Не беспокой мёртвых

Тишина… Тишина… Дыхание… Щебет птиц… Свет проходящий через тонкие веки… Этим утром, первым глаза открыл носитель — светло-серых, как чёрный, на выгоревшей, старинной фотографии, почти белых — глаз. Я поднялся опираясь на локтях. Свет противно давил на глаза, заставляя их жечь, при попытках открыть. Голова слегка противно гудела. Я выгнул плечи назад; повернул голову, направо-налево; вытянул руки вверх, растягивая тело. Суставы приятно хрустели, как хрящи на зубах собаки. Интересную же я придумал ассоциацию… Я обнаружил, что мне было пронизывающе до костей — холодно. Ах да… Я спал получается всю ночь на полу… — Прикольно… — саркастически, самими губами пробубнил я. Всё же нормально открыв глаза, задумавшись, я осознал где находился, это — дом Polen. Как я с кровати свалился? Неужели он, во сне меня спихнул? Да не, ему б силы не хватило. Если задуматься, ему против нас никогда не хватало сил…

Возвращение в прошлое.

1816г.

Через 21 год, полного подела Речь Посполитой, на поле битвы появился его внук, также являющийся сыном немалоизвестного Герцовства Варшавского — Великое Княжество Познанское. или же ВиКоП. «Мы схватили это крылатое отродье. Он будет под нашей, железной рукой. Сына республики поймать не удалось, он укрылся в какой-то из ближних стран. Княжество утверждает что я до него не доберусь. » Я сидел в своем кабинете, печатал на машинке какой-то документ. Точно. Я писал завещание Австро-Венгрии, на тему находки. Долго же тебе удавалось скрываться, Княжество… Этот маленький чёрт нам, со своей групкой, пол отряда — для его поимки, стёр в пух и прах! И около трети, он сам. Ему хватало один раз махнуть, не птичьих размеров крылом, чтобы снести противника. Клыки белоснежные, острые как бритва, что львиные — терзали шеи кадетов. Металлическая хватка, отрывала с хрустом челюсть бойцу. Разъярённый, полный ненависти и мести — Шатан во плоти… Говорят у его сынка — Польши, такая же красивая шпага. Но это только говорят… Данная шпага это — душевное оружие. Такое есть у каждого из стран. Главное правило — не чувствовать страх. Страх всё ломает. Как глупое, беспощадное животное, которое нельзя обмануть… А этот мальчишка, слишком труслив для использования, подобного инструмента. Бедняга, пытается удержать его в руках, но оно рассыпается как песок. Какая жалость… У ВиКоПа было очень красивое лицо. Карие глаза, белые ресницы, белые волосы, а на гримасе, написано злое «я убью тебя, за твои грехи, адское отродье». Тело — рисовалось сильным силуэтом. Мускулы высеченные, как из гранита. Он как будто был предназначен, для любого рода пыток. Так много места для новых шрамов… Характер просто неповторимый. Такой вольный, никогда не хотел отдаваться, зная что получит наказание. А крылья. Ох… Таким, и самый прекрасный Ангел, позавидует. Хотелось их отрезать, повесить их в кабинете, как самый прекрасный трофей. А в процессе… Хаха… Слушая как рвутся мягкие ткани, прижечь их солью, чтобы не кровоточили. Не хочу чтобы моя игрушка умерла так быстро. Приятно будет слушать, хлюпанье и капанье крови; жёстко вдавливать бинт в отрубки, былых, величественных — крыльев; слушать как хрустят кости; вслушиваться в его крики, как симфонию граммофона, проигрывающего старинную пластину; наблюдать за стеклянными глазами, залитыми слезами, не показывающие эмоций, от переутомления; слушать его хриплый голос, уставший от крика. Боже. Эта комбинация безупречна… А сын… труслив, замкнут, слаб телом и духом. В общем, по всем параметрам девчонка. Так ещё и тело женское. Он был просто жалок. И это был сын, великого ВиКоПа? Внук сильного Герцовства Варшавского? Правнук непоколебимого Речи Посполитой? Наследник престола их рода?! Нет! Допустить его к какой-либо власти, было бы тратой времени и ресурсов. Как он нападёт на другую страну? Как даст отпор? Этого сопляка ждёте лишь поражение… Хаха! Я знаю что делать. Я научу его, нет, мы научим. Что значит чувствовать боль. Как переживать её. Как становиться сильнее. На нашем, с братом примере, он увидит, как нужно жестоко править. Он станет ключом к величию. Я уверен, рейхтеку он точно понравиться. Такой маленький, беззащитный, не ответит на удар. Он любит таких. Лишь боль может сделать сильнее…

Наше время.

Я помахал головой, отгоняя неприятные до зуда и дрожи, во всём теле воспоминания. Сделал глубокий вдох и выдох. Стало лучше, как верующему грешнику после молитвы. Приложил руки к переносице, потирая её указательными пальцами, морщась. Носа конечно у меня не было, но подобие переносицы, между глазами была. Тело будто очистилось и стало легче. Я себе почувствовала даже как-то глупо. На протяжении десятилетий тех времён я бы посчитал теперешнего себя глупым и мягкотелым. Сейчас я считаю себя мудрым. А стыдно почему? Не каждому человеку такое удаётся, но есть экземпляры, которые постигают науку этичности и в малом возрасте. А я… Долгими годами правления, видя десятки и тысячи людей — не смог к этому прийти. Я только умерев и возродившись смог увидеть то, что действительно для человека является достоинством. Только увидев чужую боль, тех кого желал видеть рядом, я понял какой вред им и не только нанёс. Ведь если задуматься, сколько боли я принёс только одному поляку… Мы нанесли. Теперь мы себя считаем эгоистами. Я принёс ему и их роду, вместе с моими предками, неисчислимые муки. А сейчас прошу его быть рядом… Что же он сейчас ощущает получается. Что мы самолюбно, сами же чуть не убили его, а потом пожалели как полудохлого щенка в канаве, без его разрешения по сути посадил на привязь, поддерживая жизнь. Не давая выбора… Как раньше… Мне нужно всё обдумать до конца. Иначе прошлое будет возвращаться снова и снова. Поэтому, вернёмся к нему сейчас… Сколько же лет у нас был младший поляк? Точно. Пятьдесят семь незабываемых лет, боли и принудительного служения. Мы сделали его прекрасным бойцом, нашего личного учения. Исторически Польши не существовало один невыносимый кровавый век и двадцать три года. С его отцом мы игрались не особо долго. Он у нас пробыл четыре года вот от начала оккупации, потом сбежал. Был расстрелян по случайности моими солдатами, вместе с буйной толпой поляков. Конкретно я, Германская империя, получивший эту информацию хранил её даже от своего брата, хоть у него и нету носа но он у него длинный… Сам откопал бумаги с докладом военных. Мы ссорились на протяжении недели. Это была действительно важная информация которую я должен был ему сообщить. Когда умер старший поляк, кто бы мог подумать, что сын не явится на его могилу, оплакать потерю. Не составляло особого труда поймать мальчишку. Я знал что он туда придёт, в этом и была его ошибка. Слишком явное место для появления. На мою радость я увидел изменения в парне. Он вырос и возмужал. Но всё равно девчонка… Он был очень похож на своего отца. Около месяца приходилось держать в подвале на цепи, без еды и воды. Лишь иногда для потехи, брат заходил в подвал, чтобы облить того ведром холодной воды. Временами приходилось задавать ему трёпку, в случаях непослушания или сквернословия — порку бичём. И опять девчачье нытьё… Я люблю мольбы, но его звучали отвратительно, режуще для ушей. В голове копошилось странное чувство, оно резало и заставляло вздрогнуть от холода изнутри. Когда он повзрослеет? Как можно быть таким жалким? У нас был отличный аргумент чтобы он не сбегал — буйные студенты поляки, которых садили на какой-то срок. Частенько попадали в наши подвалы. И знаете что? Я грозил ему избиением, смертью или отрыванием конечностей этих детей. Идеальный план, скажите? Но Польша ещё глупенький мальчик, поэтому в первый раз он меня не послушал. А всё закончилось изуродованным и расчленённым телом девченки. Это было весело. Бедняга рассудок потерял, когда Рейхтек волоча его за запястье, заставляя его еле касаться пальцами ног земли, завёл в подвал, полностью провонявшим запахом металла и сырой плоти. Больше он не смел ослушаться наших приказов…

1917г.

Это был ужасный год. Восстания немцев во главе третьего рейха. Моего сына. Поляки идут боем. Антанта побеждает в войне. Мои люди остались ни с чем. Везде безработица. А я… Мы… Буквально рассыпаемся… Неужели моё время пришло? Поляк давно на нас точил шпагу. Хе… Это так вдохновляет. Смотреть на свои творения. Сына — который меня ненавидит, коего слепого зла я стал автором источника. Поляк — которого я вёл по пути сильных, против его воли. Заставил читать в их глазах холод и чистую ярость. Я сделал тебя лучшей копией тебя, так почему ты не рад?! Почему за каждым разом, твои глаза теряли влагу водопадом, карая даже винных? Я учил тебя убивать не для нашей с Рейхугольником потехи, а чтобы ты привык к такому. Какими ты или рейх, будите правителями если не будите знать как преподать урок народу? Как они увидят что с вами играть не стоит, что в ваших длинных рукавах, найдется лишних несколько тузов? Как вы выживите на арене крови, лжи и смерти?! Я старался отобрать у вас чувства, чтобы потом вы не ранелись. Я это дела для вас… Вас! Как встать с колен когда умрет любимая? Когда тёплое пламя огня, любви и дружбы погаснет, лёгким дуновением измены близкого товарища. Как вы дадите отпор, когда рана на спине от кинжала закровоточит?!

***

Последнее время я кашлял кровью, над головой как тучей, висела постоянная усталость и лёгкая температура. На люди было почти невозможно выходить, я падал в обмороки. Координация тела испорчена, я постоянно падал, запинался, не вслушивался в сказанное другими людьми, для того чтобы ходить мне нужна была трость. В противном случае, как полу мёртвый боец, со стрелой в груди, должен был опираться о стену. У Рейхтека всё ещё хуже… Если я чувствовал усталость и слабость в теле, то у него на оборот, сил было слишком много. От него страдали даже наши люди, не считая беднягу Польшу… Иногда вечерами брат возвращался, чтобы высвободить накопившийся пар, который не смог полноценно высвободить на военных. Ах, как страдал наш мальчик. Могу только догадываться как Польша терпел каждый удар кулака или конца жёсткого ботинка, на своём крошечном теле. Он не щадил его… Мальчишка кашлял кровью. Тело покрыто, почти всем спектром цветов из синяков, ран и ссадин. Через час, два или когда очнётся поляк, если очнётся вообще, пару раз меньший засыпал и на неделю, иногда я делал это за него или медсестру. Приходил в комнату поляка, садился рядом, откладывал трость рядом, накладывал страдальцу бинт. Он говорил мне: — Империя, может лучше я о вас позабочусь… — перечил поляк. — Дай мне свою руку — я старался говорить как можно более строгим тоном. Мои руки тряслись. Не особо убедительно. Но он знает каким бываю и я в ярости. Меньший дрожащим движением протянул конечность. Глаза Рейхтека, думаю смогут больше рассказать об этом… Помню в очередной раз после вчерашнего вечера пыток, после которого я ему разбил голову, пришел к порогу дверей набожного. Я почти бесшумно зашёл в помещение. Моё присутствие не могло быть не замеченным поляком. Тот болезненно опираясь о стул пытался идти или встать, понятно если с пола. На его ногах было много полу заживших порезов и свежих ссадин, которые я ему вчера оставил и те предыдущие. На шеи фиолетово-красный след рук. Он весь аж продрог на мой вид. Исхудавшее тело стало интенсивнее дышать; от католика встало веять животным страхом, как от гниющего трупа; треснувшая губа задрожала. Я медленно прошёл к центру комнаты. Не стал подходить ближе. В комнате было тихо как в гробу, от стен лишь отбивалось отчётливое дыхание поляка. Мой голос прогремел в беззвучной комнате, как гром посреди бела дня. Он был серьезным но спокойным. Я старался держать себя в руках, при любых обстоятельствах. Смотря на него, можно было подумать, один раз крикни или притронься — взорвется, рассыпается как фарфор уже на полу или побледнеет и упадет в обморок. Да, мы должны были сделать из него хорошего бойца, мы его сделали. Он был лучше, почти любого нашего солдата. Но мы остались единственными существами в его окружении, которые были сильнее его. С другими он был силён, но рядом с нами — слаб и жалок. Даже стыдно как-то становится. — Сядь на кровать — мальчишка хромая, постарался как можно быстрее выполнить приказ. Доковыляв до кровати, не в силах идти дальше, просто свалился на неё. Опираясь о её край, с кряхчением и тряской в суставах, он смог сесть. Я подошёл к комоду возле кровати, вытащил от туда перекись, вату и бинт. Это стало привычным содержанием шуфляд. Также в комоде было зеркало с гребешком. Иногда я мог заставать его за расчёсыванием своих волос, младший всматривался в небольшое открывающиеся зеркальце. Прям как девчонка… Польша сразу успокоился, увидев в моих руках эти предметы. Я сел рядом, сказав показать где находятся раны. Он снял с себя рубашку. Мой взгляд зразу проехался лезвием по бледной коже и костлявому, будто выскребленному силуэту. Как из дерева, рубленными формами. Он сжался, то ли от взгляда, то ли от холода. В нашей усадьбе было достаточно-таки холодно. Я схватил его за руку на которой была рана. От резкого и неприятного действия с моей стороны, он тихо пискнул, искривляя лицо в гримасе боли, брови стали домиком а глаза слегка остекленели. Я слегка разжал руку, поднося к коже пропитавшуюся вату перекисью. Тот слегка шикнул, почувствовав как в его рану впитывается медицинская жидкость. Когда всё тело набожного было надёжно перебинтовано, я убрал все медикаменты обратно в тумбу. Я сел обратно рядом, справа от поляка. Мы сидели в тишине около минут трёх. Представляю насколько вечным это время казалось Польше. Услышав шелестение ткани с моей стороны, зелёные глаза направились в мою сторону, ожидая действий. Я слегка наклонился над ним. Моя правая рука схватила его под коленями, левая придерживала за бедра. Он испугался вскрикнув. Польша поспешил заткнуть себя руками. Я приподнял его, садя на свои колени. Я старался его прижимать к себе как можно нежнее. Я не знаю что это за чувство клубилось внутри меня. Вызывало жуткую боль. Хотелось прижать к себе как можно сильнее этот комочек боли. Я не хотел над ним больше так изнуряться, но ярость сама приходила. В тишине прозвучала тихая фраза. — Извини…

1918г.

Вильгельма свергли. Немецкий народ в растерянности и нищите… Рейх?.. последние время мы ничего о нём не слышали. Он будто исчез. Я боюсь представить что он может готовить… Польша — последние время мы его не трогали. Мы все — должны были бежать. Бежать куда глаза глядят. Мы спрятались в Мюнхене, там на удивление всё было более менее спокойно. Брат — просто отвратительно. Он лежит только в кровати. Иногда даже сигналов жизни не подаёт. Я истощён и обессилен. Чувствую себя мешком с костями. Вот какого было яблочнику в подвале. Эх… — здравствуй, брат — тихо, почти прошептав, заходя в серую комнату от пасмурной погоды, оглядывая родственника взглядом. Он мне не ответил словом, лишь бросил уставший взгляд, с тёмными синяками под глазами. Удивительно что я смог застать его не спящим, в столь тяжёлом состоянии. — знаешь я подумал… Может закончим всё это? Я… Эх… — коротко отрезал я, думая как объяснить свою идею. Рука простым движением направилась в правую сторону бедра, у ремня, к небольшому кожаному чехлу с узорами, к холодному металлу. Я достал самый обычный револьвер. Этого вполне хватит на… Вы сами знаете. Если я правильно отличил эмоции на его сером лице, я смог увидеть нисколько удивление, сколько соглашения с моей позицией. Его лицо растянулось в лёгкой, тёплой улыбке. Я понял, он готов… Не слишком много хватило времени, чтобы наставить на своего брата пистолет. Пистолет… На брата… Хаха! Абсурд какой-то, не правда ли? но сейчас это лучшее что я мог ему дать…