Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

Вечером Серхио записал в своем дневнике: "Мой ученик, мальчик двенадцати лет, сегодня сказал: - Неправда, что если очень стараться, всегда получится. Неправда, что в глубине души каждый человек хороший. Неправда, что в конце концов все кончится хорошо. И посмотрел с вызовом. Я сказал: - Да, это неправда. Вернее, не всегда правда. И подумал - если бы в мои двенадцать хоть один взрослый сказал мне такое. Я сижу и вспоминаю. Во времена моего детства слово "любовь" означало далеко не то, что сейчас. Открытая любовь к ребенку не поощрялась ни церковью, ни властями, ни соседями. Разрешенное проявление любви означало заботу, забота - поучение, а поучение - упреки. В результате к совершеннолетию ребенок усваивал следующие нетленные истины: Маленьким быть плохо, потому что ты глуп и не понимаешь своего блага. Большим быть плохо, потому что ты вырос, а пользы от тебя никакой. Ты по-прежнему недостаточно взрослый, чтобы думать или сомневаться. Но хуже всего - задавать вопросы. Вопросы означают, что ты либо не знаешь положенного, либо хочешь узнать неположенное. Кроме того, ты в любой момент рискуешь прослыть неблагодарным. Благодарность следовало испытывать к церкви, властям и вообще всем взрослым. Времена все же меняются. Я сужу об этом по тому, что мой ученик сам заговорил со мной, и значит, он мне доверяет. Я постараюсь оправдать его доверие. Более того, он заговорил о том, о чем в мое время говорить было не принято. Список запрещенных тем был настолько длинным, что я задним числом удивляюсь, как мы тогда вообще решались раскрывать рот. Нельзя было говорить о телесном. На болезнь пожаловаться разрешалось, если речь шла о какой-нибудь возвышенной, романтической части тела, вроде сердца, головы или легких. Допускалось упоминание желудка или печени. Но, к сожалению, человеческое тело содержит также много неудобоупоминаемых, низменных органов, которые то и дело норовят заявить о себе. В таких случаях обходились эвфемизмами. Тема полового созревания витала в воздухе, но претворить мысль в слово при взрослых мог только самый отпетый хулиган, да и тот рисковал хорошей трепкой. Мы чувствовали, что с нами что-то происходит, ужасались, что заболели и умираем, но ни за что не посмели бы рассказать об этом взрослым. Между собой мы, мальчишки, иногда перебрасывались похабными шуточками, но мы делали это напоказ, а страх и невежество никуда не девались. Что переживали наши ровесницы, я боюсь даже себе представить. Впрочем, о девчонках в мужской компании полагалось говорить с легким пренебрежением. Женщины считались слишком незначительной темой, чтобы обсуждать их всерьез. Мы шли по стопам своих родителей, и у нас были свои запрещенные темы.