Быть свободным

      Томография оказалась веселой прогулкой по сравнению с процедурой, которую Отто назвал "пункцией". Хаски понял это, лежа на операционном столе под безжалостно-ярким светом галогеновых ламп.       И как только он позволил Отто уговорить себя? В искусстве убеждения куратор явно имел большой опыт. Не важно даже, что он говорил – важно, как он это делал. Негромкий вкрадчивый голос проникал куда-то в подсознание, успокаивал, убаюкивал, уверяя, что больно не будет. Хаски поверил и, несмотря на страх, добровольно пришел в операционную.       – Ну привет. Где бы еще нам увидеться?       – Ника? – Хаски вздрогнул, когда игла шприца проникла ему в вену.       Девушка на мгновение сняла маску.       – Узнал? Оперирует Эмма. Все свои, – она подмигнула.       – Да, у Кларка вдруг появились неотложные дела, – лицо Отто тоже скрывалось под маской, и, судя по выражению глаз, он улыбался. Хаски хихикнул. Перед тем как уснуть, он представил, как Кларк тщетно пытается выбраться из запертой подсобки.       Хаски смотрел сон отстраненно, будто со стороны, как смотрят фильм в кинотеатре, но понимал, что это происходило с ним на самом деле. Память опять приоткрыла завесу секретности и выдала второе воспоминание.       Аромасвеча никак не желала загораться на зимнем ветру, но Хаски раз за разом упрямо щелкал зажигалкой. Его упорство было вознаграждено через несколько минут: над фитилем зародился желтый язычок.       Хаски подождал, пока огонек подрастет, и осторожно опустил прозрачную баночку со свечой в снег рядом с памятником.       В сознании зазвучал раздраженный голос отца: "Идиот! Аромасвечи не для кладбища, на могилу приносят специальные лампадки."       Его папаша все делал по правилам, которые сам же и устанавливал. Чувства и мнение окружающих мало его заботили. Вот и сегодня – в годовщину смерти бывшей жены – он оставил на ее могиле букет белых лилий, перевязанных черной ленточкой.       Хаски скривился, будто у него разом заболело все тело. Мама не любила лилии и ненавидела черный цвет. А ещё она обожала запах корицы. На черной ленточке красовалась пустая пафосная надпись – что-то о скорби и благодарность за рождение наследника. Показуха. Отец любил пускать пыль в глаза партнерам по бизнесу, подчиненным, соседям. Зато перед семьей показывал себя во всей красе.       Ветер стих, и язычок пламени свечи выровнялся, стал выше. Ноздрей коснулся едва заметный аромат корицы.       Хаски шмыгнул носом.       Он благодарен маме за многое – и больше всего за то, что она ушла от отца шесть лет назад. Да, им пришлось ютиться в съемной комнате, но это был рай по сравнению с огромным частным домом папаши.       Коротко тренькнул смартфон: это классная руководительница в мессенджере интересовалась, когда Хаски, наконец, явится в школу. "Если не придешь на уроки сегодня, я буду говорить с твоим отцом." Ну, напугала.       Хаски вздохнул и неохотно сделал шаг назад.       – Пока, – вытирая глаза тыльной стороной ладони, обратился он к могиле. Здесь, среди памятников, закутанных в белые шубы, было так спокойно… Он остался бы здесь подольше, но работа не ждала. Его одноклассник и лучший друг Стеф и так согласился подменить Хаски, пропуская первые два урока.       Начиналась метель. Хаски быстро шагал по безлюдному кладбищу, но у выхода остановился как вкопанный. Опять этот автомобиль. Синий "Фольксваген Туарег" стоит на парковке слева. Три дня назад он появился возле магазинчика для художников, в котором Хаски работал продавцом. Вчера вечером авто возникло рядом с домом Стефа, у которого он жил после ухода из отцовского дома.       – Это машина твоих соседей? – спросил Хаски у друга, осторожно наблюдая за "Фольксвагеном" через щелочку между шторами. В авто кто-то был: время от времени в темном салоне вспыхивал экран смартфона.       Стеф прыснул:       – Нет. Забей, мало ли таких синих "Туарегов" по городу ездит.       – А сколько "Туарегов" с одинаковыми номерами?       – Да ладно… Ты и номер запомнил?       – Четыре семерки, попробуй не запомнить.       Стеф призадумался:       – Думаешь, за тобой…       – Следят, да. Отец подослал. Хочет, чтобы я вернулся домой и стал нормальным.       – Нормальным, это как? – не понял Стеф.       – Доучиться в школе, поступить куда скажет, потом – работа в его концерне. И никаких художеств.       Мело все сильнее. Щурясь от снежных хлопьев, налипших на ресницы, Хаски отвернулся от "Фольксвагена" и поспешил на автобус. В следующий раз он увидел это авто спустя несколько часов. Вьюга утихла, и "Туарег" было хорошо видно через украшенную гирляндами витрину. Завибрировал телефон, на экране высветилось: "Отец". Хаски принял входящий, сжимая зубы в ожидании очередного дерьма в свой адрес:       – Да.       – Ты чего в школу не ходишь?! Забыл, что в выпускном классе? Хочешь позорить меня – на здоровье, но хоть о себе подумай. Тебе же поступать, идиот!       Вроде бы отец говорил правильные вещи – но с каким пренебрежением! По ощущениям Хаски будто вываляли в зловонной грязи.       – Не кричи, – тихо проговорил он, чувствуя непреодолимое желание встать под горячий душ и до скрипа вымыться с мылом. Желательно, с хозяйственным.       – По-другому ты не понимаешь! – рявкнул динамик. – Какого хрена на работу пошел? Чего не хватает? У тебя теперь есть все, живи да радуйся.       "Теперь" – это папаша о том, что после смерти бывшей жены он забрал сына к себе. Благодетель, ничего не скажешь.       – И как ты отплатил за добро? Сегодня же заберу…       Больше Хаски не мог выдержать.       – И тебе хорошего вечера, папа, – и он нажал на "отбой". Невидимая тяжесть тут же перестала давить на плечи, а вокруг, в крохотном магазине, прибавилось света и воздуха.       "Сегодня же заберу…" – уж не собирается ли отец явиться в дом к Стефу, силой затолкать Хаски в машину, отвезти к себе и жестко контролировать каждый шаг? Перспектива, мягко говоря, нерадужная. В доме папаши у него будет все – кроме свободы. Погрузившись в мрачные мысли, Хаски подошел к витрине и вдруг замер.       Рядом с синим "Фольксвагеном" незнакомый светловолосый мужчина разговаривал по телефону. Желудок свело от злости. Вот благодаря кому отец узнал, где Хаски живет и работает! Ну почему они никак не оставят его в покое?!       Вполголоса выругавшись, Хаски выскочил из магазина и бросился к "Туарегу".       – Может хватит уже следить за мной?! – бросил он в спину незнакомца, занятого разговором. Мужчина отодвинул от уха смартфон и медленно обернулся.       – Следить? Ты что-то путаешь.       Голос был приятный, с легким иностранным акцентом, а глаза… Хаски никогда раньше не видел такого необычного цвета: темно-карие, с багряным оттенком в глубине.       – Передайте отцу, что к нему я не вернусь! Ясно? – процедил он, исподлобья изучая невозмутимого незнакомца.       – Понятия не имею, о чем ты. Я не знаю твоего отца.       Неподдельное спокойствие, даже умиротворенность – мужчина и не пытался оправдаться, изобразить изумление или возмущение. Пожалуй, это разозлило Хаски сильнее, чем слежка.       – У меня все, – выплюнул он и, уже уходя, с отвращением оглядел шпиона на "Туареге".       Удивительно, но атака сработала: спустя пару минут "Фольксваген" уехал, и, закрывая магазин, Хаски надеялся, что больше никогда не увидит это авто.       "Туарега" возле дома Стефа и правда не было. Зато стояла черная "Тойота" отца.       Ч-черт!       Хаски остановился и будто вмерз в ледяную корку на асфальте. Папаша таки добрался до родителей Стефа! Деньги, заплаченные шпиону с багрово-карими глазами, не пропали даром.       Что же теперь делать? Идти в дом к другу и участвовать в спектакле под названием "Почти идеальный отец и его непутевый блудный сын"? Развернуться и на ночь глядя пойти искать другое место жительства?       В первом случае родители Стефа вряд ли согласятся, чтобы он, Хаски, и дальше жил у них. А во втором… больше друзей у него нет. Денег на съемную квартиру или хотя бы комнату, тоже. Остается только хостел или, на худой конец, вокзал.       Прямо за спиной вкрадчиво зашуршали автомобильные шины. Щелкнула, открываясь, дверца. Хаски не успел оглянуться: одна чужая рука обхватила его сзади, вторая зажала рот. В ноздри ударил странный запах.       – Дыши.       Знакомый голос с акцентом.       Хаски протестующе замычал и попытался пнуть нападавшего – бесполезно. Ноги подгибались, сознание заволокло белой дымкой, сил с каждым вдохом оставалось все меньше...       Хаски дернулся в последний раз и затих. Несколько мгновений он еще чувствовал, что происходит вокруг.       Кожаное сидение авто. Урчание двигателя. Темнота.