The Watchdog's Paradox

– Ай!.. Энди сразу понял: что-то не так. Нутром почуял. От командира искрило напряжением, в комнате слабо ощущался запах озона, стальная хватка на запястье Энди была сама по себе слишком красноречива. – Сэр! – он судорожно вздохнул, кладя ладонь поверх его руки. Пиперс стиснул крепче, Энди едва не заскулил. Но вмиг онемел от его взгляда: пронзительного, дикого, и в то же время совершенно нечитаемого. В груди тревожно сжалось, он едва поборол инстинкт боязливо съежиться. Его пальцы скользнули вдоль напряжённых пальцев командира, пытаясь смягчить судорогу. – Мне больно, – тихо, но очень отчётливо прошептал Энди, глядя прямо в его одичавший глаз. Пиперс словно очнулся. Потерянно моргнул, опустил взгляд на их сцепленные руки, пару бесконечно долгих секунд тяжело молчал. Но после сразу отпустил, резко отшатнулся. Напряжённо сведённые плечи, отчётливая кровяная сетка на сетчатке, нервная дрожь – и до чего не к месту смотрелось пышное ожерелье из ракушек, которое… откуда оно вообще? Что случилось? Хотя Энди знал ответ. Легко догадаться, когда весь корабль гудит о триумфальном возвращении Большого Босса. Глупо спрашивать «что случилось?»: Хейтер случился, очевидно. Энди неловко потёр ноющее запястье. Долго подбирал слова и ни в одном не был уверен, но всё-таки решился. – Он снова Вас ранил? – Мы не будем это обсуждать. – Понял! То есть. Хорошо. Простите… …Ничего «хорошего» тут, конечно, не было. Повисла омерзительно удушливая пауза; Пиперс цыкнул и отвёл взгляд. Скрестил руки на груди, приподнял и демонстративно расправил плечи: всегда так делал, когда пытался насильно вернуть самообладание. Напряжение трещало, собираясь в тугой ком под самым горлом, он, кажется, едва дышал – а Энди беспомощно таращился широко распахнутым глазом и чувствовал себя почти как перед мониторами: видя всё, но не в силах по-настоящему прикоснуться. …Не в силах ли? Он едва заметно нахмурился; сделал шаг, потом ещё один. Пиперс открыл было рот, но растерянно замер, затаив дыхание – руки Энди проскользнули мимо его плеч и мягко подцепили ожерелье. – Милое, – он выдавил ободряющую улыбку. – Только Вам не очень идёт зелёный. Он слегка приподнял ракушки, безмолвно спрашивая разрешение. Не встретив протест, аккуратно потянул вверх, стянул с командира нелепую ношу. Пиперс судорожно вздохнул; такое обычное и естественное «спасибо» унизительно застряло в глотке. Как и много других слов, если честно. Оставленный на «потом» вопрос о статусе их отношений вспыхнул, как никогда раньше, и теперь Пиперс из настоящего был готов задушить Пиперса из прошлого. Того самого, что сначала поддался мимолётному глупому желанию, а потом упорно откладывал любые мысли о содеянном. Заточенный на строгий порядок злодейский разум не терпел неопределённости. Пиперс потерянно наблюдал, как Энди аккуратно вешает злосчастный сувенир на спинку стула, потом поднимает с пола приёмник, а напоследок подравнивает разметавшиеся на столе документы. И даже если он о чём-то подумал или что-то заподозрил – ни единого слова. Это одновременно сбивало с толку и крайне по-детски раздражало. «Скажи что-нибудь», пронеслась глухая и бесконечно тупая мысль. Едкая, вязкая, какая-то капризная. «Скажи!» Энди всегда был вездесущей занозой, проблемой, кем-то, кто никак не может заткнуть свою флёртову варежку. С этим своим проклятущим «тембром», наивным ходом мысли, дурной храбростью…. Когда что-то повторяется из раза в раз, это становится правилом. В последние дни все правила ломались одно за другим, сыпались меж пальцев; казалось, если рухнет ещё одно – всё просто развалится. И он этого не переживёт. Энди обернулся. Обычно он бы вздрогнул от столь холодного взгляда в свою сторону, но сейчас это отзывалось только печалью и подобием усталости. Пиперс был на расстоянии буквально вытянутой руки, и в то же время – будто ещё дальше, чем был до того знакового вечера в его комнате. Хотел бы Энди знать, что он сделал не так. – Вы, наверное, хотели что-то обсудить… сэр, – тихо напомнил он, приподнимая голову и плечи в подобии привычной стойки «смирно». Пиперс вздрогнул, нервно сощурил глаз; хотел? А ведь и правда. Хотел. Кажется, он хотел поговорить с ним об Ищейках. Что-то очень-очень важное. Что-то важнее, чем его иррациональные мысли, поцелуй после интервью, беспокойные сны, голос из приёмника и обе их маленькие жизни вместе взятые. Что-то, чем он сейчас отчаянно пытался прикрыть один простой, как пробка, факт: он запер за Энди дверь, потому что хотел его рядом. Всё. Хотел. Получил. А дальше? План глухо оборвался, решимость испарилась, последняя грань разумного впилась ему поперек горла, и он вмиг почувствовал себя посмешищем. Дурак рядом – руку протяни, и получи его всего. Схвати, дёрни, утопи ураган своих невнятных-непонятных мыслей, заглуши одну проблему другой! Пиперс мог быть «недостаточно сильным» или «недостаточно большим», но любая другая Ищейка была ещё «меньше». Энди был «ещё меньше». И хотя он честно хотел вернуться к «важному» и забыть абсолютно все тёмные мысли, что наводняли его умную голову, с языка сорвалось совсем другое. – Ты боишься меня? Глухо и едко. Тихо. Но Энди прекрасно услышал. Тревожно замер, распахнув глаз – и этого Пиперсу хватило, чтобы почувствовать хоть каплю удовлетворения. Он затаил дыхание, в отчаянии хватаясь за это ощущение. – Что? Энди растерянно моргал, его плечи напряглись, он весь слегка сжался в тревожном непонимании, и эта реакция была понятной и правильной. Пиперс криво ухмыльнулся, проглотив приступ колкого омерзения от самого себя. Злодеи правят при помощи страха. Злодеи повергают в благоговейный ужас и своих, и чужих. Только так существо обретает силу. Хейтер забыл об этом и уже давно начал её терять, но только… …одно воспоминание о его массивной фигуре, возвышающейся над ним, до сих пор повергало в холодную дрожь, от него болезненно зудело под формой и сводило зубы. Ему бы хоть частичку этой мощи, хоть немного… Собственная генетика отнимала любые надежды, а воплощение самых идиотских её черт – стояло перед ним. Растерянно хлопало ресницей. Но будь ты хоть трижды балаболом «по призванию», тело и взгляд всегда красноречивее твоих пустых слов. Биология Ищеек отвратна, но сейчас она легко расставляла всё по местам. Не хуже системы званий. – Боишься, – шикнул Пиперс, делая размашистый шаг навстречу. – Молодец. Он глубоко вдохнул и прикрыл глаз, мысленно считая до десяти: привычный фокус. Заговорил он подчёркнуто холодно, размеренно, отчеканивая каждое слово и демонстративно не глядя на Энди. От греха подальше. – Я хотел обсудить недавнее интервью. Пока что твоя затея работает, и в этом я даже мог бы отдать тебе должное, но я не хочу, чтобы у тебя или кого-то ещё укреплялось… гм… ложное впечатление. Потому что это было в первый и последний раз. «Ложное впечатление». Ещё хуже сказать не мог? Идиот. Знает же слово, правильное и привычное: су-бор-ди-на-ция. Да, кое-что, что абсолютно вылетело из его пустой головы, когда он впервые позволил Энди ту абсурдную смелость, позволил себе показать ему свою уязвимость, позволил всему этому зайти так далеко, позволил… – Перестаньте. …Поток мыслей рухнул, как карточный домик. Пиперс дёрнулся, резко вскинул голову на Энди – непривычно тихого, непривычно грустного, и вместе с тем непривычно хмурого. Не показалось. Это и правда его голос. – Ради всего святого, сэр, зачем Вы это делаете? Энди шагнул вперёд, подгоняемый отчаянной обидой, вставшей поперёк горла. Он едва дышал, но остановиться или даже выпустить командира из виду он больше просто не мог. И позволить ему сделать вид, что ничего не было – тоже. – Вы мне, конечно, ничем не обязаны, но… пожалуйста, Вы же и сами должны понимать: это так не работает! Его голос на миг сорвался. Секунда – перевести дыхание. Пиперсу бы обычно хватило этой секунды, чтобы задушить наглость любой Ищейки на корню, и он даже попытался – привычно вдохнул, да только так и замер. Не смог. – Вы уже годами пытаетесь, – въевшийся ему в голову бархатный тембр плавно перекатился на нервный шёпот, почти шипение, – неужели хоть раз помогло? Делать другим больно, потому что больно Вам? Энди резался о колючую стену вокруг командира до крови, но был не в силах перестать. Устал бояться, устал смиряться, устал-устал-устал – он успел достаточно подсмотреть в его душу, нервную и хрупкую внутри. Он запомнил тоску в его взгляде; то, как его глаз потерянно искал другую фигуру поверх Энди. Каждый его жест, взгляд, слово и этот совсем необязательный демонстративный холод кричали об одиночестве. О бездонном, опустошающем одиночестве; Пиперс отпрянул от него, ошарашенно тараща глаз. Энди почти видел, как надрывно скрипят шестерёнки в его загнанном разуме. Он не хотел давить или дерзить, но и позволить ему скатиться в привычные методы тоже не мог. Видел же – он растерян не меньше. Видимо, злодеям и правда проще разрушать. Бить первыми, и лучше – сразу. Из Энди бы злодея никогда не вышло. – Вы его любите, – вздохнул он, отбрасывая последние крупицы страха, – потому что мы созданы любить. Нравится нам это или нет. Он печально улыбнулся, глядя на заалевшее от возмущения лицо командира. Тот на миг задохнулся от бессильной ярости – но вместо того, чтобы разгореться пожаром, она лишь дёрнулась под гортанью и беспомощно затлела. Взгляд его, растерянно замерший, казался всё более пустым с каждой секундой. Энди тихонько сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. Сделал осторожный шаг вперёд, робко потянул руку. Не встретив сопротивления, бережно коснулся отчаянно красной щеки командира. Глаз к глазу, и больше никакого притворства. Возможно, Энди совершал огромную ошибку. И всё же продолжил. – А ещё мы хотим быть любимыми. Потому что и правда устроены так по-дурацки, знаете: чувствуем, что имеем хоть какое-то значение, только когда нас хвалят. И нам из-за этого очень-очень легко сделать больно. Но это всё равно не определяет нас… Вас. Пиперс стыдливо отвернулся, впиваясь пальцами в запястье Энди, но не находя в себе сил её оттолкнуть. Его лицо скривилось в отвращении, он едва держался – но, будто загнанный в угол, всё равно слушал. И не понимал. …Это точно просто тембр, и ничего больше. Дурная манера говорить и дурной тембр, который превращает тупые бессмысленные вещи во что-то, что хочется слушать. – Влюбился я в Вас тоже не поэтому, – усмехнулся Энди настолько невинно и настолько буднично, что Пиперс не сразу впитал смысл его слов. А как понял – было поздно. Он дёрнулся, открыл было рот, подался навстречу Энди – но тот отпрянул сам. Отступил на шаг, ещё на один. Сиротливо сложил руки на груди, чуть наклонил голову вбок. Взгляд его, внимательный и ласковый, сейчас утопал в какой-то странной для него печали. Непривычной настолько, что у Пиперса больно свело в груди – уж очень это было… неправильно. Не молчи, сделай хоть что-то! Но его словно парализовало. Даже эхо громогласного голоса Хейтера осталось чуть дальше на периферии, сужая его маленький мир до печального взгляда одной конкретной Ищейки. – Вы и мне можете сделать больно, сэр, – его вроде тихий голос звучал очень отчётливо, каждое слово: – Это совсем не сложно. Кому как не Вам это знать. Он тоскливо отвёл глаз. – Я лишь хотел показать, что можно чуть иначе. И что это… не хуже, и не «слабо», и не «жалко». Что мы можем значить больше… Что Вы значите больше. Но если одно его слово для Вас громче, чем десять моих, то… что я могу сделать? В конце концов, я всего лишь Ищейка. В горле отчаянно загорчило, но Энди заставил себя отвернуться. Возможно, и правда не стоило биться в закрытую дверь. Он неловко переминался с ноги на ногу; наконец глубоко вдохнул, вскинул подбородок – собрался сделать шаг навстречу двери. Но замер. – Ты даже не представляешь, – тихо раздалось сзади, – сколько ты уже сделал. Не веря своим ушам, Энди медленно, робко обернулся; их глаза встретились, на мгновение обе Ищейки разделили тоску на двоих. Пиперс улыбнулся, но криво и не по-настоящему – едко как-то, иронично. Злобы в нём больше не было. Разве что на самого себя. – Я бы понял, если бы ты просто пытался ко мне подлизаться, выбить себе пару привилегий. Но никто не будет прикладывать столько усилий для чего-то такого, да и ты... не умеешь по-настоящему притворяться, как ни крути. Даже когда стоило бы. Сколько не бьюсь, не понимаю, почему ты такой. Это просто нелогично. Он вздохнул тяжело и бесконечно устало, потёр переносицу. Энди отвёл взгляд, неловко потирая плечо; холодок в командирском голосе странно обжигал, Энди почти почувствовал себя виноватым. – Повезло, полагаю, – тихо отозвался он. Одна секунда, две, три – самая тяжёлая и неловкая пауза в его жизни. Они оба не знали, что говорить, и стоит ли говорить хоть что-то вообще. Энди, по долгу профессии, подобрал слова первым. – Это всё Ваше решение, сэр. Но просто знайте, что я был честен. Всё, что я сказал. Я действительно так думаю. – Именно. Ты «думаешь». Пиперс едва протолкнул эти слова наружу; что-то в его груди надрывно свело, а серый шум в голове начал становиться невыносимым. Эхо растерянного голоса Хейтера мешалось с тихим и полным обречённого смирения голосом Энди, и ничто из этого не могло быть правильным. Мир разваливался на глазах, просыпался сквозь его пальцы. Кажется, он лично его разрушил. И теперь не мог остановиться. Вдох. Выдох. Давай, разбери ситуацию по кирпичикам, объясни на пальцах – ты ведь умеешь это делать лучше всего, не правда ли? Ищейке легко сделать больно, и столь же легко её уничтожить – медленно, по нервной клетке в день; одна разрушенная надежда за другой. Он это знает слишком хорошо. – Ты «думаешь», что можешь что-то изменить. «Думаешь», что «влюбился» в меня. Абсурд. Ты придумал себе образ и привязался к нему, обычная практика, стара как вселенная! Ты ничего обо мне не знаешь. – Я… – Ты ещё скажешь мне «спасибо», если больше никогда не… – Я хочу знать! Пиперс вздрогнул. Энди тоже – оглушённый собственной смелостью, собственной дерзостью. Он моргнул; глаз предательски защипало. И даже так, Энди попытался улыбнуться. – Я хочу знать, сэр, – повторил он уже тише; пара шагов, и вот он уже неловко тянется к его рукам, невесомо берёт их в свои. – Хочу. Очень, очень сильно. Наверное, больше всего на свете. Взгляд Пиперса нервно и непонимающе метался от их рук к лицу Энди, и потом – обратно. У него покраснели даже уши, явно не находилось слов, видеть его с такой стороны казалось каким-то преступлением, но… «Красивый», подумал Энди, почти как при первой встрече. Сам собой, глупо и очарованно. Вдохнул поглубже и позволил себе провалиться. – Я хочу знать, какой Вы на самом деле. Что Вас радует, и что огорчает, о чём Вы думаете, что любите, что Вас вдохновляет, и о чём Вы мечтаете, когда смотрите глубоко в космос… я хочу знать всё, о чём Вы захотите мне рассказать, и даже если я навсегда останусь всего лишь Вашим солдатом, это было бы совсем не плохо! Пиперс тяжело молчал. Слушал: каждое слово. Но замечал только то, что Энди начинал моргать всё чаще, что на краях его глаза скапливалась влага. Так не должно быть. Пиперс прищурился, пытаясь спрятать за покорёженной маской растерянность и опустошающее чувство вины. В горле пересохло: Энди, этому самонадеянному дурачку, жить бы и жить спокойно среди себе подобных. Так нет же. – Я просто, – ещё тише продолжал Энди, всё чаще беря короткие паузы, – не хочу видеть, как Вам плохо. Потому что Вы этого не заслуживаете. Потому что так нельзя. В Вас… В Вас столько страсти, храбрости, силы… И-и флёрт бы с ним, но Вы будто сами не замечаете!.. Он судорожно вздохнул, моргнул ещё раз; крупная слеза потекла по щеке, и всё же – он улыбался. Он робко сжал руки командира в своих, чувствуя тепло даже сквозь перчатки. – Вот почему я настоял на интервью… я, конечно, и помочь хотел, и с другими Вас помирить, но… не в этом смысл. Я хотел, чтобы Вас услышали. Чтобы Вы знали, что можете быть услышанным. Не делая больно нам, и… не делая больно себе. Я… я ни о чём не жалею. Совсем ни о чём. Чувства – лишь система химических реакций, помноженная на оценку ситуации сознанием. Пиперс знал это прекрасно, лучше, чем кто бы то ни было из Ищеек. И теперь физически чувствовал, как кровь загоняет всю зловредную химию прямо ему в голову, и как у него тоже начинает щипать глаз. Потому что такие вещи заразны. Потому что Ищейки слабы. Потому что Энди – идиот. – Ты же кого угодно мог выбрать, – убито выдавил Пиперс, стискивая пальцы – лишь бы не дрожали. – Ищейку, не Ищейку, парня, девушку… флёрт, Энди! Я тебе что говорил?! Его голос резко сорвался в глухое шипение и столь же резко оборвался. «Не лезь», говорил. «Ты не знаешь, что делаешь», говорил. Предупреждал – один раз, два, три. Сколько помнил долбанное существование его долбанного шоу. Но как продолжал находить остолопа под столом в комнате для совещаний, так и теперь он маячит рядом, будто ему нечего терять. И лезет, и этим бесит! Никогда в жизни Пиперсу не хотелось одновременно кого-то ударить, задушить, уничтожить – и прижать к себе, чтобы больше никогда не отпускать. А ещё стереть эти мерзкие слёзы. Потому что Энди такого не заслужил. На него невозможно смотреть: как будто Пиперс сам прямо сейчас плачет, хотя это было бы ужасно глупо. Вдруг Энди хихикнул. Тихонько так, сдавленно, но нежно – и Пиперс так растерялся от неожиданности, что забыл собственную мысль. Ищейка же просто мягко покачал головой, ещё мягче поднял руку и коснулся щеки командира. Стёр покатившуюся по ней слезу. – И всё-таки, сэр, – прошептал он, ласково глядя ему в глаз, – Вам не всё равно. …Говорят, в момент точки невозврата время словно останавливается – ты застываешь на краю, ты ничего не можешь сделать. Ты ведь уже шагнул, просто только теперь понял, что под ногами пустота. Как только ты моргнёшь – сорвёшься. Заточенный на строгий порядок злодейский разум не терпел неопределённости. Ещё он не терпел слабости, а больше всего – терять и отпускать своё. Каждая Ищейка на корабле формально входила в собственность Империи, но Энди – Пиперс успел только подумать, что теперь он этого идиота не отдаст вообще никому. А когда он дёрнул его на себя и вцепился в него, то больше не думал. К космодьяволу тот символический недо-поцелуй – в этот раз надо сделать это правильно. И без трёпа треклятого репортёришки. Не такой плохой способ его заткнуть. Энди успел только судорожно вздохнуть, широко распахнуть глаз – лишь для того, чтобы плотно зажмурить и поддаться. Хотя провалился-то он давно – и сразу безропотно дал командиру право вести. Рассеянно обхватил его, прильнул, покорно разомкнул губы – руки и ноги наполнила странная лёгкость, голова пошла кругом. Едва поймав немного воздуха, Энди снова подался вперёд. Было ужасно стыдно признаться хотя бы себе, насколько он этого хотел. Получалось неловко, заполошно и смазанно. Они неловко сталкивались зубами, промахивались, им всё время что-то мешало. Пиперс стиснул Энди так крепко, как только мог – лишь бы удержать его на месте. Ему не приходилось выдирать контроль с боем; Энди сдавался при первом молчаливом требовании. Но в соблазне ответить парой ласковых укусов он себе отказать не мог – а в краткий миг, когда их губы разомкнулись, Пиперс успел услышать его тихий отрывистый смешок. Демонстративно закатил глаз, но возмущаться не стал. Не захотел. Энди дёрнулся и глухо застонал, почувствовав властную хватку на голове; Пиперс резко запустил пальцы глубоко в его мягкие волосы, сгрёб их у основания шлема и потянул. Достаточно осторожно, чтобы не причинить боль, но достаточно властно, чтобы обозначить намерение. У Энди и без того колени подгибались, так что он легко опустился на пол – здесь их разница в росте больше не имела значения. Вторая рука командира прихватила его шею; под горлом всколыхнулось ощущение острое и опасное, но медленно растаяло – прикосновение было удивительно бережным. Энди беззащитно вцепился в плечи Пиперса, а тот целовал его как умел и как хотел. И перестал даже пытаться расщепить сокрушительную волну чувства на составляющие. Быть может, там была благодарность. Или злость. Или отчаянная жажда обладать. Или отчаяние без примесей – острое и надрывное. Плевать. На ощупь Энди был одуряюще тёплым, держать его в руках было приятно, и это – всё, что имело значение.

***

…Энди не сразу понял, что очередная краткая пауза становится слишком долгой. Он озадаченно приоткрыл глаз – Пиперс сидел рядом на полу, потерянно глядя куда-то в сторону. Ищейка неловко почесал растрепавшуюся от командирской хватки макушку, случайно сдвинул шлем на лоб, торопливо поправил. Моргнул – столкнулся взглядом с командиром. И сразу покраснел до самых ушей. Попытался найти хоть какие-то слова, но мысли ускользали – одна за другой. Потому что сквозь осадок сладкого жара и бешеный стук сердца пробивался разумный вопрос – «и что теперь?». ...А Энди не знал. Никогда не думал, что сможет зайти так далеко. И это у них с Пиперсом было, кажется, взаимно. Энди почти слышал скрип шестерёнок в его голове, но снова не мог даже приблизительно понять, о чём он думает, и что решил, и не считает ли это всё ошибкой; а если, а вдруг… Поток его тревожных мыслей сорвался в тот же миг, как он услышал его голос. – Я не могу тебе ничего обещать, – угрюмо проворчал Пиперс. – Ни цветов, ни надежд, ни покровительства. Это всё ещё идёт поперёк порядков, так что… никто не должен знать. Ты понял? Энди активно закивал. Повисла ещё одна неловкая пауза. Две красные и встрёпанные Ищейки едва находили в себе силы посмотреть друг на друга; один – с робкой надеждой, другой – с истинной растерянностью. Раз за разом Энди вдыхал, чтобы задать самый главный вопрос – и раз за разом выдыхал и прикусывал язык, не находя подходящего слова. Потому что банальное «встречаться» хоть и просилось на язык, но… Энди был не настолько самоуверен. И поэтому просто ждал. Пусть командир назовёт, как захочет. Пиперс думал долго – по своим меркам так точно. Хмурый и полный необъяснимой тревоги, он всё же нашёл в себе силы посмотреть Энди в глаз. Обречённо вздохнул – алый зрачок репортёришки плавно растягивался в форму сердца. Дожили. Что за нелепый народец, в самом деле… нашёл, на кого так смотреть. Пиперс почти боялся взглянуть в зеркало и обнаружить у себя такое же недоразумение. А ещё больше боялся того непонятного и неизведанного, к чему только что прикоснулся – вопреки всему, что считал допустимым. И всё же… – Можно попробовать, – наконец изрёк он. – Это может плохо кончиться, Энди, но… ладно. Кое-кто, кого он знал, назвал бы это «самым идиотским признанием в галактике», на которое «только ты, оптический ботаник, и способен», и Пиперс почти успел себя упрекнуть – почти. Ведь Энди сразу расцвёл, его глаз засиял; Пиперс ощутил робкое вежливое прикосновение к своей ладони. Коротко кивнул, медленно и неуверенно переплёлся с Энди пальцами, и даже нашёл в себе силы улыбнуться. Кажется, этого достаточно.