Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

- Тебе же понравилось, - насмешливо сказал Скаррон. - Ты можешь лгать себе, можешь лгать мне, но в Ларибинте соврать невозможно. Говори! - Понравилось?! - закричал Серхио так, как никогда не думал, что может кричать. Грудь расправилась, легкие наполнились воздухом для следующего крика, - понравилось? Да что ты в этом понимаешь! Это было божественно! - он расхохотался. - Когда понимаешь, каким ты был дураком, что слушался правил, и боялся, и стыдился! Ходил кругами, косился, но не смел тронуть. А это оказалось так просто - только руку протяни. Я же мог сделать это давным-давно! Ну, я и протянул руку и взял то, что хотел. И это стало моим. Она стала моей. Это даже не было кражей, ведь она еще никому не принадлежала. Падре Уго не в счет, кто такой падре Уго? Он священник, ему не положено. Хотя, будь он посмелее, опередил бы меня. Что бы она сделала, она была такая маленькая, тощая, такая запуганная. Она даже почти не вырывалась, когда я ее обнимал. Застыла и не мешала мне. И он бы так мог. Но он струсил. Он просто не мужчина, он слабый жалкий старик, который небось, как кот, всю жизнь бродил кругами вокруг горшка со сметаной, но так и не решился его опрокинуть. Ну так сам виноват. А я решился. Я толкнул горшок, он разбился, и сметана потекла на пол... Воздух в легких иссяк. - Это была свобода, - продолжал он уже тише, но так и не успокоившись - это было как взлететь на тысячу локтей над землей. Внизу всё, города, поля, горы, люди меньше муравьев, так что и не разглядишь. Они там ползают, а ты один наверху, летишь куда захочешь, ты сам себе хозяин... - он сбился и смолк. Скаррон терпеливо ждал. Серхио молчал очень долго, что-то обдумывая. - Знаешь, - задумчиво заговорил он снова, - я никогда не был себе хозяином. Ни единого часа в жизни. Всегда меня давили, унижали, сперва отец, потом мальчишки во дворе, потом учитель в школе. Все мной командовали, все учили меня, как жить. Потом, когда отец умер - падре Уго со своими заплесневелыми заповедями. Потом он сплавил меня Торо... Серхио остановился и поморщился. - Ну, тот почти не давил. Он почти считал меня за человека. И я ему верил. Я думал, что пока он рядом, ничего плохого со мной не случится. Но тоже учил, как жить! Такие, добрые, хуже всех, они побеждают тебя изнутри. Они учат, что теперь ты взрослый мужчина и должен сам себя подавлять. Торо говорил - ты совершил грех, его нельзя забыть, но если хочешь заслужить прощение - не у себя, не у нее, у Бога - нужно искупать его всю жизнь... А я не хочу! Я уже знаю, что такое свобода, меня не затащишь обратно туда, где нужно жить по правилам. Вот Кантор честный. Что думает, то и говорит, что хочет, то и делает. Он хотел меня побить, но Торо не позволил. - Серхио засмеялся. - Ладно, он сильнее, с ним мне не справиться. Но уж с Анитой-то я справиться могу! Зачем же себе отказывать, в жизни и так мало радостей, но уж что мое, того я не отдам! Опять стало нечем дышать, Серхио шумно перевел дух и торжествующе уставился на Скаррона: - Понял?! Скаррон ответил странно спокойной, умиротворенной улыбкой, будто во время своей пылкой сбивчивой речи мистралиец не нападал на собеседника, а пел ему осанну. - Ну вот видишь, - сказал Скаррон, - нам с тобой нечего делить. Ты такой же, как я. Так открой Лабиринт и выпусти меня на волю.