Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

Второе письмо Аниты содержало подробное описание другого, недоступного мира, попасть в который из наглухо закрытой Мистралии у простого человека было немногим больше шансов, чем быть взятым живым на небо. Даже если кому-то вроде падре Уго все же удавалось каким-то чудом получить от государства выездную визу, это и правда напоминало переезд на тот свет. Человек получал извещение за полгода, но молчал до последнего, боясь то ли сглазить, то ли прогневать любимую родину, на миг разжавшую свои материнские объятия. Молчали перед родственниками, знакомыми, священником, мясником и почтальоном. Молчали даже перед собственными детьми, опасаясь их болтливости. Жили, не подавая вида, а в последний день огорошивали всех вышеперечисленных известием, что уезжают навсегда. Затем те немногие из родственников и друзей, у кого хватило смелости, навещали семью, чтобы попрощаться. Мужчины растерянно бродили по дому, вели сбивчивые разговоры, выпивали, курили и хлопали друг друга по плечу, пытаясь делать вид, что ничего страшного не происходит. Женщины откровенно рыдали, обнимая мать и детей, будто уже их оплакивая. Дети, еще ничего не понимая или не веря в происходящее, весело гонялись друг за другом по дому. Влюбленные юные парочки, запершись в ванной, целовались, плакали и обменивались клятвами. Обещали писать друг другу, прекрасно понимая, что официально из Мистралии письма за границу не ходят, а нелегально опасно отправлять их туда и тем более опасно получать. И без того дворник и консьерж приглядывались к любому, посещавшему квартиру в тот день, будто эти люди могли подцепить там страшную заразную болезнь, а потом разнести ее по городу. Даже уезжая открыто, мало кто мог продать свое имущество иначе чем за гроши. Поэтому дом, у кого был свой, переписывали на родственников, мебель и посуду раздаривали соседям, одежду и книги уносили друзья. И только какой-нибудь старый, рассохшийся гардероб, который не пролез бы в дверь, стоял в опустевшей спальне с дверцами нараспашку, с выдвинутыми ящиками, а на дне его, выстеленном старыми газетами, лежала первая пара детских ботиночек, бережно хранимая все предыдущие годы, но забытая в суматохе. На границе эмигранты проходили досмотр под ненавидящими взглядами таможенников, вскрывающих и обыскивающих багаж, норовящих прихватить что получше из вещей, выслушивали последние напутственные оскорбления от государства, выходили на перрон, садились на поезд и уезжали в никуда.