мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем можем быть

На четвёртый день путники наконец добрались до порта на Рито. Казуха знал это место только по воспоминаниям: развевающиеся на ветру паруса и флаги, крикливые матросы, беспокойные чайки, норовящие стащить улов из рыбацких судёнышек. Теперь он едва узнавал это место. Вдоль по причалу вальяжно расхаживали патрульные сёгуната, а в остальном было пустынно и тихо. Рыбаки больше не выбирались в море — даже спокойное оно таило в себе тихую угрозу. Торговые корабли не могли преодолеть штормовую завесу, окружающую все окрестности Инадзумы — следы их отчаянных стараний валялись обломками по побережью. Те же, кому удавалось добраться до порта целыми, старались живее избавиться от груза и уплыть. В тот день в порту находилось всего три корабля. С одного матросы сгружали тяжёлые деревянные ящики — видимо, прибыли они совсем недавно. На другом же судне беспокойно расхаживали от носа до кормы угрюмого вида люди в тулупах и тёплых шапках. Казуха сразу вспомнил рассказы о неприступной, скрытой во льдах, Снежной. Говорят, там обычно так холодно, что её жители, даже покидая родную страну, вовек не могут согреться. Куда собирался отправиться этот корабль? Вряд ли Казуха хотел это выяснить. Последнее судно находилось чуть поодаль от остальных. Оно причалило к прибрежным скалам и как бы укрылось в их тени. С берегом корабль соединяла доска, перекинутая с борта на на низкий и плоский выступ утёса. По этому шаткому мостику сновали тёмные фигуры, очевидно готовясь к отплытию. Если путники хотели покинуть Инадзуму до ночи, им следовало поторопиться. Казуха молчаливо махнул рукой, увлекая спутника за собой. Узкими тропинками, прячась за высокими ящиками и на отмели под причалом, они добрались до корабля незамеченными. Шутка ли, но, оказавшись ближе, Казуха заметил, что это было пиратское судно — чёрное дерево мачт величаво тянулось к пасмурному небу; угрожающе торчал бушприт, над которым вёл свою морскую службу резной дракон; красные паруса трепыхались на ветру. Мрачное, но торжественное зрелище предстало перед глазами путников. Казуха почувствовал смутное беспокойство. Кабукимоно же, даже шёпотом умудряясь выражать визгливый восторг, оценил красоту корабля. —Это пираты. — произнёс Казуха почти насмешливо. — Если не убьют нас, то пустят по кругу с наступлением ночи. Признаться честно, он не сильно верил в собственные слова. Всего лишь хотел посмотреть, как Кабукимоно забеспокоится. Но тот, до дрожи опасающийся «странностей«, кажется, не понял иносказательного намёка. Он продолжал, с чуть приоткрытым ртом, рассматривать корабль. —Я схожу и всё разузнаю. — вдруг сказал он. Казуха, прислонившийся спиной к дереву, скрестил на груди руки и скептически повёл бровью. — С чего вдруг? — Ты выглядишь недовольным. На их месте, я бы тебя прогнал. Казухе оставалось только смиренно вздохнуть. Он смотрел, как быстро удалялась светлая фигура Кабукимоно, затем тот и вовсе скрылся из виду. «Если не вернётся» — размышлял Казуха. — «Придется напрашиваться на борт к людям Снежной». Небо стремительно темнело, пусть стоял ещё день. Пристань погружалась во мрак, сгущался мутный туман. Тяжёлые тучи опускались всё ниже, в них, уже готовые обрушиться сверкали лиловые всполохи молний. Однако что бы не сулила погода, пираты, судя по всему, и не думали откладывать отплытие. Они копошились на берегу и с озабоченным видом быстро сновали в разные стороны. Отличить их друг от друга было трудно. Нельзя было рассмотреть, стары они или молоды. Туман заволакивал их фигуры, тень ложилась на лица. Вдруг, среди их напряжённых силуэтов промелькнул ещё один, светлый. Словно озорная вспышка, невесомыми прыжками силуэт перебрался по доске на борт и снова скрылся. Не знай Казуха, что это Кабукимоно, принял бы за назойливый луч света, проскользнувший сквозь тучи. Что ж, по крайней мере ему позволили подняться. Не прошло и получаса, как луч света показался снова. Теперь он спрыгнул с корабля на землю и поспешил обратно к Казухе. Движения его были легки, как у подхваченного с земли листочка. Развевалась на голове вуаль, болтались из стороны в сторону завязки хакама. Казуха вновь подумал о том, какое такое провидение вынудило его в то ясное утро предложить Кабукимоно выйти из павильона. Больше он не считал это ошибкой, хотя и полностью принять до сих пор не мог. Благодаря Кабукимоно, Казуху не поймали бдительные патрульные; его же заслуга заключалась в том, что прошлую ночь он провёл в мягкой постели взамен сырой и твердой земли. И всё же, без него Казуха бы добрался до Рито быстрее… Кабукимоно тем временем оказался совсем близко. Лицо его осветилось довольной улыбкой, он держал руки за спиной и переминался с ноги на ногу как маленький нашкодивший ребёнок — Нам разрешили отправиться на корабле. — хихикая, сказал он. — Идём быстрее, капитан хочет тебя видеть. С этими словами Кабукимоно обхватил пальцами запястье Казухи, и повёл его за собой Стоило оказаться ближе к судну, Казуха начал различать голоса: они были громкими, нескладными, и в речи матросов то и дело мешался между собой общий язык да косноязычное наречие Инадзумы. Но в большей степени говорили на языке Ли Юэ. Казуха узнавал его только по звучанию, хотя ни одного слова разобрать не мог. Очевидно, что команда корабля происходила в большинстве своём из старинного торгового города, хотя по одежде здесь узнавались здесь и сумеровцы, и мондштадцы. Казуха ещё раз бросил взгляд на охраняющего судно дракона. Разве в Ли Юэ водятся пираты? Кабукимоно тащил его за руку, подгоняя, всё время, пока они не пересекли узкую дощечку, соединяющую землю с кораблём. И только потом, указав на резную дверь капитанской каюты, отпустил. — Она ждёт тебя там. — сказал Кабукимоно. — Иди. А я помогу матросам быстрее погрузиться. «Она». - с удивлением отметил Казуха, нерешительно отпирая тяжёлую дверь. В каюте действительно находилась женщина — высокая, статная, с сильными ногами, вероятно позволяющими ей твёрдо стоять на палубе во время штормов. У неё было обветренное лицо, длинные тёмные волосы и алая повязка на левом глазу. Одета она было в точности как уроженка Ли Юэ. Когда Казуха опасливо заглянул в каюту, капитан стояла над навигационным столом, угрюмо уперев руки в бока. На карте Казуха успел различить расчерченное направление ветров, а потом капитан обернулась. Она громко, раскатисто засмеялась, и суровый вид её тут же немного сгладился. — Так вот, как выглядят беглые преступники Инадзумы! — произнесла она весело; раскатистый голос её заполнил всю каюту. Она была как летний гром, торжественный и величественный. На талии у неё поблескивал электро глаз бога. — Боже мой, ты и твой товарищ совсем ещё дети. Капитан не переставала смеяться, а Казухе, сконфуженному, оставалось только учтиво поклониться. — Благодарю вас, что согласились…— начал он. Капитан перебила его, махнув рукой. — Оставь это. — сказала она. — Ваших учтивостей я всё равно не понимаю. На этом корабле свои правила и порядки. Казуха ещё раз поклонился, не зная, что и говорить. — Мы не доставим неприятностей. — Не сомневаюсь. Назови мне лучше своё имя. И имя того мальчишки, что пришёл первым. Казуха выпрямился и старался смотреть, куда угодно, но в пронзительно яркие, винного цвета, глаза капитана. — Моё имя Казуха. — ответил он. — А мой спутник Кабу…Кабу-чан. Капитан кивнула. — Меня зовут Бэй Доу. Капитан Бэй Доу. И с этого дня вы оба — часть моей команды. — сказала она с улыбкой, но так же громогласно. — Попроси кого-нибудь показать вашу каюту. Мы отплываем с минуты на минуту. Казуха, в очередной раз поклонившись, поспешил выскользнуть за дверь. Он испытывал волнение, дышать стало тяжело, а руки слегка подрагивали. И в то же время ему как будто бы стало намного спокойнее. В небе всё ещё собирались тучи, ветер усилился. Кабукимоно, под удивлённые вздохи, тащил вдоль палубы две тяжёлыё коробки. Их появление на корабле точно не осталось незамеченным. Старающийся держаться в тени, Казуха вдруг стал объектом наблюдения десятка пар глаз. По крайней мере, никто не пытался его убить… *** На корабле действительно царили другие порядки и правила. Просыпались здесь засветло, постоянно сновали по палубе, переговаривались громко, торопливо. Засыпали поздно. По вечерам, если дни выдавались спокойными и безветренными, команда корабля устраивала шумные гулянки: лилось вино, бились бутылки, тянулись морские песни. Казухе пить не позволялось — по мнению Бэй Доу он был слишком мал для этого, а слову капитана на корабле перечить не стоило. Иногда, правда, Казухе удавалось умыкнуть со стола полупустую бутылку, и тогда он методично напивался, сидя в своей каюте. В такие ночи Кабукимоно предпочитал прогуливаться по палубе или сидеть на носу корабля, рассматривая безмятежное море. Казуха о нём не заботился. Теперь, в окружении людей, которым Кабукимоно мог доверять, он перестал шарахаться от собственной тени и, более того, стал очень полезен. Он таскал тяжести, научился вязать крепкие узлы и брался за любую предлагаемую работу. Казуха не мог похвастаться тем же. Днями он просиживал на марс гроте и, как выражалась капитан, «предсказывал погоду»; вечерами же, если не удавалось стащить вино, прятался в темноте каюты и слушал, как шумит за бортом солёная вода. В такие вечера Кабукимоно был с ним: он говорил много, запинаясь, путаясь в словах, но всегда с восторгом. Казалось, его совсем не угнетало то, что он покинул родину. Хотя, может, тюрьмой для него был не только тот павильон, но и вся Инадзума. Но там хотя бы было, на что посмотреть. Теперь же — только глубокая синь, тянущаяся на много километров вокруг. Иногда Кабукимоно приносил яблоки или фиалковые дыни, и они ели вместе. Познавший однажды вкус еды, Кабукимоно оценил особое тёплое удовольствие, которое приносил набитый желудок. Хотя ел он мало. И не сильно жаловал сладкое, говоря, что от него слипаются зубы. Но крайне полюбил рис, рыбу и горький зелёный чай. Может, потому что это было первым, что он попробовал за свою долгую жизнь. По той же причине, наверное, он так сильно привязался к Казухе. Тот ведь был первым, кто не пытался причинить ему зла, и первым, кто предложил выйти из павильона. Кабукимоно испытывал к Казухе больную щенячью преданность, и, честно говоря, это немного тяготило. Один из них отчаянно желал отблагодарить, другой же совершенно не нуждался в благодарностях. Кабукимоно учился быстро и, покинув корабль, наверняка бы справился в одиночку. Но Казухе с каждым днём всё сильнее мнилось, что у него теперь две тени, и от своей собственной избавиться как будто было проще. В каюте находилось две узких кровати. Когда Казуха садился на свою, поджимая ноги, Кабукимоно делал то же самое. Когда Казуха ложился спать, Кабукимоно, вторя ему, опускал голову на подушку. Он ведь даже не нуждался во сне и, один бог знает, чем занимался ночами, но просыпался Казуха всегда в компании. Кабукимоно, вскакивая с кровати, наскоро желал доброго утра, и убегал за дверь. Так тянулись недели. За всё время пути со штормом приходилось сталкиваться дважды: вечная буря, окружавшая Инадзуму, и тяжёлый град несколькими днями позже. В остальном было спокойно. Один из таких безмятежных дней сменился не менее спокойным вечером. Сверкала на воде полная луна, таинственно поблёскивали в безоблачном небе яркие звёзды. Прохладный ветерок путался в отросших за время пути волосах и колыхал, как паруса, яркие хакама. Казуха стоял на палубе. Оперевшись руками о борт он смотрел вдаль, туда, где отчаянные чайки с высоты бросались за рыбой в воду. Ещё дальше, призрачным силуэтом на горизонте, вырисовывались скалы Ли Юэ. За спиной слышался смех и песни. На палубе снова устроили пирушку, и в этот раз капитан Бэй Доу присоединилась к общему веселью. В честь этого откупорили целую винную бочку, а столы ломились от рыбы и фруктов. Казуха, посмотрев на это, только вздохнул. Целую винную бочку он бы точно не смог утащить незамеченной, да и к чему ему целая бочка? Достаточно было пары стаканов, чтобы заснуть мёртвым сном. Разве это много? Несмотря на радостный вечер, настроение у Казухи было скверным. Он так долго находился в странствиях, так далеко уже отплыл от Инадзумы, но страшные воспоминания восстания мятежников никак не выходили из головы. Казуха помнил всё: поблёкшие лица тех, кто стал жертвой охоты на глаз бога; разгорающиеся костры и выжженное пепелище после; громовой удар, сверкнувший яркой молнией; тяжесть холодеющего тела на руках. Казуха хмыкнул и зажмурился. Надо было вернуться в каюту и попытаться уснуть, но матросы горланили слишком громко. Даже рыбы в воде, наверное, слышали эти радостные и пьяные крики. Кабукимоно подкрался неслышно. Казуха, привыкший к этому, даже не вздрогнул, когда холодные пальцы привычно сжали запястье. В свободной руке Кабукимоно держал ломоть хлеба и сыр. — Идём. — сказал он, и потащил Казуху в каюту. В комнате было темно, но Кабукимоно это не смущало. Твердыми шагами он пересёк узкий проход между кроватями, поднял с пола масляную лампадку и зажёг её. Стало немного светлее. Теперь Казуха, стоявший у двери, смог пройти дальше. Он тяжело опустился на кровать и принял из рук кусок хлеба с сыром. — Я подумал, ты уже устал от фруктов и рыбы. — сказал Кабукимоно; наверное, впервые за всё время он сел не напротив а рядом, совсем близко, так что их колени соприкасались. Казуха отсел немного. — Вообще-то я люблю рыбу… — ответил он. — Тогда я могу принести пару тарелок. — Кабукимоно уже сорвался с места. — …но мне не нравится, как её готовят. Слишком жирно. — Казуха одёрнул Кабукимоно за край одежды, вынуждая сесть обратно. — Откуда в тебе столько энергии, боже. Кабукимоно не ответил, лишь пожал плечами и принялся маленькими кусочками отправлять в рот хлеб. Они ужинали молча. Это на самом деле было удивительно. Обычно Кабукимоно болтал даже с набитым ртом, но сегодня притих. Казуху это насторожило. — Не в настроении? — поинтересовался он — Нет. — Кабукимоно беспечно болтал ногами. — Я просто подумал, что тебе сегодня не до разговоров. — Это ещё почему? — Сегодня ты тоскливее обычного. Казуха не стал возражать. Возможно, он действительно казался особенно грустным сегодня. Что ж, такой был день, и он ничего не мог изменить. Тишина продолжилась. Огонёк лампадки, лениво пританцовывая от каждого дуновения, отбрасывал на стену причудливые очертания. Их каюта вмещала только две кровати и, возможно, вместила бы что-то ещё, если бы оно у них было — какой-нибудь старый сундук с вещами или несколько книг, неровной стопкой подпирающий стену. Но у Кабукимоно была только вуаль, с которой он не расставался. А у Казухи была прошлая жизнь, в ночных кошмарах разрастающаяся настолько, что скрипела от давления входная дверь. А ещё у него был Кабукимоно. — Вообще-то у меня день рождения сегодня. — сам не зная, зачем, вдруг произнёс Казуха. — Если совсем точно, через пару часов, наверное, он уже закончится. Кабукимоно тут же оживился. Он затолкал в рот последний кусок сыра и, отряхнув ладони от хлебных крошек, круглыми блестящими глазами уставился на Казуху. — Почему раньше не сказал? — Да какой в этом смысл? Я вообще-то тоже не сразу понял. Сложно считать дни, если почти всегда видишь перед собой только темень. Огонёк лампадки насмешливо дёрнулся и потух. Казуха почувствовал, как Кабукимоно поднялся с кровати, но вновь не услышал стука ног, опускающихся на пол. Он думал, что его спутник решил зажечь лампадку снова, но тот лишь развернулся и упёрся ладонями о колени Казухи. — Тебе надо было сказать! — возмутился Кабукимоно. — Теперь я чувствую себя неловко, потому что не приготовил подарок! Услышав это, Казуха рассмеялся. Кабукимоно, даже обиженный, голосом походил на ребёнка. В темноте его лица не было видно, но Казуха был уверен, что его спутник нахмурился и поджал губы — так он всегда и делал, если был чем-то недоволен. — Можно подумать, на корабле ты бы нашёл подарок. — Я бы… — начал Кабукимоно, но задумался; его пальцы вжались в ноги Казухи сильнее. — Я бы что-нибудь придумал! Но не прямо сейчас, потому что теперь уже поздно. И после еды мне тяжело думается. Он вздохнул и, отступив на шаг, плюхнулся на свою кровать. — После еды частенько тяжело думать. — хихикнул Казуха, отмахиваясь. — Не только тебе. — Теперь я понимаю, почему про еду мне раньше не говорили ни слова. — отозвался Кабукимоно тихо. — Это на самом деле вредно. — Кстати, об этом. — Казуха поджал под себя ноги и удобнее устроился на кровати; глаза его начинали привыкать к темноте, и теперь он видел перед собой расплывчатый белый силуэт, понуро сидевший на своей постели. — К тебе в павильон забирались не только ронины и похитители сокровищ, верно? Кто-то должен был приносить книги. Расскажи мне. — Они там уже были. — торопливо и очень притворно отозвался Кабукимоно. Казуха так и знал, что ему ничего не расскажут. Он цыкнул. — Ну надо же! — он повысил голос, наигранно возмущаясь. — Кто-то осмелел настолько, что не хочет отвечать на вопросы именинника в его день рождения! — Но я ответил! — замотал головой Кабукимоно. — Ты ответил неправду. Считай, что не ответил вовсе. Если так, то в качестве подарка я запрошу от тебя поцелуй. Лучше бы тебе честно ответить на пару моих вопросов вместо этого. Казуха лукавил. Не нужен был ему никакой поцелуй, тем более от Кабукимоно. Но тот до дрожи боялся «странностей», так что это могло совсем немного его уколоть. Казуха не собирался издеваться. Кабукимоно в каком-то смысле был ему симпатичен, но в то же время отчего-то хотелось его задеть. Вспомнился поцелуй в лоб перед сном. Наутро Казуха не поленился спросить, что это такое было. Кабукимоно только пожал плечами и ответил, словно это ничего не значило: «В книгах иногда так делают, чтобы спалось лучше». Вот только тот раз стал единственным. Неужели кто-то не хотел, чтобы Казуха хорошо спал каждую ночь? Или Кабукимоно тогда слукавил? — Вообще-то поцелуй лучше. — вздохнул Кабукимоно и поднялся с кровати, вознамерившись, видимо, свершить задуманное. Казуха, коснувшись его плеч, вернул спутника обратно на кровать. —Я же пошутил, бога ради. — вздохнул он. — Не надо целовать кого-то, если не хочешь. —Но я хочу! — голос Кабукимоно дрогнул; он закусил нижнюю губу и уставился в пол. Казуха ощутил сдавливающую грудь неловкость. Ему вдруг сделалось стыдно за то, что решил подшутить над кем-то, кто, как оказалось, принимал всё за чистую монету. —Что только не захочешь, лишь бы на вопросы не отвечать. —пробурчал он и завалившись на кровать, спрятал лицо в подушке; ему вдруг показалось, что оно пылает. —Я и на вопросы отвечу. — тихо отозвался Кабукимоно. — Просто тебе не понравится то, что я могу рассказать. Не слышно было ни скрипа матраса, ни шагов, но Кабукимоно вновь оказался у кровати Казухи. Он опустился на колени, положил голову на бок и принялся с интересом рассматривать, как будто видел впервые. Пальцами дрожащей руки он коснулся волос, и Казуха тут же отмахнулся. — Говоришь, что не любишь странностей, но вообще-то делаешь сейчас что-то очень странное. — он отполз к стене, прижался спиной и закрыл глаза. — Не мешай мне, я собираюсь спать. Кабукимоно, как оказалось, не собирался отступать так просто. Он забрался на кровать и лёг рядом, сложив руки на животе. — Если ты пообещаешь, что не будешь меня ненавидеть, я расскажу. Казалось, ему очень хотелось рассказать, но сначала его, как будто, нужно было на это уговорить. — Если пообещаешь, что больше не будешь лезть ко мне целоваться. — передразнил Казуха, всё сильнее вдавливаясь в стену. Кабукимоно не отвечал. Он лежал на кровати, словно покойник, и даже грудь его, бездыханная, не вздымалась. Внутри у него не билось сердце, но Казуха готов был поклясться, что этот неведомый ребёнок был сердечнее всех, кого он встретил за последнее время. Разумеется, он не вырос в павильоне как гриб-плесенник. Кто-то оставил его там. И видимо об этом, Кабукимоно и не хотел говорить. — Я кукла. — сказал он наконец еле слышно. — Сёгун создала меня уже очень давно. То, что говорило во тьме, теперь говорило правду.