can't stand still

На этот раз Чонсоб поехал на обычном велосипеде, он разглядывал пустые дома и бесплодные деревья. Шота же осторожно катил за собой тележку для покупок, в корзине бережно лежало старое портативное радио. Чонсоб поднял его, как только они добрались до школы и осторожно прошел через пустую оконную раму, отбросил битое стекло, чтобы убедиться, что Шота сможет безопасно следовать за ним. — Ух ты, — тихо прокомментировал Шота, оглядываясь, пока они шли, — Это твоя школа? — Я имею в виду…была моя школа, — быстро поправил Чонсоб, чувствуя, что слегка краснеет, он пытался напомнить Шоте, что они одного возраста. По мере того, как они отходили дальше от дверей, глубже в лабиринт коридоров, холод в воздухе начал рассеиваться, но кореец все равно мог видеть свое собственное дыхание. — Холодно, — неуклюже ответил Шота, дрожа, — Ой, здесь тепло? Радиатор?— Последнее слово он произнес по-английски, но знал, как преобразовать его в корейскую интонацию, чтобы Чонсоб мог понять. — Похоже на то, но я не знаю, работает ли он, — размышлял Чонсоб, — Думаю, что кабинет, который нам нужен находится рядом с административным офисом. Эм, компьютеры. Я покажу тебе, где компьютеры, хорошо? — во время разговора Чонсоб показал жестами набор текста на клавиатуре, убеждаясь, что Шота понял, и тот мгновенно кивнул. Чонсоб на самом деле никогда не был в том кабинете, но внутри все выглядело именно так, как он и ожидал: несколько мониторов среди запутанной кучи шнуров, стопки пожелтевших документов и разбросанные по столу бумаги. Окон не было, душно. Шота сел в провисшее кресло за столом, как будто оно было его собственным, нажал кнопку питания на ближайшей компьютере и с облегчением почувствовал облегчение, когда он ожил. — Я попробую подключить радио в соседнем кабинете, — сообщил Чонсоб, указывая сквозь стену, чтобы донести смысл своих мыслей, — Кричи, если что-нибудь будет нужно, — Шота, похоже, даже не услышал просьбы, покусывая внутреннюю часть щеки, он ждал, пока машина загрузится, и рылся в ящиках стола. Его сосредоточенность была восхитительна. Это заставило его почувствовать странное чувство вины, как будто он извращенец или хищник, хотя у него не было никаких плохих намерений, на самом деле их не было вовсе. Дело было в том, что он был до боли хорош, но, вдобавок ко всему, он был похож на именно того парня, в которого Чонсоб влюбился бы перед концом света. Его улыбка была такой широкой и игривой, заставляя его глаза морщиться, отчетливая щенячья энергия, когда что-то его волновало. Все это заставило его подумать об Интаке. Кореец вздрогнул, почувствовал, как у него скрутило желудок, и напомнил себе, что нужно сосредоточить внимание на текущей задаче. Кто бы мог подумать, что во время апокалипсиса он все еще будет думать о поцелуях с несуществующими мальчиками? Первым делом Чонсоб положил радио на тяжелый дубовый стол в маленьком офисе. — Ли Хонки, директор, — прочитал табличку с именем, которую он чуть не сбил на пол. В кабинете было не так уж много места, и клаустрофобия усиливалась из-за забитых книгами полок вдоль каждой стены. Он включил свет, было непривычно, что он работает. Когда школа закрылась, все отключили, но когда Чонсоб нажал кнопку питания, экран и кнопки загорелись. Он несколько раз нажал на стрелки, через несколько секунд радиатор за столом начал щелкать и стонать, и кореец с облегчением выдохнул. Пока электричество продолжало течь, Чонсоб включил радио в розетку за шторами и дрожащими пальцами начал крутить переключатель радио. В горле у него было липко и сухо, дыхание прерывистое, но все это было неважно, что действительно имело значение, так это радио. Чонсоб прислушивался к малейшему перерыву в белом шуме, к чему-нибудь человеческому. Ничего. Совсем ничего. Он даже пробовал заранее запрограммированные кнопки популярных станций. Все они были недоступны. — Черт, — тихо выругался Чонсоб себе под нос, от чего, как ни странно, стало лучше.  Особой надежды на что-либо не было, и поэтому он не был так разочарован, обнаружив помехи на каждой станции. — Черт, — повторил он снова, на этот раз в этом слове было немного больше отчаяния. Было разочарованием вернуться так быстро к Шоте без хороших новостей. Подключиться к интернету, похоже, для японца было не сложно, он шевелил провода на большой коробке, покрытой разноцветными огнями. «Он хотел стать инженером», — напомнил себе Чонсоб. — Эй, радио не работает, — сообщил Чонсоб, сделав крестик руками и повторив по-японски, — Я собираюсь немного осмотреть это место, дам тебе еще немного времени, но если ты замерз…в офисе директора тепло. — Ах, правда? Это потрясающе! — Шота просиял от этой новости, тут же вскочил и поспешил убедиться в этом сам, а Чонсоб проводил его в небольшой кабинет и закрыл дверь, чтобы удержать тепло внутри. Японец направился к батарее, положив руки на теплый на ощупь металл. Улыбнувшись, он оглянулся и сказал: — Всегда холодно. Ненавижу японские зимы. Теперь я ненавижу и корейские зимы. — Я знаю! Тепло приносит облегчение. Я надеюсь, что солнечные панели смогут выдержать это, — Чонсоб вздохнул, уныло глядя на затихшее радио, — Это не сработало. Я не знаю, что делать. Я думаю, ах… все, что мы поели сегодня утром, это шоколадные батончики. Ты голоден? — Я всегда голоден, — уверенно ответил Шота, и Чонсоб рассмеялся. — Я уверен, в столовой, есть немного еды, — сказал кореец, прежде чем предложить: — Пойду немного осмотрюсь.  Встретимся здесь, принесу что-нибудь поесть, хорошо? Чонсоб оставил Шоту греть замерзшие пальцы на батарее, и пошел по коридору. Он не включал свет, ведь кореец ничего не знал о солнечной энергии, но у него было ощущение, что ее использованию есть предел. К счастью, было много окон и открытых дверей. Это жутко напомнило Чонсобу те дни, когда он рано приходил в школу, чтобы сходить в химическую лабораторию, вот только сейчас его приоритеты были совсем другими. Как он сказал, одним из них была еда. Вероятно, что солнечных батарей недостаточно, чтобы поддерживать работу огромных холодильников в столовой, но что-нибудь поесть наверняка было. Однако, была надежда, что солнечных батарей будет достаточно, чтобы питать водонагреватель во время принятия душа. Это была рискованная попытка, но после столь долгого мытья посуды в ванной с помощью кастрюли с кипяченой водой и тряпки, он жаждал ощущения чистоты. Поэтому он первым делом направился в раздевалку. Было совершенно непривычно открывать эти двери и заходить внутрь, поскольку он никогда не занимался ни одним видом спорта в старшей школе. Большинство шкафчиков были заперты, но ему не потребовалось много времени, чтобы найти открытый, наполненный чистыми полотенцами, и он принес два из них в душевые: единственная комната с множеством душевых насадок, большая, места бы хватило для целой спортивной команды. Его руки тряслись от холода, Чонсоб осторожно включил ближайший кран с горячей водой. Насадка для душа ожила, но вода бы ледяной до такой степени, что заставила его зашипеть от одного только ее брызга. «Боже, пожалуйста, раз радио не работает, так дайте мне хоть это. Дайте мне пять минут горячей воды. Черт, одной минуты, мне бы этого хватило», — с печалью подумал он. Прошло еще несколько секунд и казалось, что водонагреватель не будет работать, Чонсоб собирался сдаться и выключить его, но вдруг температура воды внезапно начала повышаться. Он завопил, чуть не забыв раздеться и поспешил быстрее оказаться под горячим потоком. Чонсоб вспомнил те времена, когда его мать жаловалась на то, что он долго принимал душ по утрам, из-за чего они оба опаздывали, казалось, что это было целый век назад. Как бы ему ни хотелось задержаться в душе, он не был уверен, как долго будет идти горячая вода, ведь нужно было оставить немного и для Шоты. По этой причине Чонсоб как можно быстрее вымыл волосы с мылом, а остальную часть тела протёр остатками пены, стекавшей по коже. Он ощущал, как грязь отрывается от его кожи, заставляя его чувствовать себя легче. Это чувство длилось недолго, но оно дало именно то, что ему было нужно: снова почувствовать себя человеком. // Даже несмотря на потную одежду на чистом теле и лёгкий стук зубами, Чонсоб все равно чувствовал себя как минимум на девяносто процентов лучше от недавнего воспоминания о теплой воде на своей коже. Настроение сохранилось только до того момента, когда Чонсоб добрался до кухни кафетерия. Холодильники и морозильники не работали, но риса было много, и как только он заметил на полке коробку японской смеси карри, его охватила жажда. Не было ни мяса, ни картофеля, но в глубине полки стояли большие консервы с курицей. Когда он вернулся к Шоте в офис, тот, казалось, полностью отказался от попытки подключить интернет, японец показал Чонсобу на экране компьютера, что модем больше не был подключен к работающей сети. Интернет действительно пропал, и ничего нельзя было сделать. Чонсоб, по крайней мере, сообщил хорошую новость о горячем душе, и этого было достаточно, чтобы Шота выдавил измученную улыбку, от которой у корейца по спине до пальцев ног пробежало небольшое покалывание. Пока Шота принимал душ, Чонсоб очистил стол директора от беспорядка, включил электрическую плиту, любезно предоставленную химической лабораторией и приступил к готовке. Сначала кореец варил рис до тех пор, пока он не был почти готов, а затем добавил консервированную курицу и соус карри. Получившаяся еда была густой, как каша, и пахла просто божественно. Он попробовал одну ложку, чтобы убедиться, что рис доварен. Прошло десять минут, возможно, пятнадцать, когда японец вернулся, Шота немного дрожал, его длинные волосы были распущены и все еще были мокрыми, но он придумал творческий способ не надевать обратно грязную одежду. Он нашел в раздевалке чью-то запасную школьную форму, почти новую на вид, синий пиджак и все такое. Единственное, что осталось от его старой одежды, это потертые, грязные кроссовки. — Шота…— начал Чонсоб, слегка нахмурив брови, из-за чего Шота мгновенно нахмурился. — Что? Чонсоб глубоко вздохнул, колеблясь. Честно говоря, он не был до конца уверен, какой будет его претензия. В апокалипсисе это нормально, брать чужую одежду, но все же…он не мог не думать о своем первом дне в старшей школе, о том, как он гордился, когда наконец пришло время надеть эту форму. Энтузиазм по поводу этой формы, конечно, длился не все три года, но он задавался вопросом, была ли она чем-то особенным и для первоначального владельца этой формы. Вместо того, чтобы сказать Шоте об этом, он слабо рассмеялся и продолжил: — Твои волосы лезут тебе в глаза, они очень длинные. Шота ухмыльнулся, откидывая назад мокрую челку, но вместо того, чтобы сразу же ответить, он сделал то, о чем Чонсоб не догадался: полез в карман брюк и вытащил смартфон, разблокировал экран отпечатком большого пальца и сказал: — Iin janai? Boku wa kawaii desu ne?— прежде чем мозг Чонсоба успел перевести это, телефон сделал это за него, говоря ровно и механически в неподвижный воздух: — Неплохо? Я милый? Это застало его врасплох, настолько, что Чонсоб не удосужился ответить на вопрос (хотя, чего бы это ни стоило, ответ был утвердительным); вместо этого он взял телефон из рук Шоты и осмотрел его в поисках полосок сигнала или соединения Wi-Fi. — У тебя он работает? — спросил он, взглянув на Шоту. Японец терпеливо покачал головой, забирая телефон, чтобы очистить текстовое поле. Удобство мгновенного перевода сделало разговор почти естественным, когда Шота дал ответ: — Нет. Это оффлайн переводчик. Я купил его до приезда в Корею, но аккумулятор моего телефона был разряжен. Довольно круто, правда? Чонсоб улыбнулся, когда Шота дал ему телефон, чтобы он мог ответить по-японски. Это было круто, настолько, что он на мгновение забыл о своем голоде, пока отвечал: — Это умно! Я рад, что ты подумал об этом. Словарь был немного трудным, да? — он нажал «перевести», Шота кивнул в знак согласия, — У меня много вопросов к тебе. Ты выглядишь таким интересным. Брови Шоты взлетели вверх. — Я? Я интересный? — уточнил он, слегка улыбаясь. Что-то в том, как он спросил, заставило Чонсоба взволноваться, и все, что он мог сделать, это тихонько промычать в знак согласия, прежде чем сменить тему: — Еда готова. Давай…давай начнем есть. Ты всегда голоден, да? Чонсоб предусмотрительно взял из столовой тарелки и палочки для еды, но забыл чашки с водой. Прежде чем он успел извиниться и пойти за ними Шота просто поставил между ними на стол свою бутылку с водой, молчаливо приглашая его сесть за стол. Рис был слегка недоварен, но Шота не жаловался, даже старался сделать комплимент: — Он идеален! Спасибо, что готовишь! — Мне очень хотелось бы, чтобы у нас были свежие овощи и мясо. Это не так хорошо, как могло бы быть, — смиренно ответил Чонсоб, хотя это, безусловно, было правдой, но консервированная курица и соус карри быстрого приготовления с хрустящим рисом были отличной пищей для выживания, — Интересно, сможем ли мы когда-нибудь снова поесть свежие овощи, или мы умрем с голоду, когда повсюду закончатся консервы... Шота быстро махнул рукой, показывая на телефон, словно стремясь дать непреклонный ответ: — У нас целая планета! Как ты думаешь, как быстро мы сможем съесть все консервы? — сказал он, и Чонсоб планировал возразить, пока переводчик не продолжил следующие слова Шоты: — Весной мы можем сажать овощи. Я знаю, как выращивать морковь и помидоры. Это хорошее начало? Чонсоб определенно не ожидал этого, мысль о том, что Шота все еще представлял их вместе весной, застала его врасплох. Кореец задавался вопросом, останутся ли они по-прежнему вдвоем, поселятся ли в каком-нибудь доме, выращивая овощи на заднем дворе, в то время как Сеул рушится вокруг них. Это было бы страшно и, конечно, не идеально, но Чонсобу счастливее с Шотой, чем одному. Возможно, возможно, они достаточно любят друг друга, чтобы так жить? Пока Чонсоб размышлял над этими глубокими мыслями, Шота придумал, что сказать еще: — Мы могли бы поохотиться. Как ты думаешь, мы можем есть енотов или мы заразимся бешенством? — Нет, я не думаю, что нам следует есть енотов, — черт, ровный голос переводчика не передал, насколько сильно Чонсоб был уверен в этих словах. Он и раньше думал об охоте, теперь, когда не было машин, в городе было больше оленей и кроликов, чем когда-либо, но у Чонсоба не было  ружья и он был бы слишком напуган, чтобы выстрелить из него. Пока кореец пытался придумать, как лучше это сказать, его палец случайно нажал кнопку «Домой», в результате чего обои Шоты стали видны через несколько приложений, которые он держал на главном экране. На обоях был он сам в какое-то странное предапокалиптическое время, с более круглым лицом и с челкой, заканчивающейся чуть выше бровей, стоящий, обняв за плечи невысокого парня, в очках с толстой оправой и с короткой аккуратной стрижкой. Они казались странной парой, хотя возможно, просто на фотографии так выглядело: Шота прислонился к плечу парня и сделал селфи, а тот, кажется, только в момент съемки понял, что происходит. Он полулыбался, как будто собирался сказать Шоте, чтобы тот не фотографировал его, но не смог собраться с гневом и сказать об этом грубо. — Это…твой парень? — тихо спросил Чонсоб, не используя переводчика, наклоняя экран так, чтобы Шота мог видеть. Другой лишь на мгновение взглянул, прежде чем отвести взгляд, и Чонсоб сразу почувствовал себя немного виноватым за свой вопрос. Но затем Шота ответил, промычав и утвердительно кивнув: — Мм, да, его звали Кейта. — Извини. Я не хотел тебя расстраивать. Это…милое фото, вот и все. Шота тут же покачал головой, указывая на телефон. Когда Чонсоб вернул его, японец снова открыл переводчик и начал говорить: медленно, для точности и с тихим, но ощутимым чувством заботы в своих словах. Чонсобу очень хотелось, чтобы он мог понимать слова, когда Шота их произносит, но ему пришлось довольствоваться задерживающимся переводом от телефона: — Честно говоря, мне не так больно, как ты думаешь. Странно, но после нескольких недель сосредоточения на других вещах меня пугает вид его лица, потому что я почти забыл, как он выглядит. Я отслеживал, и вчера исполнилось ровно четыре месяца со дня его смерти. Кажется, это были самые долгие четыре месяца в моей жизни, и каким-то образом все это время заставило меня перестать слишком много думать о нём. Чонсоб старался не притворяться слишком удивленным, не желая, чтобы Шота чувствовал себя странно. В конце концов, чувства были необъяснимыми вещами, это было просто невероятно, как Шота почти забыл своего парня, в то время, как Чонсоб был занят тоской по Интаку, который в лучшем случае видел в нём школьного друга. — Это имеет смысл, — тихо согласился Чонсоб, стараясь не допустить, чтобы ситуация стала слишком тяжелой. Казалось важным сказать Шоте, что он гей, но кореец еще не решил, собирается ли он это сделать или нет. Доедая последние кусочки риса, он старался, чтобы его голос звучал непринужденно, и спросил: — Вы давно были вместе? — Не так долго. Около…восьми месяцев? — Шота слегка поморщился, или, может быть, это было больше похоже на смех, Чонсоб не мог сказать точно. — Кейта был доцентом по математике моего университета. Он немного старше меня. Я гонялся за ним целый семестр, и он даже отказывался дать мне свой номер телефона, пока я не выйду из его класса. Мы действительно ладили, но потом ему предложили должность в средней школе здесь, в Сеуле, и он звонил мне каждый вечер, чтобы просто поговорить, — Шота вздохнул — Он был хорошим парнем. У меня остались только счастливые воспоминания, он пытался защитить меня до конца, — все это было сказано смело, без колебаний и слез, не бесстрастно, но не позволяя себе сломаться, даже умудряясь сохранять улыбку. — Я не был уверен, стоит ли мне рассказывать тебе о нем. Я не хочу тебя отпугивать. Ой. Что ж…насколько Чонсоб мог судить, это была возможность рассказать Шоте о своей ориентации, и было бы глупо не воспользоваться ею. Он быстро покачал головой. — Все в порядке! Мне не некомфортно! — он забрал телефон обратно, чтобы объяснить по-японски, — Я гей. Я знаю это еще со средней школы. Однако у меня никогда не было парня, потому что я никому об этом не говорил. Даже моим родителям. Я уж подумал, что мне придется взять это с собой в могилу. Это было похоже на самые долгие пять секунд в его жизни, ожидание, пока переводчик передаст его сообщение. Почему-то это всё казалось ему неловким, и он ожидал, что Шота рассмеётся над ним или, может быть, тому станет неловко, думая, что Чонсоб пытается…ну, воспользоваться тем, что они два последних парня на земле. Шота не сделал ни того, ни другого. Он тихо и сочувственно промычал. — Нет парня? Всегда? Действительно?— спросил он по-корейски. — Нет. Грустно. — Хмф, — Шота что-то напевал, отставив в сторону пустую миску и палочки для еды, чтобы освободить руки, — Тебе нужно обняться, — решил он, но вместо того, чтобы сделать это, он просто раскрыл руки и оставил решение за Чонсобом. Конечно он воспользовался этим моментом, чтобы обнять Шоту и положить подбородок ему на плечо, позволяя обнять себя. Шота был сильнее, чем выглядел, он крепко сжимал плечи Чонсоба. Кореец хихикнул, пытаясь развеять эту странность, и Шота тоже засмеялся, и когда он отстранился, все стало немного легче. Несмотря на все, что происходило вокруг, Чонсобу было тепло, он был сыт, чист и с кем-то. Впервые за последнее время он почувствовал себя чрезвычайно удачливым. На несколько минут показалось, что когда-нибудь все снова наладится. // Чонсоб забыл, как приятно просто поговорить, не сдерживаясь. Он обнаружил, что вспоминает моменты, к которым не возвращался уже несколько месяцев или лет. Наконец-то у него появилась возможность рассказать Шоте о своих родителях, о том, как отец вдохновил его на изучение медицины. Кореец рассказал историю о химической лаборатории, где он почти заснул и из-за этого у него загорелся рукав формы. А потом произошла его первая серьезная влюбленность, за несколько лет до Интака; они были партнерами по парте в первый год обучения Чонсоба в старшей школе, и кореец позволял ему переписывать домашнее задание по математике почти каждый день в обмен на…ну, привилегию обменяться парой слов и увидеть по-настоящему милую улыбку. Шота лежал на ковре, а Чонсоб в кресле за столом, они туда сюда передавали телефон для перевода. Следующий вопрос Шоты застал его врасплох: — Ты много раз влюблялся? — Не так уж и много. Но…несколько раз было. Следующие слова Шота произнес так беззаботно, что Чонсоб не был готов к тяжести их перевода: — На втором году обучения в начальной школе я влюбился водного из мальчиков в моем классе. Когда я сказал маме, что хочу выйти за него замуж, она так разозлилась, что повалила меня на пол и сломала зуб. Именно тогда я понял, что это должно быть секретом. Шота не говорил так, словно это было что-то сумасшедшее или ужасное. Это заставило Чонсоба быть благодарным за всю привязанность, которую оказали ему родители, даже когда он был студентом колледжа. Его голос дрожал, когда он ответил: — Я не думаю, что мои родители избили бы меня, если бы я им рассказал. Я всегда задавался вопросом, могут ли они назначить мне терапию или что-то в этом роде. Для них это, вероятно, был вариант сострадания. — Но скрывать это было адом, верно? Чонсоб промычал свое согласие. — Я не осознавал, насколько сильно я переживал по этому поводу, пока не сказал тебе. — В моем университете в Токио был студенческий союз ЛГБТ. Там я встретил друзей, которые были ближе, чем моя семья. Одна девочка, которая стала мне как сестра, ее звали Юка. Она не могла законно жениться на своей девушке из-за законов Японии, поэтому летом мы провели собственную церемонию. У нас не было ведущего, но мы все нарядились и поели торт. Это было классно. Вам не нужна семья, если вокруг вас есть другие хорошие люди. У Шоты на телефоне была готова ее фотография; она была на целую голову ниже его, с бойкой стрижкой и горсткой веснушек. Она выглядела такой живой, почти как персонаж аниме, но в то же время и как человек, который существовал в другое время, в другой жизни, а не всего несколько месяцев назад. Рядом с ней был Шота с его круглыми щеками и яркой, беззаботной улыбкой. Черт, он был милый. Тот парень, к которому у Чонсоба не хватило бы смелости приблизиться в реальной жизни, он сомневался, что Шота обратил бы на него внимание при нормальных обстоятельствах, если бы мир не рушился вокруг них обоих. Трудно было представить мир, в котором кто-то столь умный и блестящий, как Интак, был одним из его хороших друзей, за исключением того мира, в которой ему посчастливилось попасть, и где он удостоился огромной чести написать все их лабораторные отчеты. — Хорошие люди, да, — Чонсоб сумел ответить, но опоздал на несколько секунд, и у него не хватило энтузиазма, чтобы компенсировать это. Шота уже сел, подойдя ближе к краю кресла Чонсоба, и кореец быстро встал, как будто внезапно кто-то вынудил его пойти проверить радио, стоящее у окна. — Извини. Продолжай говорить. Я просто...я чувствую, что нам пора скорее вернуться домой и разжечь огонь. Иначе, когда мы пойдем спать, будет очень холодно. Шота понял все это без переводчика, и его единственным ответом было эхо на японском: — Действительно холодно? — Ага. Помните, как сегодня утром? Вот что происходит, когда огонь гаснет. Шота уже поднялся на ноги прежде, чем Чонсоб это заметил, и пересек комнату с телефоном в руках, готовый выступить посредником в их разговоре. — Почему? Давай останемся здесь, где тепло. — Потому что…это дом. Там все мои вещи, все наши запасы. Это звучало как глупая причина, когда Чонсоб произнес это вслух, и ему пришлось добавить что-то еще: — Эти солнечные панели, возможно, не смогут поддерживать тепло всю ночь. Уже темнеет. — Сейчас тепло. Мы сможем сохранить тепло. Где кабинет медсестры? Там должны быть запасные одеяла. Шота относился к этому серьезно, и это было видно: его темные глаза были широко раскрыты, показывая Чонсобу телефон, молчаливая мольба об ответе. Это было так же, как раньше, когда Шота так нагло попросил машину своей мамы: Чонсоб, вероятно, мог бы выполнить эту просьбу, но по какой-то причине это казалось неправильным. — Я не могу здесь оставаться, — тихо настаивал он, — Хотя мы можем взять с собой дополнительные одеяла. Я не буду спать, займусь поддержкой огня, пока ты спишь. Это… все будет хорошо. Переводчик все разровнял, механизировал, Чонсоб не мог узнать свои слова, но понял, что они не понравились Шоте. Его губы сжались в раздраженную линию, бровь дернулась, и он ничего не сказал. Шота ждал, понял Чонсоб через секунду, он натянул капюшон на глаза, чтобы избежать жгучего взгляда японца, и пошел вперед. Кабинет медсестры находился дальше по главному коридору, и, как и предсказывал Шота, в чулане было много постельного белья. Шота взял только тяжелые одеяла, схватив три с минимальными усилиями, а Чонсоб взял еще одно. Он нашел время, чтобы засунуть непослушные простыни обратно в шкаф, а когда обернулся, увидел, как Шота тестирует одну из кроватей, нажимая на тонкий матрас, чтобы проверить его прочность. — Ты хочешь…и это тоже забрать с собой? — в недоумении спросил Чонсоб. Вопрос показался глупым и наивным, и нахмуренный лоб Шоты, казалось, с этим согласился. — Я сплю здесь. Я хочу тепла, — пробормотал Шота по-корейски, не настойчиво, но и не извиняясь. Он сел на край койки и потянулся за телефоном, добавив более подробный план: — Мы можем принести два таких в кабинет. Давай спать в школе сегодня вечером. Завтра мы сможем забрать вещи из твоего дома. Если у тебя есть телефон, я, возможно, смогу установить тебе переводчик. — Забрать вещи…и куда, Шота? Ты единственный человек, с которым я был больше двух месяцев! Это не то место, куда я смогу добраться на велосипеде, — Чонсоб сказал все это без помощи переводчика, а Шота только смотрел на него, разочарованно покусывая внутреннюю часть щеки, и, похоже, не понимал. Чонсоб вздохнул, наконец закончив с ноткой отчаяния: — Я не могу уйти из дома! Я должен остаться. Я никогда больше нигде не жил. Переводчик говорил жестко, в отличие от дрожащего голоса Чонсоба, который все еще звенел в его собственных ушах. Он был до неловкости близок к тому, чтобы заплакать, затаив дыхание в ожидании. Чонсоб знал что это глупо. Вот почему он не был удивлен, когда через несколько секунд Шота ответил по телефону: «Я не сдаюсь, Чонсоб. Возможно, мы единственные два человека в Сеуле, но мы не единственные люди во всем мире. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас спасут. Это глупо, — как будто этого заявления было недостаточно, он снова перешёл на корейский и еще раз произнес: — Я хочу тепла. Это было странное чувство беспомощности. Чонсоб заставил себя проглотить свои аргументы, потому что ему было нечего сказать. У Шоты была хорошая точка зрения, но у японца не было никаких связей с домом. Кореец отсутствовал всего несколько часов, но ему уже не терпелось вернуться и устроиться в своей постели, которая казалась ему потрёпанной связью с его прошлой жизнью. Мысль о том, чтобы спать в школе, даже в присутствии Шоты, сжимала его желудок от беспокойства. Но он держал рот на замке и сам нес все одеяла обратно в офис, пока Шота катил одну из сложенных кроватей на колесах. Японцу понадобилась помощь Чонсоба, чтобы переместить тяжелый деревянный стол из середины комнаты, он начал собирать койку с одеялами в удобную кровать, и в это же время что-то тихо говорил по-японски, по-видимому, про себя, потому что Чонсоб не мог понять большую часть этого, а Шота, похоже, не был обеспокоен получением ответа. — Завтра…здание школы…еда и вода, еще... И затем, наконец, вспомнив, что Чонсоб его ждет, он поднял глаза и спросил по-корейски: — Хочешь такой? Ты останешься? Это же не уход из дома, а ночевка в школе, не так ли? Чонсоб впился ногтями в ладонь, резко напоминая себе, что ему нужно быть разумным. Это выживание, напомнил он себе, он уже выжил так долго, и было бы идиотизмом, если бы сдался только потому, что стало тяжело. Но затем сентиментальный голосок в глубине его сознания, тот, что тронул струны его сердца, шептал: «Подумай о весне. Подумайте о себе и Шоте, сажающих во дворе урожай моркови и помидоров». Вот и все, это новая цель. Он с трудом сглотнул и кивнул. — Я останусь, — подтвердил Чонсоб, и, несмотря на все свои сомнения, он почувствовал искру тепла от облегченной улыбки, которая окрасила лицо Шоты. Возможно, это было страшно, но, по крайней мере, он больше не был один. Он указал на телефон Шоты и, взяв его, продолжил: — Ты приготовишь мне постель? Я хочу пойти домой и забрать оставшиеся припасы. Знаешь...в основном наша одежда, чтобы ты мог снять школьную форму. И виски. Мысль о выпивке пронзила уши Шоты еще до того, как переводчик успел заговорить, и он, кажется, понял, сразу же кивнув. — Будь осторожен, — сказал он переводчику, а затем расплылся в знакомой зубастой ухмылке и добавил: — Можете с нетерпением ждать возвращения в свою отдельную кровать. Больше никаких объятий ради выживания. Чонсоб улыбнулся, но его тело было тяжелым, его душа отяжелела, и ему захотелось лечь на землю, закрыть глаза и просто сдаться на несколько минут. Он заставил себя двигаться, поставив одну ногу перед другой, до самой двери. // Чонсоб поехал на велосипеде домой, медленно крутя педали и вдыхая жестокий холодный воздух, не утруждая себя шарфом на лице. Он был измотан, и ему нужно было что-то, чтобы не заснуть. Мимо автобусной остановки, где он и несколько его школьных друзей с безграничной энергией ждали, чтобы пойти посмотреть выступление iKON на Олимпийском стадионе. Мимо парка, где его однажды укусил бездомный щенок, и он бежал до самого дома, истекая кровью по тротуару (по крайней мере, в его детских воспоминаниях). Мимо кафе, где Интак однажды сидел с ним и делился своим очень большим холодным пивом, пока Чонсоб заново объяснял ему новую тему по биологии. — Не знаю, понимаю ли я. Честно говоря, я начал думать, что профессия врач мне не подходит. Я боюсь крови и иголок, я безнадежен в химии, вечно путаю граммы и миллилитры… — Хен, правда? Нужно ли мне еще раз объяснять вам метрическую систему? — Я серьезно, Чонсоб. Я мог бы сократить свои потери и сменить область обучения. Знаете, когда я был ребенком, я хотел быть либо смотрителем зоопарка, либо морским биологом. Моя мама была бы в ярости, но я уже прошел все необходимые курсы. После того дня они провели вместе всего пару занятий, прежде чем в Сеуле началась вспышка пандемии, прежде чем люди начали умирать десятками, а затем сотнями и тысячами. Он потерял отца в начале периода карантина, и ему просто никогда не приходило в голову отправить сообщение Интаку. К тому времени, как Чонсоб вернулся домой, солнце уже село, и, конечно же, в доме было холодно, огонь погас несколько часов назад. Вероятно, это заставило бы большинство людей поторопиться, но вместо этого Чонсоб обнаружил, что медлит. Он разжег дровяную печь по чистой привычке, а между сбором припасов протирал плиту и столы и собирал обертки от конфет с завтрака. Он знал, что это глупо, но, войдя в гостиную, нетронутую временем, Чонсобу было трудно подавить болезненное, горькое желание увидеть свою маму, сидящую на краю дивана и смотрящую ее дорамы, или отца, пьющего кофе и жалуюсь на какую-то новость в газете. Он сел на вдавленную среднюю подушку дивана и сонно моргал, глядя на висящий на стене телевизор, который больше никогда не включался. Трудно было не представить себя учеником средней школы, нарушающим правила родителей и не занимающимся уроками, вместо этого смотря мультфильмы. Или, когда он еще малышом сидел на коленях у матери и выговаривал слова в книжках с картинками. Трудно поверить, что это была одна и та же жизнь. Глаза Чонгсоба повернулись. Мимо телевизора, через окно, на засыпанный грязью и заросший задний двор. Он почти ничего не видел из-за кустов, закрывающих окно, и был чертовски рад, потому что там... Он все еще мог видеть это: его мать, стоящая в траве высотой по колено, согнувшись пополам, с кровью, льющейся из ее носа. Это казалось реалистичным, слишком ужасным, чтобы произойти на самом деле, но он должен был знать, что этого и следует ожидать с того момента, как она вернулась домой с лихорадкой. По ее словам, улицы были пустынны, и, в конце концов, в квартире, где жили бабушка и дедушка Чонсоба, совершенно не было людей, живых или мертвых. Она никого не видела, была в стрессе, уставшей и встревоженной, просто сказала Чонсобу, что собирается лечь спать. Несколько часов спустя она проснулась с высокой температурой и пульсирующей головной болью. Через час после этого Чонсоб попытался помочь ей, приложив холодную мокрую тряпку ко лбу, но она уползла на трясущихся коленях, тяжело дыша, умоляя Чонсоба не подходить ближе и не рисковать заразиться. — Ты умрешь из-за меня. Ты умрешь, потому что я вернулась сюда. Я такая глупая. Прости, Чонсоб... В конце концов, она вышла на улицу, рыдая, покачиваясь и полубредящая, и все это оказалось для нее слишком большим стрессом. Насколько он мог предположить, у нее была аневризма головного мозга из-за стресса и лихорадки, как и у многих других жертв пандемии, все это время он слушал холодный, безличный робот-голос не отвечающего телефона в своей руке:  «Возникла проблема с соединением, ваш вызов не может быть совершен. Пожалуйста, попробуйте еще раз». Снова, и снова, и снова, пока Чонсоб не понял, что не имеет значения, ответит ли кто-нибудь в конце концов, это конец. Максимум, что он мог заставить себя сделать, это накрыть ее окровавленное тело ее любимым одеялом. После этого он просто избегал смотреть в окно и молился, чтобы трава росла быстрее. В горле Чонсоба было невыносимо сухо, и ему пришлось напомнить себе, что нужно сделать следующий вдох. Было холодно, очень холодно, и его нос перестал болеть и пульсировать, это заставило его осознать, что он понятия не имеет, как долго он сидел, вспоминая все это. Пришло время уходить. В общем, нужных вещей дома было мало. Еда, которая у них осталась, и бутылка Crown Royal (которую было бы странно пить в кабинете директора его старой средней школы), рюкзак Шоты, все еще набитый разнообразной одеждой и украденными закусками из продуктового магазина, а также его собственный упакованный чемодан, до краев набитый толстовками, спортивными штанами и несколькими парами носков. Он также захватил свой давно умерший телефон и зарядное устройство из спальни, отцовские часы Rolex с прикроватной тумбочки и семейную фотографию в рамке, висящую над камином в гостиной. На этой фотографии Чонсобу было всего четыре или пять лет, а его мать выглядела молодой и сияющей, настолько далекой от смерти, насколько это возможно. Дорога назад казалась более длинной. Чонсоб опасно вилял на велосипеде, чувствуя себя одурманенным от глотка виски, который он сделал, чтобы согреться. Стало еще хуже, когда он завернул за последний угол, подошел к школьным воротам и пошел дождь, не просто дождь, а проливной, впитавшийся в тяжелое пальто, в котором он планировал спать. Чонсоб стиснул зубы и сосредоточился на дороге, стараясь не чувствовать, как дождь превращается в мокрый снег. Чонсоб выкатил тележку в школьное фойе, но был слишком измотан, чтобы что-либо с ней делать, поэтому он потащился к офису, не взяв ничего кроме сумки Шоты, перекинутой через плечо, и его телефона, крепко зажатого в руке. Кабинет был закрыт, и когда Чонсоб нащупал в темноте дверную ручку, он почувствовал, что с нее свисает что-то тяжелое — фонарик, с усталым удивлением понял Чонсоб, щелкнув его. Когда солнце зашло и унесло с собой электричество, вся школа погрузилась во тьму, ему не хотелось будить Шоту, когда он, спотыкаясь, ложился в постель. В кабинете было достаточно тепло, Шота переставил стол и полки так, чтобы их две койки можно было прижать к батарее и сохранить то немногое остаточное количество тепла, которое ещё сохранилось. Чонсоб бросил сумку Шоты на землю и расстегнув молнию, пытался достать свою самую любимую толстовку с капюшоном и потертую, но уютную пару спортивных штанов. Он выключил фонарик, снимая с тела мокрую одежду, но уже слышал, как Шота слегка шевелится в постели, от этой мысли его уши окрасились в розовый цвет. — Okaerinasai,— простонал он, явно полусонный. — Ах…tadaima, извини, — застенчиво ответил Чонсоб, натягивая штаны на бедра, не тратя времени на то, чтобы вытереться. — Эм…не смотри. Я переодеваюсь. Шота снова поерзал в темноте, он бы ничего не увидел, даже если бы захотел, но Чонсоб все равно бросился надевать толстовку, чувствуя себя взволнованным. Лицо Шоты озарилось светом телефона, а через мгновение вместо него заговорил переводчик: — Я волновался за тебя. Ты в порядке? — Ага. Э-э…Дождь. Идет дождь. Наконец одевшись, Чонсоб нырнул на пустую койку и хотя Шота упомянул, что им больше не нужно обниматься, он так естественно раскрыл руки, не сказав ни слова, что Чонсоб не стал долго думать об этом и зарылся в его объятия, прижавшись холодной щекой к костлявому плечу Шоты. После всего, о чем он думал и чувствовал последние несколько часов, его нервы горели изнутри, это было приятно. По–домашнему. Это заставило его вспомнить о тех временах, когда он был маленьким и его носил на себе отец, он чувствовал поддержку и безопасность. — Айш! — Шота выругался, отшатнувшись, когда его лицо коснулось мокрых волос Чонсоба, и кореец собирался извиниться, но не успел, — Слишком холодно. Ты умрешь, — резко отругал он, наклонившись, чтобы вытащить что-то еще из сумки, валявшейся на полу. Это была футболка, и Шота осторожно вытер ею капающую воду из волос Чонсоба. — Тебе не обязательно…— Чонсоб попытался возразить, но Шота даже не замедлился, кореец схватил телефон, чтобы повторить свои слова понятным для Шоты языком: — Я в порядке. Тебе не обязательно это делать, — но все же Шота упорствовал, и к тому времени, когда он, казалось, был удовлетворен результатом, Чонсоб уже был на грани сознания. // Было неописуемо приятно просыпаться в тепле. Все десять пальцев подвижны, нос не воспален и не покрыт коркой засохших соплей. Несмотря на все их усилия, в комнате стало прохладно, но они все еще были обернуты толстым шерстяным одеялом, удерживая тепло их тел внутри. Шота обвивал его, как коала, его грудь прижималась к спине Чонсоба, а руки крепко обхватывали его туловище, но Чонсоб, естественно, все равно спал, свернувшись в клубок. Солнце только начало подниматься, но этого было достаточно, чтобы радиатор снова заработал, поэтому Чонсоб был доволен и остался в постели еще немного. Медленно он вытянул ноги, и Шота двигался вместе с ним, не просыпаясь. Это было своего рода утешение чувствовать дыхание японца на своей шее. Интересно, понравился ли бы Шота его маме и папе, если бы они смогли встретиться с ним и Кейтой. Он видел всего пару фотографий покойного парня Шоты, но каким-то образом мог представить его личность так, как ему казалось правильным. Он был бы умным и трудолюбивым, чтобы получить работу преподавателя в корейском университете как иностранец, но что-то подсказывало Чонсобу, что ему также приходилось быть немного эксцентричным, чтобы быть с Шотой долго. Нет, его родители ненавидели бы их. А если только Шота, как друг? Папе, наверное, понравилось бы его чувство юмора. Почему он вообще об этом думал? Целенаправленно расстроил себя, загрузил свой мозг негативом до конца дня? Это потому, что его мозг все еще не мог осознать идею мира, в котором нет никого, кроме них двоих? Следующий вдох, который он сделал, принес острую боль, расцветшую в его груди, ту, которую он ассоциировал со слезами, и он задавался вопросом, проснется ли он когда-нибудь с тем чувством, как будто он снова дома.