Правда и жертвы

— Нам ещё немного осталось, — подбадривает Какаши Сакуру, в чём та не особо нуждается: из них двоих именно она была абсолютно в порядке, если не учитывать бушующую внутри злость из-за несправедливого решения сенсея по поводу её участия в его расследовании. Два дня в дороге казались неоглашённой, молчаливой и нескончаемой битвой между шиноби: Харуно всем своим видом демонстрировала недовольство, надеясь на то, что её всё-таки окунут в омут тайн Хатаке, отдалённо намекала на немаленький интеллект и находчивость, рассказывая о прошлых миссиях, где ей доводилось применять дедукцию и хитрость, и даже один раз бросила фразу «Ничего у вас без меня не выйдет!», которая заставила Какаши вскинуть брови и открыть рот в искреннем удивлении: у него-то и не выйдет? Большей чепухи мужчина в жизни не слышал! С детства он справлялся со множеством проблем самостоятельно и никогда не требовал помощи, поэтому не трудно догадаться, насколько мужчина должен быть самоуверен в себе после стольких испытаний. Хотя этот случай был иным: он напрямую касался его семьи. Чета Хатаке всегда была большой загадкой для деревни: Сакумо был дружелюбным, добрым, отважным и даже героем, как потом выяснилось на одном из заданий, когда благодаря его доблести были спасены несколько шиноби — таким, каким и должен быть хороший человек и истинный ниндзя. Он любил сына, воспитывал настоящего мужчину и прославился как устрашающий «Белый клык» за неисчислимое количество подвигов, что делало его гордостью Конохи, оружием и спасением. Сдержанный, справедливый, самоотверженный — не само ли совершенство сражалось бок-о-бок с остальными шиноби и было лицом силы Листа? Однако местные сплетницы, всегда больше наблюдавшие за чужой жизнью, а не за своей, всё-таки нашли, в чём упрекнуть молодого отца. Отсутствие супруги было не обстоятельством, а пороком для злых языков: почему же Сакумо так тщательно скрывает историю смерти жены от всего мира? Неужто в этой трагедии есть что-то шокирующее, то, за что мужчина не может простить себя долгие годы, пытаясь искупить как можно больше грехов на поле битвы? «Его руки в крови?», «Она умерла от болезни?», «Может, чужак какой убил бедняжку?» — крутилось в голове подозрительных жителей, искоса просматривающих на отдалённо стоящий дом Хатаке, в котором никогда не слышалось детского смеха или хоть какой-то радостной жизни. Пристальные нарочитые взгляды Какаши, естественно, стал замечать практически с пелёнок: сложно жить под лупой и не понимать этого. Но чтобы осознать, почему так происходит, ему понадобилось чуть больше времени — больше наблюдений за окружающими людьми через призму детского восприятия, вопросов отцу и любопытства, которое всегда сопровождало маленького мальчика, умного не по годам. Четвёртый день рождения выдался совсем невесёлым: Иоши не стало несколько месяцев назад, и всё ещё потрясённый смертью настолько близкого человека Какаши даже не притронулся к праздничному торту, который Сакумо с надеждой на хоть какую-то реакцию принёс из самой лучшей кондитерской в Конохе. — Может быть, ты хочешь что-нибудь другое, Какаши? — с обливающимся кровью сердцем спрашивал мужчина, прекрасно понимая, что ни одна сладость в мире не сможет заглушить невыносимую боль от утраты. Мальчик упорно смотрел в окно, рассматривая стоящие вдалеке дома, и молчал — делал то, к чему привык с момента, когда из родного дома исчез женский голос. — Может…? — Пап, а почему мама никогда не выходила из дома? — внезапно перебил Какаши и стал резать отца без ножа — только невинным, вопрошающим взглядом, которым умело пользуются только дети, ещё искренне отрицая несправедливость жестокого мира: этого вопроса Сакумо боялся больше, чем погибнуть на миссии. Какаши всегда, каждую прогулку с отцом смотрел на окружающие весело смеющиеся семьи, и недоумевал, почему же они никогда не ходили вместе на рынок, в лес или к озеру? Почему матери других детей тепло обнимали тех на людях и гордились за самые ничтожные мелочи, почему съесть разноцветные и сладкие данго было невозможным именно для их семьи? Почему многие даже не знали, что у будущего Копирующего ниндзя есть ещё один родитель? — Мама была больна, — смотря сыну прямо в глаза, с сожалением и тенью горечи выдохнул Белый клык, совсем не желавший посвящать в это столь юного мальчишку. Однако во взгляде младшего Хатаке читалось страшное — понимание и осознанность, не присущая четырёхлетним малышам. — Чем? — Она… — на языке крутилось «сошла с ума», но прежде чем сказать столь грубую правду, Сакумо постарался подобрать выражение, которое не будет дискредитировать супругу и делать из неё местную сумасшедшую, — думала, что видит то, чего на самом деле нет. — Это как? — Какаши немного наклонил голову вбок, абсолютно не боясь подобных взрослых разговоров, в отличии от собеседника. Да и болезни он такой не знает — только простуду, и то, потому что сам болел. — Бывает, что люди в какой-то момент начинают разговаривать сами с собой, бояться всего вокруг, — сердце предательски щемит, будто Иоши собственноручно сжимает его с нечеловеческой силой, не давая забыть о себе ни на секунду. — Вот и с мамой так произошло. Ей было страшно выходить на улицу, оставаться дома одной, общаться с людьми, страшно, что с тобой и мной что-то может случится… — Поэтому она умерла? Сакумо искренне хотел соврать, уйти от разговора или прямо сейчас отправиться на новое задание, лишь бы не давать ответ. Он нервно сглотнул, поджал губы и шумно вздохнул — собирался с последними силами, чтобы продолжить. — Страх — самое ужасное чувство на свете. Перед ним никто не может оставаться равнодушным, — в тёмных кругах под глазами читалось бесчисленное количество бессонных ночей, а в дрожании голоса всегда спокойного Сакумо — отчаяние. — Но в чьей-то жизни страха так много, что единственным выходом кажется просто-напросто уйти, — произнёс мужчина и опустил взгляд, до сих пор обвиняя в сложившейся ситуации себя и только себя — единственного, кто мог бы помочь бедной Иоши. Какаши вспоминает этот день до мельчайших деталей, прокручивая в голове каждое слово, каждый раз, когда речь в разговорах с отцом заходила о матери, и пытается вспомнить хоть что-нибудь, что даст ему толчок в нужном направлении и прольёт свет на стычку с незнакомками в лесу. Как ни странно, он знает о маме не так уж много (да и провёл с ней времени всего ничего), поэтому пытается собрать картинку по обрывкам памяти, которых на самом деле раз-два и обсчёлся — конечно же, неуспешно. Потому что даже эти редкие и короткие разговоры не имели никакой глубины и не давали по сути никакой полезной информации, что могла бы сейчас очень помочь. Какаши остаётся только поскорее добраться до деревни Скрытой Дымки и начать готовиться к следующей встрече с ненормальными сёстрами, которые явно имеют на его семью какой-то огромный зуб. А вот Сакуру мужчина бы с удовольствием отправил домой — от греха подальше. Хоть его и веселит забавное, немного безрассудное поведение девушки (как ещё можно объяснить такую тягу к делу, которое, как показали недавние события, смертельно опасно?), однако теперь эта миссия приобретает совершенно новый, неприятный поворот, благодаря которому при ночной прогулке можно или дыру в животе схлопотать, или ещё что похуже. Как сомкнуть глаза ночью и перестать высматривать врагов в округе, пока Харуно мирно сопит в спальном мешке? Как пустить её в деревню, где совершенно точно поджидает страшная, ужасная напасть? Как уговорить развернуться и дать ему самому разобраться во всём, не теряя никого из друзей? Но Сакура не была бы Сакурой, если бы смиренно послушалась, опустила голову и зашагала домой, в очередной раз пряча голову в песок. Как только девушка начала учиться у Цунаде, она поняла — перед трудностями сдаются только трусы. Харуно не бросит друга снова, не заплачет, не убежит, а ринется наперекор, лишь бы доказать всем и самой себе, что она на что-то всё-таки способна. Особенно это хотелось показать Какаши, который наверняка всё ещё помнит её испуганные глаза в поединке с Забузой, дрожащие колени при попытке остановить поединок Наруто и Саске, и длинные волосы, символизирующие слабость — раздражающий пережиток прошлого. Теперь они с учителем идут вместе, наравне, не как маленькая бесполезная девчонка и опытный шиноби, а как напарники, которые могут выручить друг друга в любую секунду. Сакура устало вздыхает, млея от мысли о горячих источниках, отдыхе и вкусном ужине, и, не удержавшись, всё-таки говорит: — У нас с вами разное понятие «немного». — После такой долгой дороги и самый вежливый человек в мире начнёт вредничать. Ярко-красное, предзакатное солнце медленно подбирается к линии горизонта и норовит скрыться, дав волю россыпи звёзд и бледной луне, но ещё одну ночь на природе Сакура точно не проведёт: не дай бог она снова проснётся, а около лица будет сидеть огромный противный жук — пострадают все вокруг. — Вообще-то, мы вроде как… — Какаши запинается, резко останавливается и подозрительно прищуривается: кажется, что около дороги, по обеим сторонам которой расположен лес, кто-то наблюдает за ними. Слух Хатаке никогда его не подводил, поэтому, когда Сакура отчётливо читает на лице мужчины настороженность, молча достаёт кунай и оглядывается вокруг. Она хмурится, вглядываясь в зелёную чащу, и готовится среагировать на неожиданную атаку. — Спокойно, шиноби Листа! — внезапно слышится где-то в десяти метрах, что заставляет Сакуру и Какаши незаметно вздрогнуть. Через секунду, за которую Хатаке на всякий случай придумал план отступления, перед ними предстают двое молодых, одетых в чёрное людей, на протекторах которых чётко изображён символ их конечной цели — поднимающейся в воздух дымки, больше напоминающий вопросительный знак. — Можете опустить оружие, нам было приказано провести вас до деревни Дымки. Сакура медлит, пытается дотошно разглядеть незнакомцев, не упуская ни одной мелочи, но в конце концов повинуется, боковым зрением заметив расслабленную позу Хатаке. Он сразу смекает: ни один разбойник не сунется в такую глушь, чтобы кого-то ограбить. — Отлично. Меня зовут Акихико, — положив на грудь руку, представляет парень их скромную команду, — а это Кэтсуо. — Приветствую, — с улыбкой бросает второй, уперев одну руку в бок. — Меня зовут Какаши. — А я Сакура, — поправляя растрепавшиеся от порыва ветра волосы, говорит куноичи. — Что ж, тогда пойдёмте в деревню, — предлагает Акихико, разводя руки в стороны. — Скоро стемнеет, поэтому предлагаю ускориться. С каждым шагом Харуно видит лица парней всё чётче и чётче. Когда они подходят совсем близко, девушка мигом тушуется, не зная, куда девать свой любопытный взгляд, быстро бегающий по чертам лица Акихико, открыто разглядывающего её в ответ. В глазах Харуно мелькает молниеносная искра, заставляющая проглотить язык и обомлеть, пока Хатаке, не понимающий заминки, интересуется совершенно другим: — Ваш руководитель думает, что мы бы не дошли сами? Наконец опомнившись, Харуно отводит взгляд от карих проницательных глаз и продолжает путь вперёд, стараясь перевести дух: что это за наваждение такое, выбивающее почву из-под ног и заставляющее сердце биться быстрее? Сакура сглатывает вставший в горле ком и старается сосредоточиться на разговоре о деревне, выбросив из головы лишние мысли, вот только лицо Акихико, застрявшее в памяти, снова и снова всплывает перед глазами как самый что ни на есть эталон мужской красоты. Угловатые черты ни чуть не смущают, наоборот — только подчёркивают точёные скулы и волевой подбородок, который тот наверняка часто задирает от неумолимой уверенности в себе. Но больше всего внимание привлекает не сходящая с лица, даже слегка самодовольная усмешка, которую можно разглядеть и за километр: неужто парень в деревне считается одним из самых лучших ниндзя и никогда не проигрывал? Саске тоже считали очень сильным бойцом Конохи, однако тот улыбался в жизни, наверное, раза три от силы. — Сразу видно, что вы никогда не бывали в этих краях, — отзывается Кэтсуо, и Харуно сразу понимает, почему эти двое стоят в паре: ехидства в голосе обоим не занимать. — Дорога к Дымке извилиста и имеет много ответвлений. Если ошибётесь в пути — они приведут вас к неминуемой гибели. — Дорогу к деревне знают только жители. Поэтому каждого гостя мы сопровождаем лично в наш дом или из него. — Акихико разминает шею, слегка наклонив ту вправо, а потом влево, и подчёркивает: — Только ради безопасности, конечно. — А что находится в конце неправильных дорог? — интересуется Сакура, рассматривая тёмные одежды ниндзя, которые, к слову, кажутся очень даже удобными: чёрные свободные штаны, явно не стесняющие движения и зауженные к низу, того же цвета рубаха, распахнутая на несколько пуговиц, и длинный пояс, концы которого развеиваются по ветру, будто воздушные змеи. Хотя сейчас в этой форме наверняка довольно прохладно, учитывая мартовскую погоду. — Там живут Хиироночо. — Бабочки? — переспрашивает Какаши, проверяя, не ослышался ли он. — Алые бабочки, — поясняет Кэтсуо. — Неспроста деревня имеет именно такое название. Их крылья вырабатывают еле заметную ядовитую дымку, которая убьёт тебя за пару минут. Вот ты видишь красивую поляну цветов, над которой порхают эти безобидные на вид существа… — А через мгновение задыхаешься и выплёвываешь лёгкие, — закачивает описание отвратительной картины Акихико, на очередном повороте бросая презрительный взгляд в неправильную сторону: сколько же людей погибло по велению матушки-природы и её сил. — И они живут только там? Не разлетаются по всему миру? — Хатаке хотелось знать про деревню всё до самых мелочей: вдруг это потом поможет найти отгадку? — Есть легенда, в которую мы верим, — голос Кэтсуо становится серьёзнее, вкрадчивее. — Когда-то давно здесь жил народ — простые люди, никогда не державшие в руках оружие. Здесь царил мир и порядок, что отличало эту небольшую деревню от остальных — людям не нужно было больше. Но однажды жители соседнего поселения пришли, чтобы отобрать эту землю и нагло присвоить, убив всех её обитателей до одного, — в груди Сакуры кольнуло, стоило представить погибающего насильственной смертью ребёнка. Видно, что шиноби Дымки искренне веруют в эту историю: от веселья на их лицах не осталось и следа. — Но души людей не упокоились, а переродились в красивых бабочек с алыми крыльями, напоминающие цвет свежей крови. И, чтобы отомстить, убили всех повинных в смерти выродков, которые поселились в их домах. — Через много столетий бежавший от опасности праведник нашёл это место и поселился на нашей земле. По всему миру он ходил по чужим деревням и забирал в свою только чистых душой людей, которым нужно была помощь, чтобы на этом месте возродилась прежняя жизнь. — И теперь бабочки защищают Скрытую Дымку от врагов, которые никогда не доходят до нашего дома, — подытоживают шиноби, которые, как кажется Сакуре и Какаши, просто-напросто водят их нескончаемыми кругами — настолько однообразной природы вокруг и запутанной дороги из них ещё никто не видал. — Это интересная легенда, хоть и грустная.— поворачиваясь к Акихико, говорит Харуно. — Сейчас тоже что-то происходит. Надеюсь, бабочки действительно защитят вас от всех врагов. — Ничего не подумайте, но вы вряд ли сможете чем-то помочь нам, — пожимает плечами он, надменно глядя прямо в глаза Сакуры сверху-вниз. — Это касается нашей деревни, и мы должны были сами с этим разобраться, — видно, что парня приказ сверху задел действительно за живое, будто из его же ножен достали кунай и отдали для сражения совсем незнакомым людям. — Брось, Акихико, нам любая помощь понадобится, — отмахивается его друг, напоминая о более важной цели: найти пропавших, пока не поздно. — Может, свежий взгляд на это дело прольёт свет на истину? Кэтсуо отличается от напарника не только внешностью, но и характером: принимает взвешенные, продуманные решения, пока Акихико рвётся в бой с пылающим рвением, подчиняется сознанию, а не эмоциям, сохраняет спокойствие даже в самых стрессовых ситуациях, но подражает другу и скрывает внутренний стержень как можно глубже, подальше от сторонних глаз. Возможно, это даже тактика — притворяться одним человеком, чтобы внезапно атаковать как другой, но Хатаке лишь незаметно для всех ухмыляется, держа а голове только одну мысль: с этой парочкой стоит держать ухо в остро. Харуно отчётливо чувствует в разговоре привкус недоверия, но не может никого в этом винить: произойди такая ситуация в Конохе, она бы тоже не хотела привлекать внимания бог знает кого. Девушка краем глаза поглядывает на идущего рядом Какаши, бок которого должен был уже давно начать изнывать от долгой ходьбы, но как всегда не замечает ни единой эмоции на спокойном лице. Хотя на самом деле его владелец еле-еле держится, чтобы не ругнуться в такой неподходящий момент, хватаясь за рану: не станет он корчиться от боли перед чужаками с таким нахальным видом. После короткой и неловкой паузы беседы стали более непринуждёнными, свободными, будто на дружеской прогулке. Солнце почти село, обнажая последние неяркие, рассеянные лучи, но ниндзя наконец замечают вдалеке ворота, за которыми непосредственно скрывается жизнь, и облегчённо вздыхают: этот тяжкий день подходит к концу. — Что ж, вот мы и пришли, — пересекая границу Дымки, заявляет Кэтсуо и зевает, поправляя протектор: тёмно-русые волосы выбились из-под повязки, попадая в красноватые от усталости глаза. — Мы проведём вас до апартаментов, а там вас разместят, — объясняет Акихико. — Все дела уже завтра, а сегодня вам нужно отдохнуть. Сакура идёт, оглядываясь по сторонам, и с восторгом представляет, как же сладко она сегодня будет спать, завернувшись в нормальное тёплое одеяло: длинная дорога кажется простой только в первый день, на последний — это адское непреодолимое испытание. По большому счёту, подмечает куноичи для себя, в относительной темноте эта деревня очень схожа на её родную — здания, рынки и заведения — всё кажется знакомым, обычным. Взгляд не цепляется за какие-то особые детали, не пытается досконально рассмотреть неизвестное место, потому что сил хватает только на ходьбу — завтра с изучением местности будет намного проще. — Вот и ваш отель, — останавливаясь, показывает рукой на большое здание с вывеской «Красная птица» Акихико. — Скажите, откуда вы, и вам дадут жильё. — Хорошо отдохните перед завтрашним днём — господин Масаши ожидает вас к полудню в своей резиденции. — Спасибо вам большое, — благодарит Какаши, неосознанно приложив руку к зудящему ранению. — Спасибо! — чуть громче, чем хотелось, вырывается у Сакуры, которая неотрывно глядит на Акихико, что выше её на добрых сантиметров двадцать. Хатаке слегка щурится, чтобы убедиться, что сейчас чётко наблюдает за вытянувшейся в струнку Сакурой, что чуть ли не на носочки становится перед одним из шиноби Дымки, и к сожалению для себя понимает, что с его зрением всё в порядке. Ниндзя вызывающе ухмыляется, довольный собой, своими необоснованными чарами, и, чуть наклонившись, негромко произносит «До завтра, Сакура». Парень подмигивает, добивая Харуно окончательно: девушка расплывается в неконтролируемой глупой улыбке, с которой подходит к поражённому сценой Какаши как ни в чём не бывало. — Сакура, всё в порядке? — интересуется Хатаке у бывшей ученицы, на лице которой даже исчезла тень недовольства, с которой она шла четыре дня. Может, она подхватила лихорадку по дороге и благодаря высокой температуре находится в бреду? Ему просто показалось, что Харуно с невероятным чувством разглядывала того, за кем следует присматривать и кого не подпускать близко? — Да, а что? — не слишком понимая посыл вопроса, отвечает девушка, всё ещё думая о новых знакомых, которые показались ей довольно неплохими ребятами. — Ничего, пошли, — бросает Хатаке и мотает головой, не в силах сейчас думать о чём-то, кроме желанного футона. Он учтиво открывает дверь перед Сакурой, пропуская её вперёд, и подходит к стойке регистрации, где сидит престарелая женщина и с увлечением разгадывает вчерашний кроссворд. — Здравству… — Так, холодное оружие с серпом и грузом, десять букв… — старушка потирает висок, тяжело вздыхая, и не церемонясь перебивает прибывших гостей, не уделив им даже минуту внимания. — Изви… — Кама? Нет, кама — это четыре буквы, — продолжает та, хмуря морщинистый лоб. Было похоже, будто она сидела в каком-то прозрачном, звуконепроницаемом куполе, потому что даже после краткого смешка Сакуры над Хатаке, работница и не шелохнулась. — Ох… — раздражённо выдыхает Какаши. — Кусаригама! — Что…? — наконец поднимает она взгляд на шиноби, не расслышав мужчину. В линзах очков на верёвочке отражаются мутные и недовольные глаза Хатаке, но он всё-таки не позволил бы себе настолько обозлиться на какую-то бабушку, чтобы не сказать ответ на вопрос в кроссворде. — Говорю: ответ — кусаригама, — громко произносит он и вежливо продолжает: — можно нам поселиться, пожалуйста? — Ох, спасибо большое, — записывая ответ в столбик, радуется она, по-девичьи смущаясь удивительной эрудиции: нечасто молодые симпатичные пареньки помогают ей закончить этот дурацкий кроссворд на шестой странице, где всегда не хватает одного-двух слов для полного счастья. — Назовите ваши имена. — Мы из деревни Скрытого Листа. — А-а-а, — тянет старушка, приглядываясь к протекторам новых постояльцев, — точно, я совсем позабыла. Ну, пошли, для вас всё готово. Ниндзя с работницей поднимаются на второй этаж, что для последней, на удивление, не было сложной задачей, и шагают за ней в самый конец коридора, увешенного небольшими картинами природы. Женщина открывает ключом дверь, заходит и приглашает шиноби внутрь посмотреть на их временное пристанище. — Здесь есть всё, что нужно. Кухня и сэнто на первом этаже. Очень хороший номер, и соседи тихие, — говорит она убеждающим тоном, присущим только торгашам и работникам сферы обслуживания. — А второй где? — спрашивает Хатаке, чтобы быстро протопать в свою комнату и лечь. — Какой второй? Меня просили подготовить только один, — возражает старушка, вскидывая брови. — Я и подготовила, все остальные заняты, — будь у неё чуть больше сил, она бы для убедительности даже подняла руки в жесте капитуляции. — Но мы не можем жить в одном номере, — отвечает на это Хатаке, к которому подкрадывается уверенное ощущение, что этот разговор всё равно ни к чему не приведёт. — То есть вы, шиноби, можете спать на голой земле на своих миссиях, а в одном номере — нет? — Ну… — И я о том же. Если хотите, могу выдать ещё один футон. — Может, нам… — Мы согласны, спасибо! — перебивает учителя Сакура, желая закончить этот бессмысленный спор. Какаши оборачивается с немым удивлением и пытается представить, как же им ужиться в следующие несколько дней бок-о-бок друг с другом и не умереть от неловкости. — Я забегу за ним через пару минут, хорошо? — Да, конечно, девочка, — мягко проговаривает работница. — Меня зовут Шика. Если вам что-то понадобится, то обращайтесь ко мне. — с этими словами она вышла, оставив молодых людей наедине и прикрыв за собой дверь. Несколько секунд шиноби стояли молча и неподвижно, боясь пошатнуть ещё больше то ветхое положение, в котором они находились, но Хатаке был обязан что-нибудь сказать, чтобы разрезать неприятную, давящую тишину. — Что ж, тогда ты поспишь на двуспальном футоне, а я пойду возьму свой. — Не переживайте, я сбегаю. Вы пока достаньте аптечку, вам нужно поменять повязку, — быстро кидает Сакура и выходит из номера. Не сказать, что Хатаке уж слишком переживает по поводу сложившейся ситуации, но всё-таки невольно задумывается о том, что может повлечь за собой такое долгое нахождение вместе — раздражение. Всем нужно отдыхать друг друга, даже друзьям — а их, как на зло, поселили в одну небольшую комнату, в которой из мебели только большой футон, стол со стулом и плотная ширма, когда Сакура четверть пути даже не разговаривала с ним. Хатаке тяжело вздыхает, прикрывает глаза и качает головой из стороны в сторону: это будет трудно. Ещё и маску не снимешь — да, это задание определённо самого высокого ранга по неудобствам. Но мысли Какаши мгновенно испаряются, когда порез заныл с новой, ужасной силой, будто кто-то надавил на него рукой. Он цедит сквозь зубы пару нецензурных слов, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы достать аптечку, но Харуно приходит как раз вовремя и замечает, что не одна она уже валится с ног. — Так, всё, ложитесь, — расстилая принесённый белый футон, командует Харуно и буквально собственными руками укладывает учителя на мягкую поверхность. — Я обещаю, в следующий раз я добью вас, а не буду спасать. Надеюсь, ваши ночные прогулки на этом закончатся. — Да куда уж теперь, — морщась, проговаривает ниндзя, положив голову на поставленную под голову подушку. Медик расстёгивает жилетку и наблюдает совсем неблагоприятную картину: бинты на торсе пропитались багровой кровью, от которой исходит неприятный, тяжёлый запах меди, и Харуно с некоторым объяснимым раздражением разрезает повязку и в очередной раз удивляется одному и тому же: рана зашита, но затягиваться даже близко не собирается. — Чёрт! — злится та, сцепив зубы и сведя брови к переносице, вызывая мозговой штурм. — Не могу понять почему так происходит! Может, вас ударили каким-то особым оружием, раз вы так долго истекаете кровью? Моё лечение должно помогать, а кажется, что всё только ухудшается. — Давай подумаем об этом завтра. — Ладно. Только смените завтра водолазку, а то этой уже точно пришёл конец. Чтобы инфекцию не занести, — добавляет Сакура и заканчивает медицинские манипуляции за пятнадцать минут. Уставшие, шиноби больше не выходят из комнаты, готовятся ко сну. Сакура за ширмой переодевается в серый спортивный топ и шорты, больше не в силах ходить в форме Листа, а Какаши полностью снимает порванную жилетку и аккуратно ставит около себя. Его спальное место лежит поперёк футона девушки, совсем близко — в полуметре, но сейчас это никого особо не заботит: оба оказываются под своими одеялами через пару минут, как ни в чём ни бывало, и закрывают глаза в поисках покоя и грёз. — Спокойной ночи, Сакура, — во тьме произносит мужчина, который может лежать только на спине из-за травмы. — Спокойной ночи, Какаши-сенсей, — изнемождённо отвечает Харуно. Однако только сейчас, в непроглядной темноте и наедине со своими мыслями, девушка внезапно осознаёт, что впервые после Саске посмотрела на кого-то другого с таким же трепетом и волнением, о котором уже давно позабыла. Она вспоминает тёмные непослушные волосы Акихико, смешно торчащие из-под повязки, и непроизвольно приподнимает уголки губ. А когда сама замечает это, широко распахивает глаза, до жути боясь только одного: ещё одной неразделённой симпатии.