Часть 1
21 ноября 2023 г., 19:01
Казуха совершал множество ошибок в жизни. Он, как и любой смертный в Тейвате не был от них застрахован. Благодаря совершённым ошибкам он научился, например, не хватать крабов на побережье голыми руками или напиваться, не зная собственной меры. Опыт многих прошлых ошибок оберегал его в странствиях, но существовали ошибки, которые так ничему его и не научили.
Преследуемый сёгунатом, Казуха нашёл убежище в заброшенном павильоне, скрытом от посторонних глаз окружающими его скалами. Он осторожно заглянул за дверь, прислушался и, не найдя ни одного подтверждения, что павильон обитаем, зашёл внутрь. Под ногами скрипели пыльные доски, тянулся по ним тусклый солнечный свет. Стены со всех сторон подпирали башни из книг, возвышающиеся почти до самого потолка. Некоторые были совсем ветхие, некоторые выглядели новыми. Все они, как Казуха узнал впоследствии, происходили из издательского дома Яэ.
В тот момент книги были последней вещью, которая его интересовала.
На руках и лице у Казухе засыхала и темнела кровь. Не только его, чужая тоже. Глубокая рана на плече уже не кровоточила, но жутко зудела, напоминая о том, что давно следовало сменить повязку. Казуха дышал тяжело, устало и больше всего в тот момент мечтал об отдыхе.
Именно на изнеможение он мог бы списать свою невнимательность, но то, что возникло за его за спиной, стоило опуститься на пол и согнуть ноги, не издавало ни единого звука. Всё, что Казуха почувствовал — острие клинка, касающееся затылка.
— Если останешься сидеть там, где сидишь, я позволю тебе жить.
Слова несли в себе предостережение, но голос того, кто произносил их, дрожал, словно кленовый лист, противящийся ветру.
Что бы ни стояло за спиной, оно испугалось не меньше.
Казуха постарался отвечать спокойно.
— Я безоружен. — сказал он. — И ранен.
В то же мгновение острый клинок перестал касаться затылка.
Что бы ни стояло за спиной, оно исчезло так же неслышно, как и появилось.
Сначала Казуха принял его за духа. Потом, поразмыслив, решил, что это, наверное, был демон. Промелькнула даже мысль, что среди старых книг и пыли нашло пристанище поверженное божество, доживающее свой век вдали от мирской суеты. В любом случае, это точно был не человек — за всю ночь Казуха не услышал ни дыхания, ни биения сердца.
Лишь наутро, покинув насиженное место и благодарно поклонившись в темноту, Казуха различил наблюдающий за ним силуэт. Кто-то, по виду не сильно старше Казухи, выглядывал из-за приоткрытой двери в дальнюю комнату. Блеснул на мгновение пурпурный взгляд, скрипнула под ногой половица, и тут же дверь с шумом закрылась.
Тогда-то Казуха и совершил первую ошибку. Он мог просто уйти, но вместо этого решил заговорить.
— Спасибо за гостеприимство. — улыбка сквозила в звучании голоса. — Никогда раньше я не получал дара столь же ценного, как собственная жизнь.
Что бы ни пряталось за дверью, оно решило ответить.
— Я не буду в той же степени великодушен, если увижу тебя здесь ещё раз.
Голос снова дрожал, но на этот раз был увереннее. Дверь приоткрылась.
Казуха, стоя на пороге павильона, прищурился. Он разглядел белые хакама, услышал тихий шелест полупрозрачной вуали, почувствовал едва уловимый гнилостный запах. Он закрыл нос рукой и, откашлявшись, продолжил:
— Могу я удостоиться чести и увидеть хозяина этого места воочию?
— Для чего?
— Обычное человеческое любопытство. Если я оскорбляю вас этим, прошу меня извинить. Я просто уйду.
Казухе никогда не нравилось говорить в соответствии со светским этикетом, но он, достойный потомок древнего рода, впитал все витиеватые слова ещё с материнским молоком. Может, именно это и подкупило того, кто прятался за дверью. По крайней мере, Казуха хотел так думать.
Снова скрипнуло дерево. Босые ноги ступали полу еле слышно, приближались медленно, неуверенно. Казуха видел силуэт молодого юноши, одетого как аристократ прошлых столетий. У него были короткие волосы и тонкие руки, в которых он держал меч так, как это обычно делали дети — им не хватало сил и сноровки, чтобы удерживать собственный вес и вес оружия правильно.
Казуха почувствовал себя спокойнее, но, стоило тусклому солнцу, скользнуть по лицу юношу, ужаснулся. Он увидел перед собой Сёгуна. Те же тёмные волосы, тот же яркий и смотрящий исподлобья взгляд, то же застывшее выражение на лице, та же самоуверенность в жестах. Разве что это был юноша.
— Насмотрелся? — спросил он, вздёрнув подбородок. — Теперь уходи отсюда.
Казуха не сдвинулся с места. Много чувств овладело его душой в ту секунду: выученный трепет, недоумение, настороженность, страх и, что самое главное, ненависть. Казуха прикусил язык, пытаясь привести себя в чувство.
—Ухожу. — ответил он сухо, но не смог заставить свои ноги двигаться.
У него действительно не было при себе оружия. Он действительно был ранен. Он не имел никакого морального права ввязываться в драку с тем, кто определённо не имел отношения к происходящему за пределами павильона. Он, в конце концов, мог оказаться убитым ещё вчера, но всё ещё был жив.
И всё же…
…то, что стояло перед ним выглядело как Сёгун, говорило как Сёгун и вело себя так же высокомерно как Сёгун.
И исключительно из глупой человеческой обиды его хотелось ударить.
—Забыл, где выход? — голос юноши словно дрогнул; он держал меч двумя руками и чуть приподнял его, наставляя на Казуху. Сил не хватило, и меч опустился снова, кончиком ударив по полу.
Этот глухой звук, казалось, немного разрядил обстановку. Казуха дёрнулся, словно пробуждаясь ото сна. Он моргнул, повёл плечами и, осмелев настолько, что не сильно отдавал отчёт действиям, шагнул вперёд.
Это была его вторая ошибка.
— Голова кружится. — сказал он притворно. — Останусь тут ещё ненадолго.
Юноша только хмыкнул, но спорить не стал. Он развернулся и, волоча меч по полу, поспешно скрылся за дверью, откуда продолжал тянуться запах гнили.
—Книги не трогай. — бросил он перед тем, как снова затихнуть.
Казуха прошел обратно в павильон и, скрестив ноги, опустился на то же место, где провёл минувшую ночь. Трепыхалось сердце, на лбу выступила испарина. Была ли причиной неожиданная и неприятная встреча или вновь напомнила о себе глубокая рана — сложно было сказать наверняка. Казуха преувеличивал, когда говорил, что голова кружится, но не лукавил до конца: перед глазами блуждали тёмные пятна, мысли вело, словно они, подхваченные волнами, уплывали куда-то далеко.
Когда подпирающие стены горы книг стали превращаться в размытые силуэты, Казуха почувствовал движение слева от себя. Лба коснулись холодные пальцы.
—Если собираешься помереть. — голос звучал у самого уха. — Лучше помирай снаружи.
— Не собираюсь. — ответил Казуха хрипло, смахивая с лица холодные прикосновения.
Он хмурил брови, щурился, пытался вернуть зрению чёткость — тщетно. Перед глазами по-прежнему блуждали пятна, правда теперь они стали пурпурными, где-то даже лиловыми и совсем немного — белыми. Казуха слышал шаги, шорохи, стуки, но ни на чём не мог сосредоточиться.
Сколько прошло времени, он не знал.
В какой-то момент Казуха закрыл глаза, а, открыв их, увидел перед собой темноту. Наступила ночь. Во тьме тонули силуэты, заглушались редкие звуки и даже гнилостные запахи сменились свежестью ночного воздуха.
Но Казуха всё ещё сидел в павильоне. Книги всё ещё подпирали ветхие стены.
То, что обитало здесь, сидело напротив и, не моргая, не сводило с Казухи взгляда.
— И правда не помер.
— Всего лишь хотел отдохнуть.
Казуха отмахнулся. Он попытался пошевелиться, но почувствовал, что тело, от долгого сидения на одном месте, закостенело. Болели колени и плечи. Голова казалась тяжёлой, почти неподъёмной, будто груз прошедших дней по щелчку ударил прямо в темечко. Последнее время Казуха существовал только на одном адреналине, тёплой воде в полупустой фляге и чёрствых рисовых лепёшках. Он, гонимый сёгунатом, не чувствовал усталости, когда скитался на отшибах Инадзумы, отбивался от разгулявшихся кайраги и, захлёбываясь водой, на скудной лодке добирался до Татарасуны. Его меч треснул в одном из спонтанных сражений, в другом — разломился надвое. Повезло ещё, что отделался только ранением в плечо, а мог бы и вовсе без головы остаться.
Казуха не думал ни о чём из этого, пока не оказался в безопасности.
По насмешке судьбы, безопасность поджидала его в заброшенном, но обитаемом павильоне, в немыслимой близости от того, кто как две капли воды был похож на Сёгуна.
— Ты одет как самурай. — заговорил юноша, не двинувшись с места.
Его голос звучал безэмоционально, лицо не выражало совершенно ничего.
— А ты одет как вельможа.
Юноша пожал плечами.
— У меня нет другой одежды.
— У меня тоже.
Они проговорили всю ночь. Юноша не вдавался в подробности, рассказывая о себе. Он не назвал имени, не сказал, как долго находился в павильоне, даже не признался, кто он такой на самом деле. Осматриваясь, Казуха, правда, смог найти ответы на некоторые вопросы. Книги, покоящиеся в самом низу неподъёмных стопок датировались прошедшими столетиями. За ними стены были испещрены засечками, отсчитывающими дни.
Прислушавшись, Казуха различил звуки, доносящиеся от юноши. Пусть дыхания и сердцебиения всё ещё не было слышно, но тишину нарушал тихий скрип, похожий на лязг старых механизмов — и звучал он всякий раз, стоило юноше поднять руку или повернуть голову.
Когда свет полной луны осветил старый павильон, Казуха заметил на одежде юноши засохшие капли крови — подобно рассыпанному бисеру, они покрывали белоснежные хакама, рукава хаори и вуаль на голове. Это казалось жутким. Не потому, что юноша, едва способный держать оружие, убивал — Казуха тоже убивал, спасаясь — а потому, как его вид контрастировал с тихим смехом, похожим на перезвон маленького колокольчика.
Юноша, как оказалось, не был надменным или высокомерным. Он всего лишь не привык вести с кем-то беседы.
Улыбка у него была лихорадочная, липкая. Глаза блестели, горя каким-то внутренним пламенем. Он говорил торопливо, задыхаясь, хватал ртом воздух и выбрасывал слова с такой частотой, словно времени у него оставалось мало. Он говорил о книгах, которые прочёл, говорило о том, что из окон павильона видно клёны — они всегда алые, яркие, неподвижные. В солнечные дни витражные окна отбрасывали на пол яркие пятна, и в некоторых из них юноша угадывал живые силуэты.
Когда Казуха уклончиво заметил, что не каждый попадающий в павильон, в итоге покидал его, юноша только кивнул.
— Ты не пытался меня раздеть. — сказал он едва слышно. — Можешь уйти. И, если захочешь, можешь даже вернуться.
Казуха, покачав головой отказался. Но, когда луну сменило неспешно восходящее солнце, он совершил очередную ошибку.
— Мне больше нет места в Инадзуме. — сказал он, вздыхая. — Но ты можешь пойти со мной, если захочешь.
Юноша замолчал. Если бы Казуха знал, что так будет, он бы предложил ему покинуть павильон ещё раньше. Не то чтобы он жаждал компании — выживать в одиночку удобнее, чем вдвоём; отплывающие корабли с большей охотой примут одного незапланированного пассажира, чем двух. Однако смотря вокруг, Казуха ощущал такую смертельную тоску, которую даже в самом гневностном порыве никому не пожелал бы.
Его окружала тюрьма.
Пусть даже то, что обитало в ней, этого не понимало.
Юноша долго не отвечал. Сначала он сидел, не шевелясь. Потом принялся мерить павильон шагами, бормоча, что ему не дозволено покидать это место. Затем начал судорожно перекладывать книги с места на место. Руки его дрожали.
В конце концов он снова спрятался за дверью и перестал подавать хоть какие-то признаки жизни.
Казухе надоело ждать. Не без труда он поднялся на ноги и побрёл к выходу. Ему не терпелось почувствовать согревающие солнечные лучи на лице и глубоко вдохнуть сырой и солоноватый воздух. Бушующий в последние дни шторм на море должен было уже закончиться, и стоило воспользоваться этим затишьем, чтобы добраться до острова Рито.
Казуха толкнул тяжёлую дверь и сразу за этим почувствовал, как запястье здоровой руки обхватили тонкие пальцы. Он опять не услышал, когда к нему подкрались со спины.
Может, стоило повесить этому юноше колокольчик на шею?
