The Watchdog's Paradox

– Сэр, если позволите: это прогресс! Вчера один из рядовых даже смог забороть нашу Великую и Непобедимую имитацию Сильвии! – Неплохо. Нормативы? – Их ещё надо погонять, но общий результат уже повыше. – Что говорит инструктор по огневой? – Работаем по плану. У снайперов пока есть рассинхрон, но ребята стараются. – И насколько успешно? – Ну, где-то пять-шесть выстрелов из десяти – удачные. Дайте им ещё недельку! – Хорошо. Продолжайте в том же духе, подробный отчёт жду до вечера. – Так точно, сэр! И… Кхм. Ещё кое-что. – Ну? Инструктор по строевой приосанился и размашисто отдал честь. Пиперс удивлённо изогнул бровь: эту Ищейку он знал давно, никаких сомнений по поводу его преданности у него не возникало, но всё равно что-то новенькое. – Блестящая речь, сэр! Мужественно и вдохновляюще! – гаркнул солдат, едва не светясь от воодушевления. – Аж вспомнил себя до службы! Про ребят молчу. Вы их, не побоюсь этого слова, зажгли, сто лет не видал такого энтузиазма! Пиперс моргнул, склонив голову чуть вбок и аккуратно анализируя странное, однозначно новое ощущение. Удивление, немного тревожного скепсиса, и что-то тёплое, горячащее кровь… Гордость. Это определённо была гордость. Он расправил плечи, высоко поднял подбородок и ухмыльнулся. – Поговорим про вдохновение после результата, солдат. Ищейка горячо кивнул и отдал честь ещё раз под мягкий снисходительный смешок командира; Пиперс вышел за дверь тренировочного полигона улыбающимся и задумчивым. Впервые за бесконечно долгое время всё шло хотя бы относительно как надо, и это было настолько непривычно, что в голове пока не укладывалось. Если Энди действительно прав, и положительное подкрепление работает на их народ гораздо лучше, чем страх наказания… «Надо поговорить с ним об этом», рассеянно подумал Пиперс. И позорно зарделся сразу же, как задержал эту мысль дольше двух секунд. Они почти не виделись со дня интервью. И в этот раз даже не из-за того, что он пытался его избегать. Просто так… получилось. Слишком много работы и суеты по подготовке грядущего вторжения, официальных поводов связываться с обыкновенным охранным постом обыкновенного корабельного сектора не было, а что касается неофициального… Поцелуй всё ещё оставался в списке ситуаций, не подлежащих классификации. Подвешенный в воздухе, иррациональный, произошедший словно и не по-настоящему, он всё же вписался в поток событий пугающе гладко. Мысль об этом витала где-то на периферии. Она оставалась не такой значительной в сравнении с настоящей работой, но никогда не пропадала. Энди отчитывался о моральном настрое Ищеек так, словно это было частью его обязанностей. Всегда очень вежливо, всегда по делу, ни слова мимо. Пиперс отвечал столь же сдержанно, а сам всё откладывал, откладывал и откладывал. Как будто что-то внутри него умрёт, если он снова увидит это глупенькое, сияющее от дурацкого счастья лицо и заговорит о том, что произошло. В любовь он не верил. Кто в здравом уме способен поверить во что-то столь эфемерное? Когда-то это понимание отрезало ему целый пласт отвлекающих факторов, а сейчас вставало поперёк горла. Дурацкая биология, дурацкие гормоны, дурацкая бесполезная сентиментальность. К счастью, были вещи гораздо важнее. По совпадению способные унять флёртов нервный зуд в груди, но никак не компрометирующие его намерения.

[Зайди ко мне через полтора часа.]

Ничего лишнего, ничего личного. Если есть ресурс – его надо использовать, и, стоило признать, Энди как «ресурс» был… вполне неплох. Признавать собственные ошибки всегда неприятно, но в этот раз отрицать бесполезно: он его недооценил. Впервые за долгие годы Пиперс был почти готов признать «поражение» на моральном фронте, но лишь с единственным условием: этому «другому подходу» лучше действительно сработать, иначе… …Зачем это всё? Кабинет встретил его тишиной и целым ворохом бумажных и электронных документов. Исторические справки, сторонние исследования, внутренние записи былых лет… раньше бы он к такому и трёхметровым шестом не притронулся, но ситуация не оставляла выбора. Что вообще такое «Ищейка»? Он устало опустился за стол, потирая висок и задумчиво хмурясь. Пришлось жёстко фильтровать философию, поверхностную психологию и прочую демагогию: он перекручивал данные в тугой жгут, силком выжимая из них капли чего-то, что могло быть полезно. Его не интересовала проникновенность образа ласкового маленького существа, его тошнило от дифирамбов в сторону их преданности и – опять она! – любви. Это не то. Ему нужны голые факты, конкретные результаты: Ищейки оказались достаточно умны, чтобы сообразить, как выжить самостоятельно, и достаточно сильны, чтобы не угробить свою популяцию в первый десяток лет после падения «хозяйской» империи. Осталось понять, как разбудить в нынешних болванах пресловутые «плюсы» их жалкого народа, о каких так вдохновлённо трещал Энди. Командир тяжело вздохнул. Он давно не чувствовал себя настолько некомпетентным в вопросе, и это очень по-тупому его злило. Спустя час штудирования их жалкой истории он уронил голову на стол, на собственные сложенные руки. Раздражённо загудел и, не глядя, потянулся к портативному приёмнику. …недавно он начал ловить себя на том, что ему нравится тембр Энди. Голос. Звук. Ничего больше. В содержимое он практически не вслушивался, просто ставил фоном, приглушал до едва слышимого и уходил с головой в работу. Он был честен со своим нерадивым охранником, когда отзывался о шоу: там была своя харизма, какая-то странная энергетика. Преданность делу?.. Сложно классифицировать, да и не особо хотелось. У Энди была структура, и одновременно – нет: он скакал по форматам, но никогда не скатывался в откровенную фальшь. Он мог говорить глупости, но делал это с непрошибаемым оптимизмом и искренностью. Он рассказывал о самых скучных и незначительных вещах во вселенной, но делал это с таким энтузиазмом, словно ничего важнее и быть не могло. Сладкая жвачка для мозгов. Что-то очень простое и даже наивное, но отдающееся безотчётным теплом где-то у сердца. Это всё тембр, точно он. …Ищейкам что, и правда так не хватало чего-то подобного? Пиперс опёрся щекой на ладонь и слегка прищурился, плавно прокручивая ручку. Корабельную волну он находил безошибочно. В голове у него творился непростительный бардак. Там начинали трещать годами выстраиваемые крепости и баррикады, такие ровные, отполированные до блеска, идеальные. Унизительные принципы их унизительной анатомии никто, к сожалению, не отменял, так что стоило быть как-то осторожнее, иначе… – Пиперс!!! Гром среди ясного неба; Пиперс вскочил, в панике смахнул со стола приёмник. Бам! Едва начавший звучать голос Энди утонул в помехах. Стыдливый румянец остался, а вот мысли – опустели. Пиперс слепо зашарил за спиной, нашёл стол, опёрся ладонью. Выдохнул. – …Сэр? Моргнул как-то глупо, ошалело. На него упала массивная тень: Хейтер ввалился в комнату во всей своей блистательной мощи, с какой-то стрёмной гирляндой из ракушек на шее и, как обычно, без стука. Пиперс моргнул ещё раз, вдохнул поглубже, взял себя в руки. Выпрямил спину. Сделал всё, чтобы его голос звучал максимально спокойно, хотя даже пальцы слегка подрагивали: то ли от необходимости отчитать, то ли от зудевшего в груди желания броситься навстречу. Последнее горчило обидой. – Я думал, Вы будете на этих своих «гастролях», – он кисло показал кавычки, – ещё как минимум неделю. Неужто насытились народной любовью? Он больше не протестовал, но и скрывать своё отношение не собирался: вся слава «героя галактики» была бесконечно тупой идеей ещё с момента, как рыжая заноза бесстыже завалилась на корабль и запудрила его повелителю мозг. А он и рад слушать. Конечно. Слово «популярность» смешало с пылью и многоступенчатый план Пиперса по возвращению позиций, и проект нового вооружения, и предложение по поводу Мерикадии. Пиперс тогда мрачно подумал, что всё это – блажь, и «слава» без страха и подчинения должна быстро наскучить Величайшему: власть достигается политикой, последовательной работой и силой, остальное – показуха. Но Хейтер выглядел счастливым. Он выглядел счастливым, когда Вондер прижимался неприлично тесно, махал тощей рукой и тараторил о том, как галактика мечтает увидеть своего спасителя. И он – определённо – был счастлив сейчас. Пиперс глухо понял это ещё до того, как он открыл рот. – Тебе тоже стоило там быть! Мы прокатились от Бинглборпа до Зизикса, и везде с овациями! Даже не вспоминай про тот концерт, вот это – это, Си-Пипс, был настоящий рок-н-ролл! Они меня любят, как же они меня любят! Он так активно жестикулировал, что перед глазом зарябило; он едва переводил дух и никак не останавливался, и Пиперс слушал. Слушал, ловя каждое слово, ни на миг не отводя взгляд. Что-то в груди одеревенело и плавно покатилось вниз, а по пути раздавило последнюю надежду на то, что всё может стать, как раньше. Хейтер был потрясающе искренен в своей злобе и не менее искренен в своём восторге: он, едва не искря, рассказывал о визжащей публике, автографах, размахе, который Отпаду даже не снился, и-так-далее и-тому-подобное, это почти превращалось в серый шум. Но Пиперс внимал. И слегка морщился, когда ракушки на шее Хейтера стучали друг об друга. – Это мне, кстати, на Зизиксе и подарили, – он гордо оттянул безвкусный сувенир, отпустил; резинка оглушительно щёлкнула. – Нравится? – Очень занимательно, сэр, – Пиперс вымучил улыбку. – Я так понимаю, Вы хорошо отдохнули. – Не то слово! Говорю же, оно прям фурол! – «Фурор». Это значит, что мы можем вернуться к… – Погодь, совсем забыл. Пиперс запнулся, озадаченно моргнул. Хейтер вскинул огромную ладонь, мол, «подожди», и суетливо закопошился в складках мантии. Всего несколько секунд, но невозможно ни пошевелиться, ни открыть рот: Пиперс аж дыхание затаил, выжидая в каком-то глупом онемении. Размашистый шаг к нему, другой, третий; фигура повелителя нависла прямо над ним, и он едва не пригнулся к столу – чистый инстинкт. То ли чтобы сохранить субординацию, то ли чтобы защититься – он сам никогда не понимал. Но крепкая, пылающая первобытным превосходством сила завораживала его точно так же, как в первый раз. Хейтер вскинул руку; Пиперс зажмурился. …На плечи рухнула шершавая тяжесть; звякнули ракушки. Он распахнул глаз; моргнул, опустил взгляд. – Захватил для тебя вторую. Детский размер, – можно было и не уточнять, – Тебе идёт. Ещё когда-то подобная вещь могла бы обрадовать командира до счастливых вздохов, но сейчас это казалось жестокой насмешкой. Это и была жестокая насмешка: сначала он демонстративно бросает его и всё, ради чего они работали, потом приходит… как ни в чём не бывало. Это не могло быть ничем другим, это издёвка: жестокая, унизительная, и в то же время невозможная – потому что Хейтеру, которого он знает, несвойственно глумиться настолько… не напрямую. А значит, всё гораздо проще: он не глумился. Он правда не понимал, в чём проблема. Он улыбался. Он ждал реакцию. Пиперс поднял на него глаз, полный растерянности, которая за мгновение скатилась в откровенную мольбу. «Пожалуйста». – Сэр, – тихо выдохнул он. – Давайте вернёмся к делу. К нашему делу. Шаг вперёд; он вскинул голову, у него не было иной возможности приблизиться к нему, достучаться до его разума, перетряхнуть приоритеты. – Пока Вас не было, я работал. У меня есть план – хороший план, изящный, простой, Вам понравится. От Вас потребуется только выйти и провозгласить свою власть, и мы начнём наш марш по галактике. Как обычно! Как раньше! Ищейки почти готовы, мы готовы! Мы можем… то есть, Вы можете!.. Он тараторил и тараторил, едва переводя дух, и чем больше он говорил – тем более растерянным начинал выглядеть его повелитель; пропала довольная ухмылка, забегал взгляд. Стоило Пиперсу сделать ещё шаг, как он сделал три назад. Неловко откашлялся. – Эм, да. По поводу этого… – У меня на примете небольшая планета рядом с Флендаром. Ваши «гастроли» сыграют нам на руку: это усыпит их бдительность. Моргнуть не успеете, как мы заставим их склониться перед Вами по-настоящему! Он сцепил руки замком, оглушённый и ослеплённый. Весь мир поблёк, исчезло гудение механизмов и скрипы помех с лежащего на полу приёмника, не осталось буквально ничего – одна массивная фигура Хейтера и перекручивающая сердце надежда на то, что всё ещё можно исправить. Что вот сейчас в его глазах вспыхнет привычный искристый огонь, громыхнёт торжествующий смех, и Пиперс наконец-то услышит – «отличная работа, командир!». Эта мысль на миг показалась реальностью. – Мы сделаем это правильно, мы утрём нос всем, кто когда-либо сомневался в Вас, мы сотрём с Вашей империи клеймо позора, и тогда!.. – Спокойно, Пипс, спокойно! Он не успел шагнуть ещё раз; мощные руки крепко схватили его подмышки, пол ушёл из-под ног. Пиперс поперхнулся, оцепенел, успел только схватить запястья повелителя – и пропал. Забыл, о чём только что говорил. Даже своё имя, кажется, забыл. Осталось ощущение. От него тяжелели руки и ноги, замирало сердце; оно опустошало голову и целиком заполняло его внимание, его всего. Окунало в чистую беспомощность с головой, не позволяло даже вдохнуть, но взамен обволакивало странным подобием тепла и… защищённости? Он судорожно вздохнул, алея до ушей. В панике затряс головой. Ощущение схлынуло так же резко, как навалилось, хотя хватка осталась. – Э-э-э… – кажется, Хейтер тоже почувствовал себя неловко: отвёл взгляд, слегка встряхнул свою «правую руку», как делал почти всегда. – Короче, не гони ты так. Я ещё ничего не решил. И-и вообще, может, дадим им время, а? Пусть очухаются после всего, а там уж повоюем, и, ну… всё как ты сказал, да… Он говорил что-то ещё, покашливая; мялся, как мальчишка, впервые подбирал слова. Но всё это превратилось для Пиперса в белый шум, потеряло значение. Потому что взгляд вдруг упал на его мантию. На грудь. Рядом с постыдным ожерельем. К ткани пристал волос. Отвратительно яркий. Отвратительно рыжий. Что-то в груди так оглушительно треснуло, что у Пиперса в глазу потемнело. За треском не было ничего – ни боли, ни злости, ни даже обиды. Там осталась одна усталость, а она обрамляла бездонную дыру, которую он, наивный идиот, надеялся однажды заполнить. Потому что Хейтер мог не замечать, но Пиперс понимал всё прекрасно. До тошноты, до омерзения, до дикого желания схватить бластер, разыскать одинокий орблачный пузырь и избавиться от проблемы самостоятельно. Но смог лишь отчаянно взбрыкнуть ногами, впиться в запястья; Хейтер впервые понял намёк, ошалело разжал руки. Слишком резко, но Пиперс упал ровно на стопы – рефлекс. Не впервой. – Вы вернулись один? – рыкнул он. – В смысле?.. – В прямом, сэр. Паршивец на корабле?! – Чт… А! Нет, конечно, нет, что ты несёшь?! – Хейтер зарычал в ответ, расправил плечи, вмиг становясь больше. Пиперс подавил инстинкт сжаться. Выстоял. Не отвёл прямой, пронзительный, насквозь повелителя видящий взгляд. И оборона треснула, потому что оборонять было нечего. – То есть… Ладно! – он закатил глаза. – Я предлагал! Но он со своей этой защитницей, как её там, остался на планете, веселить местных или типа того. А я что?! Мне плевать! – Настолько плевать, что Вы приняли его идиотское предложение, проделали с ним, я так понимаю, весь этот путь, почти наверняка пустили к себе на сцену, и вдобавок систематически пускаете на наш корабль, куда он и так шастает, как к себе домой! Голос Пиперса задребезжал и наконец сорвался в крик, сам Хейтер отшатнулся от него в неожиданности. Сердце командира глухо колотилось, на сетчатке вскипела сетка сосудов, под горлом дрожала ярость, он резко судорожно вдохнул, собираясь напомнить ему… …и тут же выдохнул. Его вскинутые было руки безвольно опали по бокам. Рассыпались ровные формулировки, потерялся смысл. Он не мог идентифицировать это чувство. Это не назвать ревностью, обидой или чем-то вроде. Просто искренне растерянный взгляд Хейтера в одночасье показался ему совершенно чужим, и Пиперс съёжился, давно не чувствуя себя настолько маленьким. И настолько брошенным. Молчали долго и до скрипа неловко. Портрет на стене осуждал их обоих. – Ладно, – наконец сухо бросил командир. – А?.. – Ладно. Если так хотите – повременим. Обдумайте всё, как следует. – Пипс… – Но, – он приподнял голову, бросил на него холодный взгляд невыносимо снизу вверх, – пока не определитесь, что Вам нужно, не приходите. Это понятно? В голосе скрипнул уже чуть более привычный приказной тон, но потускневший и упавший под весом глухого отчаяния. Какая-то его часть всё ещё хотела то ли приткнуться к Хейтеровской мантии, то ли самому пасть на колени и попросить не пускать на самотёк всё, чего они – он – добивался столь упорным трудом. Но и то, и другое было бы бесполезно. Иррационально. Первое ещё и чуждо всему, во что он верил. Пиперс не двигался с места и даже не повёл бровью, пока повелитель не ушёл. Что-то угрюмо бормоча, фыркая, на несколько невыносимо долгих секунд задержавшись в дверях. Когда автоматика наконец-то сработала и закрыла командира одного в кабинете, он накрыл лицо ладонью и сдавленно заскулил. Невыносимо. «Империи необходим могущественный символ», думал юный Пиперс несколько лет назад. Эта мысль казалась такой складной и беспроигрышной, что он упустил главный изъян: неважно, что он сделает, каких высот достигнет – всё это бесполезно, если не будет нужно Хейтеру. Это однозначно проблема, с этим однозначно надо бы что-то делать, но он понятия не имел, что – ни единой зацепки. Ничего. Кроме жалкого желания однажды проснуться во вселенной, где никогда не существовало никакого Вондера, никакой Сильвии, и никакого ребячества у существа, на которое он возложил слишком много надежд. Во вселенной, где он действительно нужен. Хотелось на каком-то очень унизительном, первобытном уровне. «Чистый инстинкт», холодно понял Пиперс. И скривился от невозможного отвращения к самому себе. В прошлый раз он, испытав подобное, сорвал злость на болтливых Ищейках с фудкорта. Но сейчас уже ничего не хотелось. Он простоял в одиночестве несколько бесконечно долгих минут, пока не услышал стук. Встрепенулся. Обернулся. Сердце пропустило удар. Рациональный обычно разум треснул напополам, пустился в безнадёжно бессмысленные предположения, и Пиперс даже не до конца осознал, что стук слишком осторожный и скромный, чтобы принадлежать тяжёлой руке Хейтера. Он оказался у двери в считанные секунды, занёс руку в сантиметре от кнопки, застыл, пытаясь собраться, привести мысли в порядок, удержать лицо и достоинство. Но когда услышал звук ещё раз, не выдержал. Открыл дверь, вскинул сияющий взгляд – завис и потухнул, увидев одну пустоту. Уже воспрянувшее было сердце снова тяжело рухнуло, но вдруг раздался уже до боли знакомый голос с приятным мягким тембром. – …Сэр? Пиперс застыл в онемении. Ошалело опустил взгляд на уровень собственного глаза, упёрся им в абсолютно растерянного Энди. Выдохнул, алея до ушей одновременно от неожиданности, стыда и оглушительной мысленной ругани на самого себя. Забыл, забыл, забыл! – Вы хотели меня видеть, – аккуратно напомнил Ищейка, словно прочитав его мысли. Мысли он читать, конечно, не умел, зато выражение его лица понял очень хорошо. – Мне, эм… Мне зайти позже? Он улыбнулся невозможно мягко и покладисто, понятия не имея, как действует этим на несчастного, эмоционально нестабильного сейчас, как никогда, командира. Пиперс задумчиво нахмурился, силой давя непрошенные эмоции. Хотя сердце всё ещё колотилось от перепада гормонов; почти больно. Но ещё больнее будет прогнать Энди сейчас. – Нет, – решительно вздохнул он. Его пальцы сомкнулись на запястье горе-репортёра, и тот успел лишь ойкнуть – его рывком дёрнули в комнату. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Пиперс не хотел верить в любовь, но был слишком эгоистичен, как злодей, и слишком чувствителен, как Ищейка. Омерзительное сочетание.