The Watchdog's Paradox

Маленький Энди никогда не любил уроки истории. Она была очень однообразной, одни монотонные даты и почти ноль интересных событий. Молодой Ищейка-учитель в толстой линзе очень старался, но сам знал немногим больше, чем класс: стайка недоумевающих щенков, все друг на друга похожие — огромный любопытный глаз, встрёпанные тёмные волосы, тщедушные тельца и абсолютное непонимание того, как жить эту жизнь. Маленького Энди больше интересовали другие вещи: приятели, местные новости, о которых он с радостью трещал на всю округу, попытки понять, кто ему нравится, в конце концов. Но одно он из уроков истории запомнил, уж очень понравилось: Ищейки были созданы любить и быть любимыми. В городах их родной планеты всё ещё оставались обломки древних статуй, сносить которые, видимо, жаба душила; иногда Энди проходил мимо, иногда он глядел назад и вверх. Массивные, внушительные фигуры — он понимал, что настоящие «хозяева» были раз в пять меньше, но один взгляд невольно вызывал трепет. Иногда он задумывался, каково оно было, когда они были живы. Будь это так по сей день, и он бы, наверное, не ходил в школу. Он бы жил под покровительством одного из «них», носил симпатичный ошейник, и каждый день его бы гладили по голове просто за то, что он есть. Он знал многих Ищеек, которые бы не отказались от такой жизни. У их расы никогда не было больших свершений, триумфальных побед или легендарных полководцев; в сухом остатке они были просто домашними щенками, которых в какой-то момент выбросили на улицу. Энди никогда не относился к этому как-то… особенно. Есть и есть. Он был готов слушать и слышать любого, но сам всё равно никогда не понимал бурной ностальгии по старой эре. Как и бурной ненависти к тому, чем они когда-то были. Пиперс пришёл к власти на правах самого умного; у Ищеек это работало до абсурда просто, они бы могли взять приз по скоростному перекладыванию ответственности. Тогда в магму полетело всё, что могло напоминать о старой эре: Пиперс хотел поставить галактику на колени, и в его идеальном мире не было места ошейникам, «слабости» и любви. Он завербовал всех, кого смог, и они пошли. Переглянулись, пожали плечами и пошли. Энди давно не ходит в школу. Он живёт под покровительством Лорда Хейтера, носит симпатичную шапочку с молнией, и почти каждый день на него кричат просто за то, что он есть. Он знает многих Ищеек, которых устраивает такая жизнь. Он и сам такой — даже к стрессу привыкаешь, особенно когда тебе есть, ради чего (или ради кого) стараться. Он на горьком опыте понял, что Хейтеру нет до них дела, но раз так — в их силах позаботиться друг о друге самостоятельно. Ищейки были его единственной и самой лучшей аудиторией. Он знал каждого, и все знали его. И если он во что и верил, так это в то, что каждая Ищейка заслуживает любви, признания и понимания того, что она особенная. В чём-то своём, даже если это «что-то» совсем маленькое; находить и освещать даже такие мелкие детали — его работа. Не официальная. Всё ещё. Хотя он был уверен, что им с Пиперсом стало бы гораздо легче, если бы тот перестал упираться и просто ввёл должность штатного репортёра. Но с Пиперсом никогда не было легко. Энди и близко не был специалистом, но мог точно сказать, когда характер… сложный. Он был почти уверен, что Пиперсу самому с собой сложно. Пиперс был похож на маленькую (он бы не простил за это слово) часовую бомбу: таймер тикает мерно и чётко, но на самом деле ты никогда не знаешь, рванёт ли на этот раз. Многие Ищейки приучились по звуку шагов отличать, в хорошем ли командующий настроении или лучше спрятаться от греха подальше. Многие Ищейки сально шутили, что детонатор от Пиперса находится в комнате Хейтера, и тот по незнанию использует его как пульт от телевизора. Если об этом заходила речь на интервью, то Энди нервно усмехался и старался поскорее перевести тему. Идея перемыть командиру кости в прямом эфире никогда его не привлекала. Даже не из страха. Просто это было как-то неправильно. Злоупотреблять своим доступом к камерам, кстати, тоже было «как-то неправильно», только Энди это не особо останавливало; он даже своему оператору, лучшему другу, об этом никогда не говорил. Стыдно. Маленький лицемер. Сначала ты просто хочешь набрать забавных кадров для монтажа, потом случайно видишь, как командир беззвучно кричит в пустом коридоре, или пьёт пятую по счёту чашку кофе глубокой ночью, или просто лежит в своей комнате и пялится в потолок совершенно пустым глазом. А потом ты смотришь уже не «случайно». И в голове у тебя полный бардак.

***

— Сэр, как бы Вы прокомментировали вчерашнее… — Энди, что из фразы «я не буду сниматься в твоём тупом шоу» тебе было непонятно? Каждый раз одно и то же. Пиперс разворачивается и уходит, не оглядываясь, а Энди растерянно смотрит ему вслед: на его идеальную осанку, проглядывающуюся под обтягивающей формой фигуру и выпирающие из-под шлема тёмные кудри, которые он почему-то очень не любит. Будь Энди капельку понаглее — сказал бы, что это красиво. Что он весь очень красивый. У них с командиром вообще странные отношения, и с каждым днём они становились всё страннее. Энди вроде и опасается его, как порядочная Ищейка, но всё равно лезет на рожон, нарушает указания и пытается добиться тет-а-тет во имя годного контента. Пиперс вроде и злится на него, как на рядовую Ищейку, но Энди никогда не «прилетало» достаточно сурового наказания, да и шоу продолжало существовать. Последнее было понятно: Пиперсу не нужен второй бунт. Но Энди прекрасно знал, что он — говорливая заноза в его боку, и Пиперс его терпит. Потрясающе хорошо терпит для кого-то с его темпераментом. Энди бы поблагодарил его за это, если бы мог. Но если с остальными такое решалось простым разговором или обращением в прямом эфире, то Пиперс был бесконечно далеко — от них, от жизни рядовой Ищейки, и от Энди тоже. Иногда казалось, что он на расстоянии вытянутой руки, но на каждый шаг Энди он делал два. Он всегда говорил, что Ищейки глупые, инфантильные и некомпетентные. Энди мог бы очень горячо поспорить насчёт последнего, но иногда был почти готов согласиться с первым. Потому что ему не хотелось переставать тянуться. Но на каждый его шаг Пиперс делал два. Ни для кого не секрет, что он пытался добраться до той самой массивной тени далеко впереди, вот только на каждые два шага Пиперса Лорд Хейтер телепортировался уже на три, и за этим невольно наблюдал весь корабль. Наблюдать было… кому-то забавно, но Энди — неизменно больно.

***

— Если так подумать, это очень смешно. — Что? Энди вздрагивает, будто выйдя из транса; оборачивается. В его офисе, как всегда, полумрак, но Джейку это не мешает. Джейк мог бы отремонтировать свою ненаглядную камеру с закрытым глазом. — Да Пиперс, говорю, — его лучший друг приподнимает камеру, протирает объектив. — Он нам на брифинге целую тираду выкатил о том, что мы здесь не на курорте, пора выкинуть из голов мысль, что с нами кто-то будет сюсюкаться, и бла-бла-бла. Как обычно, короче. Он немного молчит, косится в сторону Энди и многозначительно усмехается. — Хотя ты, наверное, и сам видел, у тебя ж все его речи записаны. — Эй! Будь у Энди что-то под рукой, и он бы кинул этим в ехидного придурка; вместо этого он просто краснеет, отворачивается и хмуро тыкает кнопку на панели: после недавнего обновления системы говорить «всё чисто» вслух стало необязательно. — Так вот, — раздаётся сзади голос Джейка. — Настолько презирать собственный народ надо, конечно, уметь. Но по мне, просто охренительно смешно, как он из кожи вон лезет, чтобы стать «выше» и «сильнее», а сам стелится под Хейтера. Причём с таким усердием, что Ищейкам старой эры и не снилось. — Да не стелится он под Хейтера, — вяло отзывается Энди; тёмный монитор отражает его печальный глаз и напряжённо нахмуренную бровь. — Лады. Джейк соглашается очень просто, как делает всегда. Пожимает плечами, включает и выключает камеру на пробу. И продолжает. — Ему же лучше, если ты прав. Настолько паршивого хозяина врагу не пожелаешь. — Джейк. — Что? Ты знаешь, как никто другой. Ему ж насрать. Я вообще не думаю, что он видит кого-то кроме себя и, может, того рыжего чудика. Хотя рыжий чудик сам немного «ку-ку», так что это не считается… Наверное. — Так мы тоже в этой лодке. — Ага. Но мы хотя бы не ждём от него чего-то другого. В отличие от Пиперса, если ты понимаешь, о чём я. Энди напряжённо сводит плечи, хмуро отводит взгляд от собственного отражения; он понимает. Он даже слишком хорошо понимает. Он всё ещё помнит из уроков истории: Ищейки были созданы любить и быть любимыми. Их считали самыми преданными и ласковыми созданиями в галактике. Пиперс сделал всё, чтобы уничтожить саму память об этом. Вот только собственную сущность он из себя не выцарапает, разве что вместе с сердцем. Сущность, что создана привязываться к существу больше и сильнее, что создана следовать, обожать, быть рядом. — С закрытым глазом ясно, что он втрескался в него, как последняя Ищейка. А у самого столько пафоса, требований, амбиций, ух… Па-ра-докс! Джейк многозначительно поднимает палец, и Энди всё же не сдерживает совсем лёгкую улыбку. Вчера они снимали в лабораторном отсеке, и его друг очень проникся «умными словечками» от местных учёных. — Ты же знаешь, что умные слова не делают тебя умным сами по себе? — Энди усмехается мягко и беззлобно, слегка щурит глаз. — Может быть. Но звучит-то клёво. Говорят, девочкам нравится. — Покажи мне хоть одну девочку на корабле. — Подловил. Чего нет, того нет. Принцесса не в счёт. Энди закатывает глаз, но сам знает: «принцесса» — ещё мягкий эпитет. Многие Ищейки командира не особо любят, и это ни для кого не секрет: он мог только догадываться, какими словами Джейк кроет начальство в курилке с другими солдатами, но был очень благодарен, что он никогда не приносил эти слова к нему. Потому что хорошо его знал. И его глупые чувства — тоже. Сначала Энди сочувствовал, видя, сколько стресса валится на командира, потом просто хотел узнать его лучше, как Ищейку, а потом пропустил момент, когда его взгляды на него стали слишком долгими, его голос поселился в его мыслях, а его образ — в его снах. Каждая Ищейка в чём-то особенная, но командир был… у Энди впервые не находилось подходящего слова. Джейк притихает, увидев, как понуро опустились его плечи. Вздыхает, поднимается, подходит ближе. Энди вяло оглядывается, почувствовав его руку на своём плече. — Эй. Он сам не знает, что теряет. Джейк улыбается, пытаясь его ободрить, и Энди улыбается в ответ — не потому что он действительно чувствует себя лучше, скорее чтобы не расстраивать. Джейк больше ничего не говорит, но Энди знает, о чём он думает. У них уже был этот разговор. «Ничего не хочу сказать, но если он продолжит долбиться в закрытую дверь и обращаться с теми, кому не плевать на него, как с дерьмом — он останется совершенно один. Как Хейтер». Это ощущается как необратимый процесс, который до боли хочется прекратить, но Энди не знает, как.

***

— Что это за дрянь? Пиперс звучит не столько зло, сколько просто устало; он мрачно осматривает огромное зелёное полотно, кое-как прикреплённое к стене холла. Он оглядывается на Энди, изгибает бровь; Энди замирает под его строгим взглядом и вдыхает поглубже. Улыбается и объясняет тихо, терпеливо: — Это не «дрянь», сэр. Это называется «хромакей», его используют для того, чтобы… Пиперс обрывает его резким жестом ладони. Он весь — как натянутая струна, один сплошной нерв; на краях его глаза слишком ярко видны кровеносные сосуды, его губы сжаты в плотную линию. Энди подозревает, что недавние крики с «H8»-уровня как-то с этим связаны, но он бы никогда не решился спросить. — Убери, — цедит Пиперс, и его взгляд прожигает Энди насквозь, — эту дрянь со стены. Пока я не убрал отсюда тебя. Энди открывает было рот, но тут же закрывает, понимает: бесполезно. Он мысленно хоронит идею нового оформления шоу, но тяжёлое напряжение в позе и голосе Пиперса волнует его даже больше. — Да, сэр… Энди отводит взгляд, весь виновато съёживается. Пиперс смотрит на него долгим и мрачным взглядом, закатывает глаз на какую-то свою мысль и нарочито небрежно бросает, проходя мимо: — Если так неймётся, повесь где-нибудь на нижних уровнях. Куда-нибудь, где я не увижу. Энди в шоке оборачивается. Удивление, непонимание, радость, надежда — чувства накатывают на него волной, которая едва не сносит его с ног; он аж затаивает дыхание, и Пиперс чувствует спиной его восторженный взгляд. К сожалению, Энди не видит, как он кривит губы в смешанных и непонятных ему чувствах. — Да, сэр! Спасибо, сэр! — Только не привыкай. — Никак нет, сэр! Сэр, я… У Энди так много мыслей в голове, и слова сами собой подкатываются к горлу: «Вы в порядке, сэр?», «Вам что-нибудь нужно, сэр?», но главное застревает прямо в гортани и перекрывает ему воздух: «Вы тоже особенный, сэр, Вы не заслужили такого обращения, Вы не заслужили этого». Он судорожно вдыхает и никак не может выдохнуть, не сказав этого — но и сказать не может. Потому что Пиперс оглядывается на него. — Ну? И он бесконечно далеко от Ищеек, от их жизни, и от Энди тоже — когда Энди делает торопливый шаг, он стоит на месте, вот только между ними встаёт невидимая стена из того, что он зовёт «субординацией». Энди кажется, если поднести ладонь — её можно нащупать. Напряжённая поза командира, сталь в его взгляде. Слегка дребезжащие нотки в голосе, по которым можно понять: он ещё не зол, но близко. Если поднести ладонь, можно порезаться. И Энди опускает руку. Отводит взгляд. Натужно сглатывает. Неловко улыбается. — Да так. Неважно. Он бы снова предложил интервью, но уже знает, что ответ будет тем же. Не стоило рисковать, он и так ходит по тонкому льду. Некоторые Ищейки шутят, что у него нет инстинкта самосохранения, и они не особо неправы, но Энди чувствует, когда нельзя. Если, конечно, он не хочет потерять те крупицы хорошего отношения, которые у него есть. Даже если они выражаются только в том, что Пиперс до сих пор терпит его вместе с его шоу и болтливым ртом.

***

Энди ворочается в своей кровати в казарме для персонала, стискивает подушку, жмурит глаз, слушает дыхание коллег-Ищеек на соседних кроватях и невольно задумывается, как командиру спится в абсолютном одиночестве. Он однажды пытался пробраться в его комнату (исключительно в целях эксклюзивного контента!), успел увидеть только огромный портрет Лорда Хейтера над кроватью. В психологии для этого должно быть название. В голове Энди это называется «вот видишь», причём голосом Джейка. Пиперс сделал всё, чтобы выбросить в мусорку их прошлое, их так называемую «природу». Привязчивую, чувствительную, слабую с его точки зрения природу. Но все хоть раз видели, как он кричит, плачет, мучается из-за Хейтера, и всё равно смотрит на него с преданностью, которой нет равных в галактике, на которую способна только Ищейка. Все хоть раз видели, как он сияет, стоит Хейтеру проявить к нему малейшее внимание. Он называет Ищеек идиотами, но при всём желании не смог бы назвать слепыми. Они все хоть раз видели, как Хейтер пихает Пиперса в сторону, кричит на него и поднимает руку или магию. «Парадокс». Энди вяло переворачивается на спину и пялится в потолок; в какой-то степени он мог понять командира, к Хейтеру сложно относиться равнодушно. Энди сам попадал под власть его агрессивного обаяния, восхищался им, интересовался каждой деталью его жизни, мечтал об интервью — верил, что ему не плевать на тех, благодаря кому вертится его империя. Но для того, чтобы понять обратное, ему хватило одного раза. Пиперс так живёт, и всё ещё не перестаёт верить. Энди поворачивает голову. Иллюминатор возле его кровати совсем крохотный, и всё же через него видно звёзды. Космос совсем не кажется одиноким из уютного корабля, где так привычно гудят механизмы и сопят другие Ищейки, такие же, как он. Вот только его самая особенная Ищейка сейчас далеко, несколькими уровнями выше; его особенная Ищейка спит в одиночестве, если спит вообще. …А вот будь он рядом прямо сейчас, что бы Энди сделал? Энди поджимает губы и мотает головой, мысленно упрекая себя за глупую мысль. Но, как часто бывает с глупыми мыслями, она разгоняется дальше, сверкает робкой искрой. Энди поворачивается на другой бок, подгребает ближе подушку, обхватывает её, утыкается в неё носом. Закрывает глаз. Думает. Не может не думать. Наверное, он бы его обнял. Очень осторожно. Наверное, это было бы очень тепло и приятно. Наверное, он бы спросил разрешения снять с него кажущийся таким тяжёлым шлем; наверное, он бы неловко ткнулся ему в макушку, не желая выпускать из рук. И командир бы, наверное, пах металлом, кофе и ментолом. Энди часто чувствовал этот запах, когда он хватал его за ворот формы, чтобы не убежал. В такие моменты он был очень близко, и у Энди совершенно пустело в голове. И, наверное, он был бы не против того, что Энди его трогает. Наверное, он бы даже доверился ему — самую малость. И тогда Энди смог бы показать, что он заслуживает не только любить, но и быть любимым.