда ужин? Удивительный человек. А мысли все лезли в голову, плохие, душные. «Я дурак? А если бы ошибочные лекарства назначили — я бы тоже послушно выпил бы?». Генка думал, ворочался и после сел на кровати. Звезды светили с зимнего неба за окном, снег лежал сугробами, серебрился. Тапочки долго не находились в темноте, Генка ногами елозил под кроватью. Наконец-то обулся, и в коридор пошел. Вдалеке лампочка светилась, там стол дежурного был. Туда Генка не пошел, направился в другой конец коридора — в туалет, лицо умыть. Только тот закрыт оказался. Пришлось все же на свет плестись, как насекомое, глаза жмуря. За столом никого не оказалось и это дало надежду на то, что отчитывать не будут. Генка не виноват, что один из туалетов не работал, но в больнице же как — сначала отчитают, потом разберутся. Дальний санузел через холл находился, там палаты старших были. Генка старался с ними дел не иметь, слишком дерзкие, опасные. Ему один раз хватило того, как Аркадий Борисович разбирался с 15-летним пациентом, которого поймали на курении. А Генка знал, что старшие и угостить могут, и попробуй откажись. Нет, лучше держаться подальше. Но тут держаться подальше не вышло, потому что одна из палат приоткрыта была, и полоска света на пол падала. Вроде ничего страшного — пройди, не заглядывай, никому ты не нужен. Но оттуда палаты доносился смех негромкий, шуршание, ругательства непристойные и даже звон струн тихий-тихий. «У них там что, музыка?». Генка не выдержал, подкрался к щелочке, одним глазком заглянуть. Шепот сразу отчетливее стал, громче: — Бита, я тебе сказал! У нас пики в козырях. — Я тебе еще вальта подкинул, урод, не сливайся. — У меня карт нет, так что в задницу себе этого вальта засунь. Смеялись, зубы скалили. Генка дыхание затаил, потому что старшие другие совсем. Смелые, сильные, взрослые почти. Живые. Светильник у них стоял, покрывалом накрытый, еда запрещенная на кровати лежала. — Ярая, давай уже нормальное что-то! — один прошипел, и добавил пару слов, от которых Генка покраснел слегка. Глянул на ту, которую «Ярой» назвали, и сразу понял — завсегдай больничный. Тощая, как крыса, с головой грязной, волосы в лохматую косу заплетены, поперечной заколкой держатся. Зато у нее была гитара. Настоящая, Генка аж глаза округлил. Как разрешили? А «Ярая» губы потресканные в ухмылке растянула, скривила, того, кто ей замечание сделал, по матери послала и опять заиграла тихонько. Паршиво играла, на самом деле, даже Генка понимал. Простенько, без ритма, не те струны задевала часто. А потом и петь начала хрипловато, некрасиво, потому что тихо, через сдавленное горло, чтобы половина больницы не услышала. Даже не пела, а приговаривала шепотом скорее, как мантру какую-то. — Боль, она не шутка, среди ночи жуткой… Генка слушал завороженно, словно ритуал какой-то происходил на его глазах. Все это совсем не был похоже на его палату, у которой из сверхъестественного — только номер неправильный. Все слушали эту странную песню-песню шепот про морфий и шелестели своими упаковками, запивали чем-то пузырящимся из банок. — Все, кто были рядом, кто не тронул яду, — продолжала злобно и весело шептать Ярая. — Гибельный посев. Морфий. Все равно разделится на всех! — Красиво поет, да? — знакомый голос прямо возле уха раздался. Генка даже звука не издал, только глаза расширил. А Аркадий Борисович дверь распахнул настежь и произнес в полголоса, но опасно: — Так, мерзавцы, ремня захотели? Я сейчас каждому лично воспитательную процедуру проведу. Ты посмотри, совсем страх потеряли! В целом у доктора ушло минут десять, чтобы всех по койкам разогнать и несанкционированную еду конфисковать. После Аркадий Борисович к Генке повернулся: — Теперь ты, граф Орловский… На удивление, по заду не прилетело, видимо, врач пожалел, помня о синяках. Но зато взял за ухо и повел в палату обратно. Генка послушно семенил, не сопротивлялся — сжимал Аркадий Борисович не сильно, даже аккуратно, так что жить можно было. — Я в туалет шел… В нашем коридоре закрыт был. — Шел и не дошел, да? Геннадий, ты и так у нас подсудимый, не усугубляй свое положение. Генка плечом повел — почему он вечно во все влипает? Уже у самой палаты, он вспомнил песню странную и спросил тихонько: — А морфием лечат? Тень по лицу Аркадия Борисовича пробежала, и он ответил резко, даже ухо сильнее сжал: — Не вздумай такое при дядьке ляпнуть. Понял меня? Генка испуганно пискнул и закивал торопливо. Видимо, вопрос был неправильным, опасным. А Аркадий Борисович выдохнул, в руки себя взял и произнес тихо: — Морфином не лечат. Его чаще всего назначают, когда лечить уже нечего. А теперь дуй спать, еще раз поймаю в ночное время, не посмотрю, что у тебя ягодицы исколоты — распишу воспитательно, неделю не сядешь. Я не Сергей Владимирович, у меня рука поднимется. Генка в палату как ошпаренный забежал, под одеяло нырнул. За всеми этими переживаниями и глупыми мыслями он даже забыл, что страдать осталось всего один день. А дальше — выписка!