мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем можем быть

День выдался хороший и теплый. По небу громоздились массы кучевых облаков. Сквозь них прорывались солнечные лучи и светлыми полосами ходили по воздуху. Они отражались в воде, ленивыми волнами оставляющей влажные следы на побережье, играли на камнях, в листве деревьев… Издали доносились удары грома. Двое вышедших из павильона Сяккей смотрели в ту сторону, откуда к вечеру должна была прийти новая буря. Казуха размышлял о том, сколько имелось в запасе времени, прежде чем их нагонит повисшая далеко на горизонте грозовая туча. О чём размышлял его новый спутник, сжимая в пальцах края вуали, можно было только догадываться. Он покидал своё пристанище боязливо, ступая босыми ногами по земле так, словно каждый шаг причинял ему нестерпимую боль. Когда в зарослях поблизости прошмыгнула ящерица, он отскочил на несколько шагов в сторону; когда Казуха, снисходительно улыбаясь, предложил ему вернуться обратно, юноша только хмыкнул. — Я не боюсь. — возразил он дрогнувшим голосом. — Просто всё это для меня неизвестно. Казуха в ответ только вздохнул. Он совершил первую ошибку, когда решил, что старый павильон необитаем; ещё одну ошибку он позволил себе, заговорив с притаившийся в темноте неизвестностью; и уж точно он ошибся, когда вывел эту неизвестность наружу. В одиночку он бы добрался до Рито быстрее — никто бы не останавливался у каждого симпатичного дерева, задирая голову; никто бы не пытался поймать ускользающие волны и не убегал бы далеко в воду; никто бы не создавал так много шума, восторженно взвизгивая, когда на пути появлялись ящерицы, крабы и зяблики. С другой стороны, никто бы не дал Казухе новое оружие. Тяжёлый меч теперь висел на поясе и, если не успокаивал до конца, то хотя бы придавал уверенности. Всё же, путники старались держаться поближе к воде и подальше от разбросанных по всему острову одиноких кайраги. Патрульные сёгуната им почти не встречались, однако дальше на северо-востоке, как раз в той стороне, куда направлялись путники, раскинулся тренировочный лагерь Её Превосходительства. Чем ближе они подходили, тем громче звучали разговоры, и тем звонче ударялись друг о друга тренировочные мечи. — Мы направляемся к тем шумным людям? — спросил юноша, с интересом озираясь по сторонам; его внимание привлекало абсолютно всё: от сломанных доспехов, присыпанных песком, до забавной формы кустарников. — Да. — Казуха вздохнул. — Мы собираемся украсть у них лодку. — Почему? — Потому что до Рито не добраться иначе. Если, конечно, ты не умеешь ходить по воде. Было жарко и душно. Небо, воздух и деревья застыли в безмолвии, наблюдая, как ползёт с горизонта гигантская туча. Раскаты грома раздавались всё громче, и Казуха начинал всерьёз беспокоиться о том, что они до сих пор не вышли в море. Над головой, предчувствуя бурю, кричали птицы.. — Почему мы не можем просто попросить лодку? Зачем красть? — Потому что они пустят мне в грудь стрелу, как только увидят. Я беглый ронин, и за отступничество приговорён к смерти. Юноша долго думал перед тем, как ответить. — Но я перед ними ни в чём не виноват. — сказал он в итоге. — Я могу попросить их об одолжении, разве нет? Если это воины сёгуната, значит людские интересы для них в приоритете? Казуха, услышав размышления спутника, рассмеялся. — Ты слишком долго сидел в павильоне. — от смеха он едва не сгибался пополам. — И читал совершенно не те книжки. Юноша хмыкнул; он нахмурился и скрестил на груди руки — самый настоящий ребёнок, которому на десерт дали всего одну конфету. — Ты даже не хочешь попробовать. — возмутился он. — Почему же? — Казуха пожал плечами. — Вперёд. Ты можешь пойти туда, если хочешь. Но, если задержишься, я не стану тебя ждать. Подожду, пока они на тебя отвлекутся, и украду лодку. Юноша не стал возражать, и остаток пути они прошли молча. В такой же тишине они, крадучись по песку, стянули первую попавшуюся лодку в воду. Буря застала их в тот момент, когда они прибились к какому-то клочку земли посреди океана У этого острова даже не было названия — его можно было обойти целиком меньше, чем за десять минут. Здесь росло сухое сливовое дерево с редкими листьями на тощих ветвях, и стоял павильон, внешне напоминающий Сяккей. На его каменных ступенях клочками топорщился мох, изъеденные временем и солёной водой колонны крошились на ветру, а на крыше гнездились птицы. Казуха скептически осмотрелся. — Там тоже кто-то живёт? — спросил он со смехом. Юноша в ответ мотнул головой. — Это Фиалковый сад. — ответил он тихо. — Когда я видел его в прошлый раз, он ещё не был похож на руины. Никого, подобного мне, там точно нет. Казуха торопливо поднялся по каменным ступеням и не без труда отворил тяжёлую дверь. — Заходи. — кивнул он в сторону развернувшейся тьмы. — Переждём там дождь. Юноша отступил на шаг назад и по-кукольному затряс головой. На лице его отражался ужас, испуганные глаза округлились, а чуть приоткрытые губы подрагивали, словно он собирался расплакаться. Дождь хлестал всё сильнее, крупными каплями ударяясь об острые плечи, вынуждая мокрую одежду прилипать к телу. Тёмные волосы юноши намокли и теперь свисали словно тяжёлые корабельные нити. Но, казалось, он предпочитал это взамен возможности снова оказаться внутри павильона. Казуха не стал уговаривать. Он вздохнул, закатил глаза и вошёл внутрь, оставив дверь чуть-чуть приоткрытой. Надоест мокнуть — зайдёт. Юноша, однако, провёл снаружи всю ночь. Утром Казуха нашёл его сидящим на каменных ступенях и сплетающим между собой тоненькие стебельки травы наку. Одежда его почти высохла, чуть влажные волосы топорщились в разные стороны, а на лице вновь искрились безмятежное спокойствие. — О, так тебя не смыло в море. — смешливо заметил Казуха, и таким было его пожелание доброго утра. — Нет. — ответил юноша неохотно. Сегодня он не был особо разговорчив и молчал всё утро: и когда помогал толкать лодку обратно в воду, и на протяжении всего пути до острова Амакане, и даже там, пока Казуха не протянул спутнику пару фиалковых дынь, сорванных с дерева. — Мне не нужно есть. — сказал он. — Это не предусмотрено. Казуха не понял, что имел в виду его спутник, но решил не тратить время на разговоры — лишь сунул дыни в свои походный мешок, где уже черствели остатки остатки рисовых лепёшек, а вода во фляге начинала цвести и отдавала затхлостью. В тот момент Казухе показалось, что скоро его путешествие подойдёт к концу, но на самом деле оно едва начиналось. Он был прав, рассуждая о том, что в одиночку доберётся до Рито быстрее — быть может, он бы справился за сутки, и к рассвету следующего дня уже стоял бы на причале, выпрашивая капитанов торговых судёнышек позволить ему взойти на борт. Теперь же его путь через Инадзуму занял целых четыре дня. Юноша, увязавшийся за ним, не нуждался ни в еде, ни в воде, ни даже во сне. В каком-то смысле это всё облегчало. Но в то же время он был до безобразного любопытен, разговорчив и совершенно не имел представления о том, как вести себя среди людей. Так, например, он не знал, что не стоит завязывать беседу с каждым встречным — мало на свете людей таких же доброжелательных, каким на свою голову оказался Казуха. Люди чаще отмахивались, прогоняли и отвечали грубо, когда юноша пытался завести беседу. Его, правда, это нисколько не смущало. Оставив попытки поговорить с одним, он приставал к другому. Казухе оставалось только сильнее натягивать на глаза соломенную шляпу и держаться на достаточном расстоянии, чтобы не привлекать внимания. На второй день пути он стал замечать, что люди, переговариваясь между собой, называли юношу Кабукимоно — за его странную одежду и поведение. И только в тот момент Казуха понял что юноша так и не представился никаким именем. Может, имени и не было вовсе. Спрашивать об этом, пожалуй, было бы как-то неправильно. И Казуха продолжал обращаться к нему просто «ты». На третий день странный вид Кабукимоно дважды сыграл путникам на руку — его приняли за странствующего в компании охраны юного господина. Первый раз то были патрулирующие улицы войны сёгуната. Они, преисполненные подозрительности, уже направлялись к Казухе, когда им путь преградил юноша в белых одеждах, притащивший откуда-то облезлую кошку. Тогда патрульные обратились не к Казухе, а к нему. Они поинтересовались, не нужна ли юному господину дополнительная охрана — им показалось, что разгуливать в столь неспокойное время в одежде явно стоящей целое состояние, немного опрометчиво, если за спиной всего один самурай. Кабукимоно растерянно смотрел на них, хлопая глазами и прижимая к груди жалобно мяукающую кошку. Казуха в это время не знал, покатываться ли ему со смеху или попытаться сбежать. Он опустил голову и спрятал лицо в тени широкополой шляпы. — Нет. — ответил им юноша. — Моего самурая мне вполне достаточно. Патрульные склонили головы, извиняясь за беспокойство, и поспешили уйти. Второй раз это случилось уже вечером. Путники искали спокойное место для ночлега, когда их окликнула пожилая дама и предложила провести ночь в её таверне. Раскланиваясь, она обещала горячий ужин и тёплые постели, говорила громко, торопливо, и едва не покинула крыльца таверны, чтобы последовать за путниками. Кабукимоно вопросительно посмотрел на Казуху, тот в ответ прикрыл глаза и покачал головой. — Нам нечем ей заплатить. — сказал он едва слышно. Кабукимоно повернулся к хозяйке таверны, почтительно поклонился и ответил, что они ограничены в средствах на путешествие, а потому вынуждены отказаться от такой доброты. Женщина, услышав отказ, ни сколько не утратила энтузиазма. Она продолжила зазывать спутников к себе, да так громко, что пришлось согласиться, лишь бы не привлекать к себе лишнее внимание. Казуха входил в таверну настороженно, но, заметив, что людей там почти не было, успокоился. Хозяйка, рослая, белокурая, краснолицая и проворная, быстро усадила гостей за стол и принялась ставить перед ними блюда. Здесь было всё: и якисоба, и тядзуке, и ассорти из сашими на блестящей тарелке, и жареный тофу. Хозяйка успокоилась только в тот момент, когда с грохотом водрузила на стол бутылку мондштадского вина. Казуха за всё это время ни сказал ни слова, Кабукимоно же без конца склонял голову, улыбался, неустанно благодарил хозяйку за щедрость и соглашался со всем, что она говорит. Как только их оставили в покое, Казуха тихо предупредил: — Тебе придётся съесть хоть что-то. Иначе это будет неуважительно. Кабукимоно округлил глаза — об этом он точно забыл подумать. Впрочем, неудивительно. Однако противиться он не стал. Аккуратно, но неумело он взял в руку палочки и, притянув поближе плошку с рисом, аккуратно решился попробовать. Казуха, сделав маленький глоток вина, смотрел на Кабукимоно со странной внимательностью. Лицо его спутника было еще настороженным, но глаза уже сияли, как небо на утренней заре, странным блеском радости. Никакими словами было не передать его отчаянного, вместе с тем восхищенного вида. Кабукимоно съел ещё немного риса. — Это так вкусно! — сказал он восторженным шёпотом. — Казуха, съешь что-то немедленно! Это очень и очень вкусно! Заинтригованный такой оценкой, Казуха поставил ближе ещё одну плошку с рисом и поспешил оценить его вкус. То был самый обычный тядзуке. Немного даже с горчинкой, вероятно от того, что таким был залитый в плошку зелёный чай. Но Кабукимоно уплетал еду так, словно ничего вкуснее в жизни не пробовал. Впрочем, так ведь оно и было, разве нет? Захотелось вдруг предложить ему свежую рыбу с блестящей тарелки. Выглядела она точно аппетитнее риса. С каким восторгом он бы отреагировал на неё? А на глоток вина? На сладкую конфету? Задумываясь об этом, Казуха пришёл к выводу, что Кабукимоно, несколько столетий просидевшему в павильоне без еды, лучше не набивать живот всем и сразу. Вдруг Кабукимоно отставил плошку с рисом — к тому времени она была уже пуста — и как-то несоразмерно странно, словно кот, высунул кончик языка. — Хватит с меня еды. — сказал он. — Потом надо будет ещё раз поблагодарить хозяйку. В эту минуту он больше всего напоминал ребёнка, едва-едва знакомящегося с миром. Пусть и говорил он временами как старик, но наивным был как младенец. У него не получалось правильно завязывать шнурки на хакама, ходить он предпочитал босиком и никогда не расставался со своей вуалью. Вчера он даже устроил истерику, когда Казуха предложил ему переодеться, чтобы не привлекать внимание. Он схватился пальцами за края вуали, испуганно зажмурился и кричал до тех пор, пока Казуха не оставил его в покое. Что это было? Детская привязанность к вещам? Или виной были те случаи — те люди — которые, по словам Кабукимоно, хотели его раздеть? Не всё ли равно? Он не собирался расставаться со своими вещами, а Казуха не собирался этому противиться. Кабукимоно, каким бы он ни был, стоило просто принять и смириться с его постоянным нахождением рядом. По сути, он ведь даже не был таким плохим, как Казуха о нём думал. Не было его вины в том, что согласился выйти павильона. Не ответственен он был за то, что Казуха, объявленный в розыск, метался по углам, и думал только о том, как покинуть Инадзуму с головой на плечах. Винить его можно было только в наивности и любознательности, но разве сам Казуха не был таким же пару лет назад? Тогда он скитался по стране в компании Томо, который, пожалуй, смотря на Казуху тоже видел несмышлённого, но забавного ребёнка, которому снилась поэзию в каждом дуновении ветра. И Томо никогда не говорил ни слова против, лишь только мягко подталкивал, говорил витиевато, наталкивая на размышления и с мягкой улыбкой сносил все разы, когда Казуха делал что-то не так. Но Томо больше не было. Виной тому был творящийся в стране беспорядок. Виной тому была Сёгун. Казуха, пытавшийся помешать дуэли, но опоздавший, теперь был объявлен в розыск и его скитания обратились бегством. А напротив него за столом сидело нечто, что поначалу напоминало ему Сёгуна. Однако чем дольше Казуха смотрел, тем меньше схожего видел. Кабукимоно был худой и бледный; он существовал на этом свете уже много лет, а на вид казалось будто ему не больше двадцати. Его большие глаза, окруженные темными кругами, почти потухли. Временами они разгорались, словно раздувшееся пламя в печи, но потом также стремительно гасли. Углы его рта были тоскливо опущены с выражением, свойственным осужденным и отчаянно больным. Руки его, не видевшие труда, не имели мозолей, но казались натруженными. Пламя светильников, освещавшее его в ту минуту, особенно резко выдавало угловатость и делало его худобу почти страшной. У него была привычка прижимать колени друг к другу, словно он постоянно мучался от холода. Нет, ничего общего с Сёгуном у Кабукимоно точно не было. Казуха вздохнул. Тепло, вино и сытость натолкнули на сентиментальные размышления, но не угасла его бдительность. Стоило уйти из зала, где они были у всех на виду. Как только они с Кабукимоно, кивнув друг другу, поднялись из-за стола, к ним тут же подскочила хозяйка. — Желаете теперь отдохнуть? — говорила она звонко. — Для юного господина у нас найдётся комната на втором этаже, а вашего спутника мы разместим прямо над вами, этажом выше. Кабукимоно, услышав предложение, дёрнулся и схватил Казуху за руку. — Ка… — сказал он и тут же поправил себя. — Как это? Он идёт со мной. Хватит и одной комнаты. Хозяйка не успела возразить, как в разговор вмешался Казуха. Он держал голову низко, смотрел в пол и старался произносить слова учтиво. — Мой господин, — пояснил он. — раньше никогда не покидал своего дома. Думаю, ему будет спокойнее, если я останусь рядом. В конце концов, верному псу самое место у двери. Кабукимоно, кивнув, поддакнул. Хозяйке ничего не оставалось и он, разведя руками, отвела гостей в комнату на втором этаже. В комнате было темно, лишь тусклый свет лампадки у окна освещал дальний угол. Здесь почти не было мебели, кроме кровати, стоявшей в самом центре и низкого стола в правом углу. Для путников, последнее время ночевавших под открытым небом, даже это показалось верхом комфорта. Увидев кровать, Казуха почувствовал непомерную усталость, накопившуюся за последнее время. И плечи, и спина, и ноги, вдруг разом заболели от напряжения, а веки налились свинцом. Хотелось закрыть глаза и проспать так долго, как только это было возможно. Одну его руку всё ещё сжимал Кабукимоно, в другой Казуха держал бутылку вина, которую стащил со стола. Он поднес её к губам и сделал глоток прямо из горла. Кабукимоно тут же отпрянул в сторону. — Собираешься продолжать напиваться? — спросил он, поморщив нос. Казуха пьяно хихикнул. — А вам-то что с того, молодой господин? Ваше дело посапывать в постели, пока ваш сопровождающий в хлеву дерёт какую-нибудь молодую кухарку. — он отпил ещё немного вина и добавил задумчиво. — Как-то так оно обычно и бывает. Он прошел дальше в комнату и с тяжёлым вздохом опустился на кровать. Матрас под его телом жалобно скрипнул. Кабукимоно так и продолжил стоять у двери. Он скрестил руки, смотрел исподлобья, поджал губы — вот-вот собирался начать спорить. Но вдруг весь как-то расслабился. — Как хочешь. — сказал он. — Если тебя кто-то узнал, пока мы ужинали, и уже послал за солдатами, так тому и быть. Пока они отвлекаются на пьяного тебя, я просто уйду. Казуха цыкнул. Надо же было припомнить ему такую глупость. И тем не менее он покорно поставил винную бутылку на пол. — Твоя взяла. — сдавшись, он даже поднял руки. — Больше не пью. Кабукимоно удовлетворённо кивнул, подошёл к кровати и, наклонившись, чтобы забрать бутылку, понял, что она пуста. — Ты меня обманул. — сказал он жалобно, выпрямившись и посмотрев Казухе в глаза. Весь его вид словно вопрошал: «Не стыдно?». Нет, Казухе не было стыдно. Он очень устал и теперь веселился. — Я тебя не обманывал. — сказал он, зевая. — Я действительно больше не буду пить. Потому что пить больше нечего. С этими словами он стянул с ног гэта, а с плеч хаори, собираясь ложиться спать. Кабукимоно смотрел на него, не отрываясь и не говоря ни слова. Он вдруг сделался настороженным, отошёл подальше от кровати и привычно вцепился пальцами в вуаль на голове. При свете лампады черты его лица как будто заострились, и он снова стал похож на то неизвестное нечто, что выглядывало из-за приоткрытой двери в павильоне. Боялся он, что ли? Казуха уже совершил немало ошибок в последние дни, и прямо сейчас он собирался совершить ещё одну: — Если есть, что сказать, говори, пока я не уснул. Он взбил руками мягкую подушку и опустил на нее голову. В тот же момент комната перед его глазами накренилась, поплыла, и всё стало расплывчатым. Казуха почувствовал, как закружилась голова, как всё его тело словно дорожало от качки на воде. Но он лишь на кровати и никуда не двигался. — Ты ведь не будешь делать ничего странного? — тихо и с опаской поинтересовался Кабукимоно. — Я собираюсь спать. — Казуха говорил с закрытыми глазами. — Возможно для тебя это странно. Он не слышал, как Кабукимоно подошёл ближе, но, когда тот присел на край кровати, почувствовал. — Просто спать? — уточнил он. — На самом деле? — Ага. Волос коснулась мягкая рука. Возможно, это было прикосновение надвигающегося сна. Возможно, Казуха был слишком пьян, и принял ветер за что-то более осязаемое. — Значит, всё в порядке. — тихий шёпот заполнил собой остатки сознания. На лбу отпечатался лёгкий, но звонкий поцелуй. Казуха уснул до того, как успел спросить, какого черта это только что было.