Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

Прочтя третье письмо Аниты, сеньора Мария долго сидела, уронив руки на колени и глядя прямо перед собой. Она занималась непривычным делом - задавала себе вопросы. В третьем письме рассказывалось о "женских посиделках", как их называла неведомая доктор Кинг, женщина-врач, и казначейша Марта, и другие дамы из ортанского "Женского сообщества взаимной помощи". По словам Аниты, хотя в сообществе состояли и благотворительницы из высшего света, и жены простых чиновников и торговцев, на заседания пускали всех, кто осмеливался прийти. Это означало и фабричных работниц, и почти не знающих языка эмигранток, и даже девиц легкого поведения, если они обязывались вести себя прилично. Саму идею сеньора Мария могла понять, благотворительные организации были и в Мистралии. Но о них ходила дурная слава. Только реальная угроза голодной смерти могла заставить бездомную женщину, обремененную детьми, постучаться в дверь дома призрения. Только самые жестокие родители могли отдать дочь в убежище для незамужних матерей. Только никому не нужный незаконнорожденный младенец отправлялся в казенный сиротский приют. Неужели где-то бывало иначе? Анита утверждала, что да. Во всяком случае, она бывала в бесплатном госпитале, и хотя стала свидетельницей очень тяжелых сцен, она не могла сказать, чтобы с больными намеренно плохо обращались, недокармливали их или экономили на необходимом. Ее подруга Тереза, ученица хирурга, уверяла, что так же обстоят дела в детском приюте и храмовой школе. В чем была причина такого контраста? Да, Мистралия бедная страна, но в ней достаточно богатых религиозных орденов или частных лиц, которым бы не составило труда обеспечить жителям казенных заведений хотя бы пристойный уровень существования. Может быть, дело в том, что обитавшие там люди так или иначе были помечены печатью греха, а значит, не заслуживали ничего лучшего и даже, возможно, должны были страдать в поучение прочим? Да и обычная, честная бедность, хотя встречалась сплошь и рядом, тоже считалась чем-то вроде греха, свидетельства лени, беспечности или распущенности. Не поэтому ли в благотворительном комитете могли отказать в помощи тем, кто в ней явно нуждался, а то и высмеять какую-нибудь мать семейства, не способную прокормить детей и явившуюся за дармовой помощью? Но еще непривычнее было то, как описывала Анита сами "женские посиделки". Единственным их аналогом, известным сеньоре Марии, были совместные кофепития в чьей-нибудь гостиной. Кроме храма, это было единственное место, куда могла пойти мистралийка, дорожащая своим добрым именем, а доброе имя для женщины здесь было дороже самой жизни. На эти собрания допускались далеко не все, а только те, кого одобряли самые старые и почтенные матроны, уже не способные грешить в силу возраста и слабого здоровья. Хотя все собравшиеся женщины занимали примерно одинаковое положение в обществе, ни о каком равенстве не шло и речи. По неписанным, но жестким правилам, одни составляли верхушку, другие молчаливую середину, третьи, допущенные из милости, изо всех сил пытались выслужить себе чин повыше. Вот почему сеньора Мария не жаловала такие посиделки. Но никогда раньше ей не приходило в голову спросить, обстоят ли так дела повсеместно и от сотворения мира или все-таки где-нибудь когда-нибудь было иначе.