can't stand still

В то утро Шота захотел кофе вместо чая, он был непреклонен. Нашел кофейник в учительской и брошенные кружки на двух разных столах персонала. Чонсоб рискнул вернуться в кладовую кафетерия и нашел несколько упакованных хлебов, наполненных сладкой красной фасолью, и сунул по две штуки в карман толстовки. Когда он вернулся в офис, запах был просто божественный, и Шота был так рад, это была его первая чашка горячего кофе за несколько месяцев, у Чонсоба не хватило духу сказать ему, что он сам не любитель кофе. Тем не менее, он позволил Шоте наполнить кружку, добавил побольше кубиков сахара и все равно вежливо отпил. Во время еды они сидели по обе стороны тяжелого деревянного стола, пытаясь привнести некое подобие нормальности и вежливости. К сожалению, у них не было особого плана на будущее, когда мир зашел в тупик и они еще не совсем понимали, что происходит. — Я хочу продолжать поиск выживших, — объяснил Шота через переводчика; ему потребовалось некоторое время, чтобы высказать свою точку зрения, удаляя слова, прежде чем он, наконец, позволил Чонсобу услышать конечный результат. — Школа должна быть нашим базовым лагерем. По крайней мере, пока мы не найдём другое здание с солнечными батареями. Облегчение нахлынуло на Чонсоба прохладной волной, он быстро кивнул, пытаясь забыть слезы, которые чуть было не пролил, выходя из дома. — Мы можем продолжать делать то же, что и делали, исследование квартала за кварталом, только в другом направлении. — Нам следует проверить некоторые места, где могут быть припасы или точки контакта с другими людьми, — продолжил Шота, нехарактерная серьезность вернулась к его лицу, а дымящаяся кофейная чашка, казалось, была забыта на столе перед ним, — Я думал о полицейском участке. У них, должно быть, есть двусторонняя радиосвязь, верно? — Это действительно умно! Эй, в некоторых местах могут быть генераторы, которые мы сможем запустить на короткое время, верно? — заметил Чонсоб, — Может быть, радиостанции. Или…ну, знаешь, университет, в котором я учился. У них есть Wi-Fi на всей территории кампуса. Возможно, это было принятие желаемого за действительное, но ему бы хотелось хоть однажды вернуться в свой старый кампус. — Хотя я думаю, что поездка будет довольно далекой…раньше мой путь проходил час езды на автобусе. На велосипеде это может быть невозможно. — Возможно. Ты кое-что забыл, дурачок!— Чонсоб был ошеломлен ответом Шоты, думая, что это какой-то неправильный перевод, но японец, ухмыльнулся и продолжил: — У нас есть машина. В твоем гараже. С ней это будет легко. Как и в первый раз, когда Шота, предлагал это, Чонсоб почувствовал, как у него заболел живот и пересохло в горле. Медленно он покачал головой. — Это машина моей мамы, — ответил он неуклюже, как будто это имело значение, — Я не умею водить машину. И у нас нет бензина. Бензонасосы работают на электричестве. Решимость на мгновение мелькнула в глазах Шоты, — Я могу водить. У меня есть права, ну, они в Японии, но какой полицейский меня здесь остановит? — он моргнул, темные глаза были широко раскрыты и влажны, — Я знаю, как откачивать бензин. Это просто. Мы можем пойти куда захотим. Куда захотим. Это было похоже на загадку, потому что… куда бы Чонсобу хотелось отправиться, кроме как в прошлое? Он постарался снова не впадать в чрезмерные эмоции, старался не позволять горлу слишком сильно сжиматься, чтобы ответить. — Может быть. Нам просто нужно...быть осторожными. Не то чтобы здесь есть кто-то, кто мог бы починить машину, если что-то пойдет не так. Я правда не хочу, чтобы у меня была привычка угонять слишком много машин, даже если мир рухнул. Это просто неправильно. Шота моргнул, никакой реакции, он потянулся через стол к кофейнику, чтобы снова наполнить стоявшую перед ним кружку. — Мы можем взять машину, когда это действительно будет нам нужно. Нам нужно сохранить все, что у нас есть. Для Шоты это был достаточно хороший компромисс. Они выбирали некоторые места, подходящие для поиска припасов или информации о выживших, отправлялись туда на велосипедах, заглядывали в магазины, осматривали вестибюли многоквартирных домов в поисках признаков недавней жизни. В конце концов — они нашли друг друга, не так ли? Был шанс, крошечный шанс найти других людей. Шота относился к этой части процесса с меньшим энтузиазмом. Поначалу Чонсоб не был уверен, что Шота заботится о поиске других выживших. И только на третий или четвертый день, когда Чонсоб открыл дверь в полицейский участок и обнаружил почти разжиженный труп, промокший на ковре за стойкой администратора, Шота признался, выглядя бледным и дрожащим в дверном проеме: — Неважно, как выглядят трупы. Все они заставляют меня думать о Кейте. Я не могу справиться с запахом…Прости. Я действительно пытаюсь. Эта мысль заставила Чонсоба содрогнуться. Он полагал, что ему повезло, что его мать умерла снаружи. У него был более сильный желудок, чем у Шоты, и, как бы неприятно это ни было, ему приходилось возглавлять их поисковую группу из двух человек и предупреждать Шоту, когда впереди было что-то мертвое. Шота, с другой стороны, похоже, имел лучшее представление о том, что им нужно. У него был список важных вещей, за которыми он постоянно следил, вещей, о которых Чонсоб, возможно, даже не подумал. Например, во время одной велосипедной экспедиции, когда они нашли очень мало еды и никаких признаков человеческой жизни, Шота свернул с курса по дороге домой при виде хозяйственного магазина. Чонсоб не был уверен, что ему там было нужно, когда в школьном чулане имелись почти все инструменты, которые они могли пожелать, но японец направился в секцию электроинструментов и целеустремленно ходил по проходам, пока не нашел портативную электростанцию. По сути, это большая батарея, которую можно заряжать в течение дня, чтобы ночью у них был резервный источник питания. В магазине также был практически нетронутый отдел закусок, что было долгожданным зрелищем после обыска тех же нескольких продуктовых магазинов в поисках еды, которая так и не пополнилась. Им обоим удалось взять по пакету вяленой говядины и сушеной рыбы, а это означало, что они, по крайней мере, ушли в приподнятом настроении. Еще одной неожиданной остановкой в ​​«списке желаний» Шоты стал магазин охотничьих товаров, мимо которого они проезжали на одной из заброшенных главных дорог. Поначалу Чонсоб скептически относился к потребности в огнестрельном оружии, Шота же потратил некоторое время на просмотр  выбора охотничьих ружей, но, похоже, не был удовлетворен ни одним из них. Затем он провел Чонсоба через несколько проходов, начав рассматривать выбор рыболовных снастей на соседней стене, и Чонсоб был впечатлен. Конечно, у него была эта идея, но он ничего не знал о рыбалке и решил, что это требует больше усилий, чем нужно. — Знаешь ли ты, как это сделать? Я имею в виду…ты думаешь, что сможешь поймать что-нибудь стоящее? — Рыбалка — это не сложно. Если бы я захотел, я мог бы ловить рыбу даже с помощью веревки и крючка, — легкомысленно похвастался Шота, кладя телефон, который использовал для перевода, на ближайшую полку, пока распаковывал одну из высококлассных удочек. — Я не умею ловить рыбу, — признался Чонсоб, слегка рассмеявшись над этими словами, — Тебе придется мне показать. — Даже живя так близко к реке Хан, ты никогда не ловил рыбу? Как жаль, — Шота ухмыльнулся, но, похоже, ни капельки не расстроился, — Тебе не нужно ничего делать. Ты просто сидишь. Вот что делает это приятным. Я возьму все необходимые нам припасы… В тот день в планах было найти еду и несколько дополнительных фильтров для воды, но вместо этого они решили бросить все это и поехали на велосипеде к реке Хан. Было все еще очень холодно, но Чонсоб впервые почувствовал тонкий землистый аромат весны в воздухе, когда они шли по траве со своими удочками, коробками для снастей и большим ведром для рыбы к причалу неподалеку. Перед этим Шота зашел в школу, чтобы взять наживку, Чонсоб не совсем понял, что он имел в виду, пока японец не привел его на кухню и не начал бесстрашно хватать тараканов с полок кладовой. Банка с ними лежала у него в рюкзаке, почти все ещё были живые. Судя по всему, рыбы могли чувствовать движение тараканих ног и крыльев, создающих рябь на воде. Чонсоб уважал эту логику, он жаждал свежей еды, но ему нужно было, чтобы Шота наживил для него наживку. Конец света изменил многое, но только не ненависть Чонсоба к насекомым. — Видишь белое существо, плавающее в воде? Оно привязано к твоей удочке и будет плавать до тех пор, пока рыба не укусит твой крючок и не утянет его под воду. Ты почувствуешь это, будет крепкий рывок…тяни удочку назад и начинай подматывать. После этого… Я покажу тебе, что делать. После этого они несколько минут сидели тихо. Чонсоб чувствовал ветер, слышал первые крики рано вернувшихся птиц. Небо было голубым и наполовину затянутым тонкими, тянущимися облаками. По его оценкам, сейчас было около четырёх часов, он сосредоточился на небе, пытаясь воссоздать ощущение пикника или похода, на которые Чонсоб ходил с родителями, когда был маленьким. Он почти чувствовал запах ланч-боксов, которые его мать упаковывала с жареными сосисками и лапшой в соевом соусе. — Ты рыбачил с отцом? Он тот, кто научил тебя ловить рыбу? — с любопытством спросил Чонсоб через несколько минут. — Нет. Мой отец меня ненавидел, — ответил Шота, и Чонсобу потребовалось мгновение, чтобы полностью усвоить смысл монотонного ровного голоса переводчика, — Но я читал все. Большую часть дня я проводил в библиотеке. Я также знаю, как развести огонь и какие растения я мог бы съесть, если бы я когда-нибудь остался один на склоне японской горы. Чонсоб засмеялся; ему пришлось это сделать, хотя бы для того, чтобы рассеять неловкость, — На самом деле это довольно мило. Я могу представить тебя в тринадцать лет, поджигающего все вокруг. — Так это и было, — переводчик опять же был скучен, но Шота, смеясь, отвечал. А затем, подумав секунду, он отправил второе сообщение: — Каким ты был в детстве? Похоже, ты вел себя хорошо. — Думаю, так оно и было, — Чонсоб пожал плечами, чувствуя себя немного неуверенно, — Я был довольно застенчив, хорошо учился в школе. Студенческий совет, все три класса средней школы. — Нет, нет. Ты не понял вопроса. Каким ты был? Что имел в виду Шота? Чонсоб напряженно задумался, кусая внутреннюю часть щеки и наблюдая, как его леска покачивается в воде. Наконец, он кое-что вспомнил: — Раньше я много плакал. Все в начальной школе называли меня плаксой, поэтому, начиная со средней школы, я задерживал дыхание всякий раз, когда чувствовал, что наворачиваются слезы, и сдерживал их до тех пор, пока не мог дойти до туалета, чтобы поплакать там. — Ах. Видишь, вот и все. Теперь я тебя ясно вижу, — пробормотал Шота, небрежно вытирая насморк рукавом. Было действительно холодно, но Чонсоб не возражал. Холод ощущали только кончики его пальцев, остальная часть его тела была теплой. Чонсоб хотел спросить о Шоте, но не хотел давить на старые раны; он просто пережевывал вопрос, пытаясь правильно расположить слова: «Как ты выживал так долго с матерью, которая тебя била, и отцом, который тебя ненавидел? Откуда ты такой сильный?». Но прежде чем он смог это сказать, Шота ахнул, напрягся, крепко сжимая удочку обеими руками. Чонсоб почувствовал покалывание в руках, когда выпрямился, наблюдая, как Шота пытается начать вращать катушку. Чонсоб боялся что-либо сказать, чтобы не напугать или отвлечь его, поэтому прикусил язык и смотрел. Шота встал, чтобы сильнее потянуть удочку. Мало-помалу он повернул рукоятку, когда удочка скользнула по поверхности воды, стало ясно, что это рыба, причём большая. — Yatta! — победоносно крикнул Шота, и Чонсоб его слова без помощи переводчика. Он мотнул головой в сторону ведра, которое они принесли, и сказал: — Воды, воды! «Верно», — подумал Чонсоб, — «воды». Он бросился наполнять ведро водой из реки, чтобы Шота вытащил плюхающегося, борющегося окуня и у него было место, чтобы положить рыбу. Японец без страха схватил окуня совершенно не обращая внимания на ее тряску, и быстро вытащил рыболовный крючок из ее губы. — Это было удивительно. Вау, — тихо прокомментировал Чонсоб, чувствуя себя почти задыхающимся от простого просмотра. Он наблюдал, как Шота присел на корточки, чтобы полюбоваться рыбой, невежественно кружащейся в ведре, на мгновение прежде чем его взгляд был обращен на что-то за телом Чонсоба, он быстро бросился вперед через колени корейца, чтобы схватить это, — Ах… — Ki wo tsukete! — и снова его ругательная интонация, когда он потянул почти утерянную удочку Чонсоба. Стало ясно, что ему бы до нужно. Быть осторожнее. Кореец забрал удочку обратно с застенчивой улыбкой, но ему было трудно сдержать волнение. — Прошло так много времени с тех пор, как я ел свежую рыбу. Это будет здорово! Нам следует поджарить его прямо на огне, ты так не думаешь? — Огонь? Огонь? — уточнил Шота, казалось, гордясь собой, когда Чонсоб кивнул. Затем он устроился рядом с Чонсобом, схватил удочку, чтобы снова наживить и забросить леску, после он взял телефон, вытер капли воды с экрана и разблокировал его. — Я потом разожгу огонь, — тихо пробормотал Шота, — Хочу поймать больше рыбы и как следует тебя накормить. От этих слов у Чонсоба перехватило горло от эмоций, всегда удивляло, когда Шота выражал желание обеспечить его. Это заставляло корейца чувствовать себя недостойным такого, но также было чувство, что он особенный. Но потом Шота продолжил вместе с переводчиком: — А ты умеешь чистить и потрошить рыбу? — Умею ли я..? — повторил Чонсоб, удивившись, — Я не знаю как, но мы могли бы почитать об этом в школьной библиотеке, может быть там есть книги на эту тему. Шота не посмотрел ему в глаза, но его щеки, казалось, приобрели дополнительный румянец по сравнению с обычным: — Я знаю, как это делать, могу сказать тебе, но не могу сделать это сам. Кровь меня пугает. Меня вырвет. У тебя крепкий желудок? «В этом есть смысл», — рассудил Чонсоб. В конце концов, только один из них мог вынести вид трупа, и это определенно был не Шота. — У меня все в порядке с кровью. Я был студентом-биологом. На занятиях в университете я препарировал множество животных. Сказать это казалось такой безобидной вещью, но любое упоминание об их прошлой жизни казалось странным, — Я сделаю это, — повторил он через мгновение, — Ты можешь отвести взгляд и просто...говорить мне, что делать. — Хорошо, — согласился Шота по-английски, его облегчение было ощутимым. А затем, перейдя на неуклюжий корейский язык, который всегда вызывал у Чонсоба чувство абсолютной любви: — Ты лучший! Прежде чем Чонсоб успел ответить, он почувствовал внезапное натяжение лески и крепко сжал ручку удочки, наблюдая, как его пластиковый поплавок подпрыгивает в воде. Шота тоже это заметил и сразу стал серьезным, быстро говоря в телефон: — Тяни удочку медленно. Если лезка порвется, все кончено. Это должно быть тяжело, но не невозможно. Рука Чонсоба дрожала, когда он пытался следовать инструкциям Шоты. Постепенно ощущение сопротивления воды менялось. Кончик удочки слегка гнулся и не дрожал, как у Шоты. — Наверное, ветка дерева, кусок коряги или что-то в этом роде? — задумался Чонсоб вслух, глядя на Шоту в поисках более точной догадки. Шота пожал плечами, — Кальмар годзилла, — предложил он по-корейски, что заставило Чонсоба засмеяться немного сильнее, чем он бы рассмеялся в обычных обстоятельствах, что, в свою очередь, заставило Шоту тихо ухмыльнуться про себя, а уши покраснели. В конце концов, если отбросить годзиллу, это была вполне успешная попытка. Шота поймал вторую рыбу, далеко не такую ​​большую, как первая, и как только им стало слишком холодно, Шота уже смотал леску и рассуждал о том, где они могли бы найти дрова, прежде чем стемнеет. Процесс разжигания костра не занимал много времени, хотя для этого им пришлось вернуться к цивилизации, таща ведро с рыбой. Первым дом, к которому они пришли, был многоквартирный, и Шота вошел в ближайшую квартиру, предварительно засунув голову в поисках признаков смерти, а затем вернулся с хлипким деревянным стеллажем и набором детских вещей. Он разжег огонь с помощью разорванной книги «Китайские деревья, комплексный путеводитель» и зажигалки, которую держал в кармане. Им обоим потребовалось время, чтобы согреться, прежде чем Шота глубоко вздохнул и посмотрел на ведро с рыбой. — Хорошо, — продиктовал он в телефон, — Ни одна рыба не причинит тебе вреда, так что не бойся. Схвати ее за плавники и ударь по голове, чтобы вырубить. Как только ты это сделаешь, ударь её в глаз, чтобы быстро убить. Чонсоб не был брезгливым, но ни одно из его универских вскрытий не было настолько жестоким. Немного нервировала необходимость избавиться от живого, борющегося животного, но помогло то, что он не ел с завтрака. Чонсоб начал с большого окуня, которого Шота поймал первым, а когда тот перестал двигаться, спросил: — Что теперь? — Далее сделай надрез вдоль брюшка. Хвост к голове. Удали все, что не является плотью. Нам придется промыть эту полость водой. Я могу сделать это с помощью шланга. Извини, ненавижу просить тебя об этом. — Почему ты извиняешься? Ты поймал рыбу и разжег огонь. Почему бы мне не сделать эту часть? Это честно, —Чонсобу хотелось продолжать говорить, просто чтобы отвлечься от того, что делали его холодные, мокрые руки, — Это действительно напоминает мне университет. На уроках биологии всякий раз, когда в лаборатории проводилось вскрытие, я делал все сам. Мой партнер не мог этого сделать. Единственный раз, когда он попробовал, это была катастрофа. Нам пришлось препарировать зародыш свиньи, и он чуть не потерял сознание, просто наблюдая, как я делаю первый надрез. — О, нет. Я снова твой ужасный партнер по лаборатории. — Хотя он не был ужасен. У него были свои хорошие стороны, — ответил Чонсоб, чувствуя, что улыбается, даже когда хватает вторую рыбу из ведра и готовится повторить процесс, — Прости, рыбка. Бить, колоть, резать. Во второй раз получается немного лучше. Вообще-то я, эм…— он был немного взволнован и замолчал, дожидаясь, пока переводчик прояснит ситуацию, прежде чем он тихо признался: — Я был в него очень сильно влюблен, так что меня это устраивало. — Да, неужели? — Шота слегка рассмеялся. — Значит, тебе нравятся слабаки. Буду знать. — Это не правда! — Все нормально! Я могу быть слабаком! — Шота нахально настаивал, и Чонсобу потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он имел в виду: — Хочешь знать, какой я ужасный? Когда Кейта впервые пригласил меня к себе домой, чтобы вместе приготовить ужин, я порезал палец до кости. Как только я это понял, меня вырвало в раковину, и ему пришлось отвезти меня в больницу. Это было не очень романтично. — О, нет! Честно говоря, я думаю, что это кого угодно расстроит. Значит, тебе нужны были швы? — Да, и это снова заставило меня занервничать. Я не знал, что они накладывают швы, пока человек еще не спит. Я не мог смотреть. Шота слабо рассмеялся, а затем продолжил: — Он отвлек меня, сказав сжать его пальцы. Я сжал их так сильно, что они стали фиолетовыми, и, оглядываясь назад, понимаю, что это, должно быть, было так больно. Воспоминания о том, как он сделал это для меня, скорее сладки, чем печальны. Было странно услышать такую ​​историю и больше не чувствовать укола боли. Воспоминания об Интаке тоже начали отдаляться. Это было так давно, и Чонсобу уже было не так больно из-за этого, были другие, более настоящие проблемы, о которых нужно было беспокоиться, например, его желудок, который одновременно сжимался от тошноты и сжимался от голода. Как по команде, желудок Шоты заурчал в знак солидарности, и они оба тихо рассмеялись. — Мой живот совсем не уменьшается, — легкомысленно пошутил Шота, радуясь возможности двигаться дальше; он нажал кнопку «Отправить» на своем телефоне и позволил ему перевести этот небольшой фрагмент речи, прежде чем положить его на столик и смело наклониться, чтобы вымыть выпотрошенное тело первой рыбы в ведре с речной водой. Рыбу готовили в пакетах из фольги на огне, не заморачиваясь ни приправами, ни маслом. Чонсоб был настолько голоден, что такое блюдо в любом случае было бы восхитительным на вкус, оно было свежее всего, что он пробовал за последнее время и что примечательно, Шота подал ему самый большой кусок рыбы. Это заставило его вспомнить о своей матери, обо всем на свете, о том, как она ходила с ним в магазин на углу, когда он был маленьким, покупала пакеты желейных конфет. Ей больше всего нравился виноградный вкус, но и Чонсобу он тоже нравился, поэтому она отдавала их ему. Он попробовал объяснить это переводчику, но на середине первого предложения сдался и это, наверное, было к лучшему. // Днем они исследовали и собирали припасы, но были и ночи, которые Чонсоб ненавидел. Холод, неопределённость непрерывной тьмы поглощала всё. С Шотой все было по-другому, потому что он был настойчив: — Мы должны чем-нибудь заняться, иначе мы просто сойдем с ума. Художественная комната была хорошо укомплектована всем необходимым, и была вполне пригодна к использованию. Они рисовали портреты друг друга, дурацкие мультфильмы и карикатуры, даже пейзажи. Почему-то Чонсобу было странно видеть, что его навыки рисования остались нетронутыми после стольких месяцев стресса. Выключение режима выживания и занятие рисованием было чем-то настолько отвлекающим и обыденным, почти исцеляло. Были также маркеры, которыми Шота однажды вечером нарисовал Чонсобу довольно впечатляющую татуировку с переплетающимися виноградными лозами, цветами и бабочками. Он знал, что пройдёт немного времени и это стерется, это казалось глупым, но было что-то щекотливо приятное в том, чтобы так долго находиться под вниманием Шоты, слышать его тихое дыхание, видеть, как его сосредоточенные глаза дрожат, когда он закусывает губу. Тренировочный центр интересовали Чонсоба гораздо меньше, чем Шоту. Дело не в том, что кореец не любил спорт, он всегда играл за ту или иную команду на протяжении всей школы, но ему было трудно найти энергию для дополнительных движений. Он действительно не понимал, как Шота это делает, бегает из одного конца зала в другой, бросает обручи, или взбирается по канатам с поразительной грацией и легкостью, но даже если Чонсоб никогда не мог за ним поспевать, он был счастлив сидеть и наблюдать. После этого обычно шёл душ, они никогда не были уверены, как долго хватит горячей воды. По этой причине они вместе купались в общем душе, из уважения повернувшись лицом к противоположным стенам, и мчались, чтобы посмотреть, кто быстрее вымоется, все время смеясь. Когда у них не было энергии или когда солнце полностью покидало небо и забирало с собой весь свет, они прятались в офисе со всем теплом, которое удержали за день, и обычно пробовали радио. Они использовали аккумулятор, который Шота взял из хозяйственного магазина, и медленно пролистывали станции. Не было никакого результа, но было бы неправильно не попробовать. После этого они иногда слушали музыку, обычно с телефона Чонсоба из-за огромного количества песен, которые он скачал. В других случаях они разговоривали, рассказывая друг другу истории и показывая фотографии. У Чонсоба была одна фотография его родителей. На ней они выглядели такими молодыми, лицо отца без морщин, волосы сплошного черного цвета, а не с седыми пятнами, мать — ясноглазая и блестящая. — Ух ты. Ты действительно похож на свою маму. Она такая хорошенькая, — заметил Шота, слегка улыбаясь. — Удивительно. У тебя были с ними хорошие отношения? Вы все выглядите счастливыми. Чонсоб пожал плечами, позволяя Шоте взять телефон, чтобы лучше рассмотреть фотографию, а сам же взял телефон японца, чтобы ответить. Они лежали на своих койках, которые навсегда сжались в двуспальную кровать. Было просто слишком холодно, чтобы спать одному, и, кроме того, Чонсоб начинал чувствовать себя странно комфортно , когда они были рядом. Даже когда разговор был серьезным и мрачным, Шота вел себя спокойно и терпеливо. — Да, у нас были хорошие отношения. Я был близок с ними обоими. Единственный ребенок, поэтому я был полон решимости добиться успеха и позаботиться о них. — Ух ты. Должно быть, это здорово, — Шота хотел сказал больше, он произнес несколько предложений, пару раз удаляя и перезаписывая, но когда он закончил, то удалил большую часть текста, и это все, что вышло из переводчика, — Это, должно быть, хорошо. Было трудно увидеть выражение лица Шоты, поскольку только синий свет экранов их телефонов освещал лица, но в его речи была печаль, которую заметил Чонсоб. Он слабо улыбнулся, протянул руку и помахал пальцами в поисках телефона, и наконец нашел в себе смелость признать это: — Мне жаль, что твоя семья была такая ужасная. Меня всегда удивляло, что у хороших людей происходит такое в семьях, они не заботились о тебе должным образом. Ты очень сильный, Шота. Шота выдохнул через нос и сказал: — Моих родителей заботило только то, чтобы другие люди считали нас нормальными и успешными. Я не помню случая, чтобы я делал их счастливыми… Я был слишком странныим, слишком громким, слишком женственным и часто влюблялся в соседских мальчиков. У меня был нормальный старший брат, нормальная старшая сестра…так что, думаю, им было проще просто притвориться, что меня не существует. В основном я сам заботился о себе с самого раннего детства, — он позволил переводчику выплюнуть это, дав ему возможность еще немного поразмышлять, а затем добавил: — Я не тот человек, который любит оглядываться на болезненное прошлое. Куда ты хочешь двигаться дальше, Чонсоб? Я думаю, это лучший вопрос. И этот вопрос был важен, Чонсоб не мог отрицать этот факт. Он зажмурился и попытался подумать о том, что лучше всего вести себя рационально. Шота снова заговорил, пока Чонсоб собирался с мыслями, и переводчик добавил: — Я знаю, что ты не хочешь уходить, но если нет радио сигналов даже в Сеуле, то это значит, что здесь точно нет людей. — Я знаю, — быстро ответил Чонсоб, закрывая глаза, — Мне страшно, вот и все. Что, если мы уедем отсюда и обнаружим, что действительно остались одни? Шота подвинулся, перевернувшись на бок лицом к Чонсобу, пока он говорил. Кореец мог различить мерцание его глаз в темноте, — Какая разница, умрем ли мы там или здесь? — Потому что здесь…это мой дом. Наверное. Вот и все. Шота вздохнул, это была еще одна из тех редких вспышек разочарования, которые Чонсоб чувствовал от него. Это заставило его поморщиться, в желудке внезапно скрутило, как будто он был готов заболеть. Но в голосе Шоты все еще звучала мольба, когда он ответил: — У нас есть машина. Я знаю, как откачивать бензин. Мы можем взять с собой кучу канистр с бензином. А если мы застрянем…то ничего не изменится, иначе мы просто застрянем здесь. Я прошел через весь тот ад с Кейтой не для того, чтобы лечь и умереть где-нибудь. Шота пообещал ему, что позаботится о нем. Со стороны Чонсоба было почти неправильно сомневаться в нем, но он не мог убедить себя поверить всем сердцем. Шота был умен и хитер, знал чертовски много, но ответов на все вопросы у него еще не было. Возможно, это было наивно, но часть Чонсоба все еще держалась за образ того, как они вдвоем живут в доме его семьи весной, сажают свежие овощи в мягкую почву и молятся о дожде. — Ты идешь несмотря ни на что? Со мной или без меня? Шота несколько секунд молчал. Чонсоб услышал, как тот тяжело сглотнул; он чувствал, как решение обдумывается в мозгу Шоты. Ему и в голову не приходило, что японцу действительно придется об этом думать. — Я не думал, что ты откажешься, если я подтолкну тебя к этому, — сказал Шота в переводчик несколько мгновений спустя, — Я не хотел убеждать тебя, потому что ты мне нравишься и когда я говорил о заботе, то имел в виду именно это. Это было приятное чувство, и оно каким-то особенным образом поразило Чонсоба. Он не чувствовал себя так с…ну, с тех дней, которые, казалось, прошли много лет назад, когда Интак умолял Чонсоба дать ему домашнее задание по биологии, чтобы списать его в свободные минуты перед началом лекции. «Больше всего на свете я хочу, чтобы этот человек был счастлив, но, возможно, то, о чем он просит, не самое лучшее для нас обоих. Как долго я смогу продолжать двигаться вперёд, прежде чем начну его замедлять? Насколько я буду ему мешать?». — Я не знаю, Шота. Для этого ответа переводчик не понадобился: — О, понятно, — вот и все, а затем они замолчали, сохраняя безопасную дистанцию ​​между собой. Чонсоб чувствовал себя напряженным, как сжатая пружина, его дыхание становилось все более прерывистым, когда он подавлял желание заплакать. Он крепко закрыл глаза, желая, чтобы было что-то, о чем они могли бы поговорить. Что было бы что-то, что могло сделать их счастливее, но все счастье для Чонсоба осталось в прошлом. — Оставайся, по крайней мере, пока не станет тепло. Я не хочу спать один, правда не хочу, — Чонсоб едва успел обдумать эти слова, как Шота рванул вперед, чтобы сократить разрыв между их телами. Он всегда так крепко держал Чонсоба по ночам, обычно дрожал от холода, однако на этот раз он был стойким, утешая Чонсоба, гладя его по плечам. — Ждать? — вопросительно прошептал он по-корейски, — Весну? Я не хочу…— он изобразил дрожь и чиханье, смысл был ясен, — Я не хочу, чтобы ты заболел, — но Чонсоб даже не смог найти в себе силы засмеяться. Вместо этого он только кивнул, выплеснув стыд и прижавшись лицом к шее Шоты, беспокоясь, что он рассыпется, если кореец откроет рот и издаст звук. Тепло вокруг них медленно рассеивалось, но под одеялом их тела сплелись в одну массу. Чонсоб знал, что он проживет, по крайней мере, до следующего утра.