Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

Однако дать клятву оказалось для Мерседес гораздо легче, чем ее сдержать. Она снова и снова вспоминала пережитое потрясение. Мысль о проповеднике и мысль о незнакомом и потерянном отце сливались в одну, преследуя ее. Как будто сильный поток перегородили плотиной, и вода бурлила и билась в нее, ища выхода. По ночам ей снился отец. У него было лицо маленького священника. Во сне Мерседес и сама была маленькой, и отец нес ее на руках. Это было немыслимое счастье. Он отвечал на все ее детские вопросы, вовсе не считая их глупыми и неуместными. Он называл ее «моя девочка». Его лицо говорило: ты хороша уже тем, что живешь на свете. Наконец Мерседес не выдержала. Нет, она не нарушила клятву. Но ведь она клялась не ходить на проповеди, а о посещении подруги и обсуждении услышанного речи не было. Разумеется, женщины были осторожны. Они встречались лишь в то время, когда муж подруги был на службе, и посвящали общению не более часа. Но подруге этого было вполне достаточно, чтобы вывалить на благодарную слушательницу целый ворох впечатлений. Она подробно описывала, что именно говорил сегодня падре, и какой у него был голос, и какое выражение лица. Сперва темы проповедей и душевный настрой священника оставались такими же, какими их запомнила Мерседес. В начале речи он, как правило, призывал свою паству к борьбе с обычными женскими пороками, как-то: лживостью, кокетством, мотовством, а потом, смягчившись, вспоминал о всепрощении и бесконечной милости Господа. В каком-то смысле Господа на земле представлял он сам, и женщины трепетали и каялись. Спустя некоторое время Мерседес стала замечать, что при пересказе речей падре подруга все сильнее нервничает. Воспитанная на вечных недомолвках и многозначительном молчании за семейным столом, Мерседес долго делала вид, что ничего не происходит. Она не решалась напрямик спросить подругу, что случилось, изо всех сил старалась сгладить острые углы и быть как можно скромней и предупредительней. Но в одно из ее посещений подруга придралась к какому-то ее невинному замечанию и закатила скандал на пустом месте. Оскорбленная Мерседес встала, чтобы уйти. И тут подруга разрыдалась, схватила ее за руки и — о ужас — принялась их целовать. Она упала на колени и умоляла не бросать ее, одновременно твердя, что она жалкое и никчемное существо, недостойное ни дружбы Мерседес, ни даже жизни на этом свете. На то, чтобы успокоить несчастную, потребовалось много времени и еще больше сил и терпения. Наконец, выпив воды, умыв лицо и немного успокоившись, подруга снова заговорила — тихо, тоскливо и безнадежно. Падре ей недоволен. Нет, не только ей, а всеми своими прихожанками. Они все ужасные, неисправимые грешницы. За каждой водятся такие тяжкие пороки, как гордыня, отсутствие чадолюбия, блудливость, алчность, лень, а главное — неверие в Бога. И как ни возмущается падре, какими карами небесными ни грозит, это не помогает. — Когда он бывает в хорошем настроении, это такое счастье, я душу готова за него продать, — непоследовательно закончила подруга, — но когда он гневается… Это хуже всего на свете. А я, дура, никак не могу понять, что мне делать, чтобы снова стало как раньше. Ты помнишь, как это было? — и она снова залилась слезами.