На пути к исцелению

Геката упирается лопатками в холодную стену, когда Риндо загоняет её в ловушку. Ей удаётся спрятать дрожь за показательным вращением окровавленного кулака, но внутри у неё всё мерзко скребётся и сжимается от едкого напряжения. В его глазах пылает обжигающая злость; она горит настолько ярко, что Геката… пугается. Вены на его шее вздуты, в зрачках вяжется привычное желание сделать больно, вбить в тупую голову немного смысла (или хотя бы то, что его приказы просьбы по умолчанию должны исполняться). Геката вжимается в потрескавшуюся штукатурку позади себя, прячет страх за маской тупого упрямства, когда горделиво приподнимает подбородок выше, выражая протест. И плевать, что он настолько огромный перед ней, что закрывает свет от висящей над потолком тусклой лампочки. Плевать, что в этом углу её маленькой коморки слишком тесно, а Риндо занимает почти всё свободное пространство. Плевать, потому что мужчинам ни за что её не запугать — даже тем, кого сама сука-Судьба подсунула, не спрашивая. Риндо видит напряжение в её плечах, видит, как она сжимает челюсть до едва слышного скрипа зубов, пытаясь казаться смелой. Видит, как кровит её бровь и растекается фиолетовым синяк на щеке. Риндо не хочет, чтобы она боялась его, не сейчас, не тогда, когда между ними всё настолько хлипко, но жгучая злость отрубает все провода, отвечающие за здравомыслие. У него кончики пальцев от напряжения дрожат настолько, что он сжимает ладонь в кулак, а сам кулак — вжимает в стену чуть выше её головы. Геката бледнеет — контуры синяка прорисовываются отчётливее. Как и его желание сорваться. — Зачем ты снова пришла сюда?.. Зачем, Геката? Мы же это обсуждали, — на грани необъятной усталости хрипит Риндо, другой рукой мягко очерчивая её скулу. Подушечки пальцев шершавые, грубые, но касается её он нежно, почти невесомо. Оглаживает кожу, старается компенсировать резкость слов аккуратными прикосновениями. И внутри него всё неожиданно обрывается, сжимается, лопается, когда она вздрагивает. Она, что, правда его боится? Боится его прикосновений? Его присутствия? Его? Его — своего соулмейта. Своё спасение. Только Риндо начинает казаться, что всё мало-помалу налаживается, что предложения, которыми они обмениваются, удлиняются, как и время, что они проводят вместе, как обязательно что-нибудь идёт наперекосяк. Геката снова брыкается, отталкивает его, увеличивает расстояние, когда что-то идёт не по её. Риндо чувствует себя отцом, у которого дочь на извилистом пути ядерного переходного возраста. И сделать он с этим абсолютно ничего не может, потому что все способы усмирить протекают через силу, но применять силу к ней Хайтани никогда не станет. Никогда — понятие слишком категоричное, а категоричности в их взаимоотношениях никогда не было, и Риндо почему-то уверен, никогда не будет. Геката — как дикое животное, которое не приручить. Как стихийное бедствие, которое простому человеку не одолеть. Он сам такой же. Он понимает и уважает силу, оплетающую её несгибаемый позвоночник. Её воля такая же — несгибаемая. А если и сгибаемая, то гнёт её лишь сама Геката, ни кто-либо ещё. Она — хозяйка своей жизни, Риндо уважает и это тоже. Только от этого не легче, потому что время идёт. Они двигаются миллиметровыми шагами. На её теле проявляются полосы. Чем чаще она отталкивает его, тем болезненнее расслаивается кожа. После восемнадцати процесс ускоряется. Времени не остаётся вовсе — её тело кровоточит, как кровоточит и душа, пока она пытается вывернуть себя наизнанку, чтобы перестать чувствовать потребность в Риндо Хайтани. Ей никто не нужен. Она вбивала это с того самого времени, когда начала замечать, как отец смотрит на мать. Как едки их слова о любви. Как остры ласковые прикосновения. Как щёки матери не румянились, а белели. Как глаза отца искрились одержимостью. Как он довёл свою жену до смерти. Геката видела такую любовь. А потом отпечаток наложила и школа. В их школе любви не существовало по умолчанию — только попытки доказать сверстникам, что ты уже взрослый. Вот она, Азуми, ведомая девочка из детдома, — взрослая, с сигаретой в зубах или членом в горле в кабинке клуба, куда её впустили друзья постарше. Вот она, Минами, ребёнок из неблагополучной семьи, никому не нужный ребёнок, у которого нет денег даже на новую одежду, — взрослая, забеременела в семнадцать, а теперь не знает, как сказать пьяницам-родителям о том, что потеряла девственность на заднем сидении первого встречного и с первого, мать его, раза понесла. А ребёнок никому из них не нужен. Но она же взрослая, должна нести ответственность за свои действия и принимать последствия. Или… вот он, Акио, парень, которому пророчили какое-никакое, но будущее в пределах городского баскетбола — взрослый, с синяками на руках и бесконечно широкими зрачками, потому что баловаться наркотиками — круто, продавать их — авторитетно. Куда не посмотри, а все кому-то что-то пытаются доказать. Потому что недолюбленные, потому что не хватает внимания, потому что никому не нужны, кроме самих себя, а от самих себя остаётся одна оболочка, ведь их не учат нормальной, правильной, спокойной жизни — их учат выживать. Старшеклассники в её школе не славились прилежностью или адекватностью — в бездушных стенах собирали отбросов с улиц, детдомовских и детей, у родителей которых просто не было денег. Геката успела много увидеть за свою непродолжительную жизнь. Слишком много, но не любовь, о которой твердит каждый второй. Поэтому сейчас она не понимает. Не понимает, что чувствует и что должна. Все эти бабочки в животе, которые изрезают острыми осколками болезнь, всё равно настырно воскресают, стоит Риндо прикоснуться к ней. Он часто её касается. Не по́шло и не с намёками на продолжение. Не так, как касаются девушек в клубе, нет. Риндо прикасается к ней нежно, невесомо, соблюдает какую-то невидимую границу, за которой она по сей день не может уследить. Этих прикосновений порой не хватает ей, но хватает её телу, которое латается, чувствуя под кончиками чужих пальцев искренность. Противоречия пожирают её. Она отталкивает Риндо, потому что всё ещё боится вверять свою жизнь в чужие руки, потому что отчасти боится принять это и столкнуться с последствиями. Она столько лет жила с мыслью о том, что умрёт, что в самом деле никогда не задумывалась о будущем. Геката даже не знает, кем бы хотела стать, хотела ли бы она детей или домашних животных, куда бы хотела съездить… Она не планировала выживать. Но всё чаще эта мысль проскальзывает в голову, когда Риндо аккуратно касается губами костяшек пальцев — что будет? Что будет, если она перешагнёт порог двадцатилетия и не умрёт? Геката будет свободна от смерти, но будет ли она свободна по настоящему, обязанная жизнью Риндо? Отпустит ли он её, как обещал? Чем ближе двадцать, тем чаще она подрывается среди ночи от ночных кошмаров. Тем чаще смерть оплетает её спину холодом и скользит гнилым языком по её шрамам. Тем чаще она зовёт Риндо в бреду. И, какова ирония, он всегда оказывается рядом. Всегда. Как ангел-хранитель, бережно оберегающий хрупкое божье дитя. Она проигрывает. Проигрывает сама себе, когда чувствует, как быстро бьётся её сердце рядом с Риндо. Как ласково мурчат внутренности, вновь спаянные лаской своего спасителя. Она обещала ему не участвовать больше в боях, но вот она снова здесь, с разбитым лицом, впервые проигравшая. Стоит, прижатая его взглядом к стене, а слова никак не рвутся из глотки. Она пришла сюда, чтобы разобраться в себе, ощутить вкус чужого поражения, но… проиграла сама. Проиграла самой себе, когда… приняла саму себя. Перестала разгонять приятные мурашки мерзкими тараканами, перестала игнорировать тепло в грудной клетке, перестала, потому что слишком долго занималась самообманом. Потому что время кончается, а Риндо вдруг смотрит на неё почти разочарованно, и это что-то внутри неё переворачивает. Что-то хрупкое, отчаянное… Детское желание чистой, искренней любви. Которое она наконец впустила в себя. — Мне это нужно было. Я больше не приду сюда. Она отходит. Риндо отпускает. Не держит её у стены, не пугает больше взглядом — лишь искоса наблюдает, как она подходит к маленькому столику и собирает свои немногочисленные вещи. Риндо чувствует — она здесь действительно в последний раз. И у него от этого осознания мёрзлый холодок по спине ползёт склизкой змеёй. Что, если она прощается с местом, которое стало ей родным? Что, если она всё равно предпочла смерть ему, несмотря на все его попытки? Риндо выдыхает, отгоняет мысли. Подходит ближе, встаёт у неё за спиной. Смотрит на неё в отражение зеркала, на её нахмуренные брови и задумчивое выражение лица. — Геката, что у тебя на уме? — тихо спрашивает, утыкаясь носом в плечо. Она больше не дёргается. Не отстраняется, не пытается с криками увеличить дистанцию или послать его в задницу (а Хайтани там был уже столько раз, что и не сосчитать). Геката лишь останавливает сборы и протяжно вдыхает, будто воздух может помочь разобрать свои мысли по полочкам. В голове сумбур, неразбериха, какое-то болезненное помутнение рассудка. Геката сама не знает, что у неё на уме. Потеряла поводок, крепящийся к ошейнику её жизни. Сомнения разрушают её решимость. — Я боюсь. Умирать боюсь. Но и жить боюсь тоже. Вот так просто. Нет дрожащего тона, с которым обычно вверяют секреты в чужие руки. Она говорит, потому что чувствует к нему доверие. Потому что знает, что он не осудит. Геката впервые решается говорить на чистоту, зрело вести диалог, потому что время не резиновое, а ей становится стыдно за своё перед ним поведение и неопределённость, висящую над ними всё время их общения. Сколько раз она обижала Риндо? Сколько раз злила его, насмехалась, уходила, давая эфемерную надежду? Вот только Риндо ждал. Он всё ещё здесь, он был и, Геката уверена, будет. Только заслужила ли она его? — Почему? — Я никогда не планировала будущее. Я даже школу не закончила. Я не знаю, кем хочу быть, где брать деньги на учёбу, где работать, если у меня даже образования нет. И я не знаю, какие у тебя на меня планы тоже… — Ты ведь знаешь, кто я. Все твои сомнения и вопросы со временем решатся, нужно только дать себе время. Адаптироваться. Ты привыкла к мысли, что умрёшь, поэтому я понимаю твой страх выжить. Но жизнь стоит риска. — А ты? Что будет между нами? — Я уже говорил тебе. Если захочешь уйти — уйдёшь. Я дам тебе денег или устрою на нормальную работу. Или в универ, если захочешь. — Я не об этом. Если я… если я решу остаться, что будет? — Ничего из того, что ты не захочешь. Замуж звать не буду из соображений твоей безопасности, насильно класть в койку — тоже. Будем двигаться в твоём темпе. Если хочешь. Если хочешь. Он однажды свозил её в путешествие. Геката тогда впервые выехала за пределы Токио. А Риндо впервые увидел счастливый блеск в её глазах и улыбку. Искреннюю. Родители никогда не возили её в путешествия. Отец вкладывал большую часть денег в дом, заставляя жену обустраивать их семейное гнездо. На единственную просьбу Гекаты свозить её в сезонный парк развлечений отец отмахнулся. Риндо свозил её и в парк развлечений, и на море, которое она видела только на картинках, и в уютные кафе, где подавали самые вкусные молочные коктейли, которые она любила. Риндо открыл ей другую сторону жизни. Эту сторону она боялась, потому что привыкнуть к хорошему слишком легко, а вот вернуться в реальность — уже сложнее.       

—

       — Ты делаешь ему больно, — Ран устало облокачивается на спинку стула и тянется пальцами к вискам. Там звонкие и дотошные колокола бьются друг об друга уже вторую неделю. Ситуация в «Бонтен» обострена: мало того, что Санзу куда-то съебался, даже Майки не предупредив, так ещё и Риндо с поразительной частотой для человека, умеющего держать себя в руках, выходит из-под контроля. Это стоит организации денег и информации. Ран знает брата, оттого знает и причину, по которой он ходит с кругами под глазами и раздутым комком бесконечного раздражения. — Я не… слушайте, серьёзно, я много раз просила его не возиться со мной, — на это Хайтани показательно закатывает глаза. Она в своём доме как вор — крадучись и постоянно оглядываясь, с хрустящим напряжением в непослушных пальцах заваривает кофе, медленно и неслышно подходит к столу и ставит горячую чашку перед Раном, а затем дёргано отходит на приличное расстояние. В каждом её движении чувствуется недоверие. И страх. Он слишком глубоко спрятан, под толщей напускного безразличия, но Хайтани хорошо умеет вытаскивать на поверхность скрытое и давить так, чтобы ничего не оставалось. Работа профессионала, в конце концов. Ран к кофе не прикасается. Он внимательно смотрит на Гекату, скользит по ней хирургически распарывающим взглядом, отчего ей становится заметно не по себе. В его зрачках отблеском отражается пережитая боль, которую он прячет под слоями надменного спокойствия. Они в чём-то даже похожи, если посмотреть. Как Ран чувствует её неуверенность, так и Геката интуитивно чувствует швы на его душе, которые ещё воспалены после потери. Она не дура — понимает, что пришёл он её уму разуму учить, и впервые ей не хочется спорить. Она знает их историю. Риндо рассказывал, когда пытался в очередной раз убедить принять связь и дать ей распуститься не сорняками, а красавицами-лилиями. Гекате искренне жаль обоих, и Риндо ей тоже жаль. Она поняла тогда, после того разговора, почему Риндо так цепляется за неё, поняла, что он не отступит, и не потому что упрям, как осёл, а потому что действительно хочет спасти её. Не потому что хочет ею обладать, а потому что хочет дать ей жизнь, которую заслуживает каждый человек по праву рождения. Ходячий пример перед глазами лишь усиливал его желание подобраться к Гекате поближе, но не чтобы ударить в спину или использовать её слабости, а чтобы позволить ей опереться на себя. Она подушечками пальцев трёт сбитые костяшки на другой руке, смотрит в пол, кусает губы. Нервничает. — Ты правда настолько глупа, что не понимаешь, какой шанс тебе выпал? Хайтани Ран потерял своего соулмейта. Хайтани Ран впервые не успел. Им не повезло. Зато повезло ей. Все говорят, что она везучая, а Геката чувствует лишь тяжесть чужих ожиданий, которые она не собиралась оправдывать. Это её жизнь. Она распоряжается ею так, как считает необходимым. Так и было, но сейчас Геката чувствует горечь на языке, потому что и представить не может, какого ему сейчас — сидеть в её кухне, смотреть на неё и понимать, что его второй половинке не хватило жалких несколько часов, когда как она разбрасывается годами и пускает жизнь на самотёк. Ей стыдно. Стыдно и страшно, что судьба столь несправедлива к людям, действительно заслуживающим шанса жить. Морана хотела жить. Она отчаянно мечтала жить, и Ран, с запозданием, но дал ей жизнь. Риндо тоже предлагает ей жизнь, но Геката не может не думать о том, что будет после. Если она согласится…? Он преступник. Он может умереть в любую минуту. Может попасть в тюрьму. А если она в него… влюбится? Геката не хочет спорить о том, что лучше сдохнуть, чем прогнуться под навязанную связь. Потому что понимает — не лучше. Давно уже не. Знакомство с Риндо пустило по венам плод ядовитых сомнений, царапающих изнанку кожи непрекращаемым зудом. Ей не хочется тешить себя надеждами, что Риндо не будет избивать её за косяки, потому что в его крови течет насилие, но с каждым прожитым вместе днём Геката сомневается в себе и своём выборе всё больше. А в Риндо — всё меньше. — Он тебе не нравится? — тихий вопрос Хайтани на секунду выбивает её из колеи. — Нравится. Ран удивлённо поднимает брови. Откровения от неё он не ожидал. — Тогда в чём проблема? — Я боюсь. — Чего? — Его. — Риндо? Он делал тебе больно? Принуждал к чему-то? — Нет. — Тогда почему? — Я не уверена, что смогу жить с ним. Он ведь преступник. И вы. Всё его окружение. Разве меня это в определённый момент не коснётся? Я могу стать… — как это у вас называется? — слабым местом. Подумайте… только я освобожусь от одной смерти, как надо мной будет куполом висеть другая. Я не знаю, готова ли к этому. — Риндо не даст тебя в обиду. Я не дам. У тебя будет защита. Ты будешь под крылом «Бонтен», как и другие жёны верхушек, — он говорит спокойно, тихо, вкрадчиво. Его голос расплывается уверенностью по стенам маленькой кухни. Колени Гекаты подгибаются. — Риндо сказал, что не женится на мне. — А ты бы хотела? — Не знаю. Нет, наверное. Штамп в паспорте — обязанность. А Риндо обещал отпустить меня, если я захочу уйти. Ран покрутил кружку пальцами, поджал губы. Его усталый вид вызывал в Гекате иррациональное желание согласиться, сказать что угодно, чтобы он хотя бы немного почувствовал себя лучше. Настолько чужая боль делает её чувствительной. Маски сдираются слой за слоем, обнажая хрупкое нутро. Геката аккуратно подходит ближе. — Я знаю, вам не нужна моя жалость, но мне всё равно жаль, что так случилось, — слова застревают в горле, но она упрямо продолжает. — Знаете, я долго жила с мыслью, что моя смерть никому не навредит, потому что у меня по-настоящему не было семьи, но теперь… Я вижу, что моя смерть навредит Риндо. Мне не хочется делать ему больно. Больше нет.       

—

       Два месяца. Ей двадцать через два месяца. Риндо нервничает всё больше, когда замечает, что Геката чаще надевает закрытую одежду. На улице холодает, быть может, причина именно в этом, но Хайтани отчего-то чувствует подвох. Впрочем, Геката теплела вопреки погоде. Риндо, чтобы не портить устоявшуюся спокойную атмосферу между ними, больше не настаивает на разговорах о личном. Он вообще больше ни на чём не настаивает, позволяя ей самой решать под конец их нелёгкого пути. Риндо не всемогущий, он не может спасти того, кто не хочет быть спасённым, и если Геката не хочет — он постарается свыкнуться с этой мыслью. Пока ещё есть время. Но время утекает слишком быстро, обнажая суровую правду — если за четыре года он не смог заставить искорки чувств внутри неё воспылать, что он может сделать за оставшиеся два месяца? Риндо везёт её в свой дом. Впервые за всё знакомство. Впервые, когда она в адекватном состоянии, если быть точным. Он чувствует себя зелёным мальчишкой, что ведёт свою девушку знакомиться с матерью. Это ведь его дом, его крепость, кого попало он за порог не пускает. Но Геката не кто попало, поэтому с его стороны ни одного возражения. Лишь какая-то необъяснимая надежда. Может, ей интересно, как он живёт? Может, она хочет узнать его получше? Тишину разбавляет тихое урчание двигателя. Геката смотрит в окно, подперев подбородок рукой. Между ними витает атмосфера спокойной повседневности; необычное, надо сказать, ощущение, но очень приятное. Риндо не стесняется смотреть на неё на светофорах, наблюдать за ровным движением её грудкой клетки и задумчивым выражением лица. Его руки крепче сжимают руль. Она слишком спокойна для той, кто балансирует на пороге смерти. А он слишком балансирует между желанием заставить её остаться и отпустить. Риндо не хочет быть эгоистом с ней, но не уверен, что найдёт в себе силы смотреть, как она умирает. — Геката. Нам нужно поговорить. — Мы поговорим. У тебя дома… поговорим. Она даже не оборачивается. Понимает по треску голосовых связок, о чём именно он хочет говорить… Но она не готова, пока нет. Геката любуется пожелтевшими листьями, проходящими мимо людьми, а затем и вовсе открывает окно и высовывается туда, подставляя лицо похолодевшему воздуху. Риндо сбавляет скорость. Её волосы треплются под порывами ветра, пушком щекочут ворс тёплого свитера, пока она прикрывает глаза и глубоко дышит. Она кажется слишком умиротворённой. Это пугает Риндо больше всего.        Скрип двери кажется обоим оглушительным. Они стоят в коридоре перед дверью, которая под напором ладони Риндо приветливо открывается. Он медленно проходит вглубь коридора и протяжно выдыхает, ослабляя галстук. День был долгим, а рабочие проблемы лишили последних нервных клеток. Ему хочется простого человеческого — отдохнуть, избавиться от напряжения, что уже как несколько лет плотно вплелось в линию плеч, проскользнуло внутрь и втиснулось меж позвонков. Позади шагов он не слышит. Геката стоит у порога, не решаясь войти. Смотрит себе под ноги, кусает губы. Нервничает. — Я не заставляю, — устало бросает Риндо. — Могу отвезти тебя домой, если… Геката быстро перебивает его, сделав шаг вперёд. Всю неуверенность будто ластиком стёрли. Она кажется излишне воинственной, будто война на этапе завершения, а она только что провела конструктивные переговоры и теперь пожинает плоды своих решений. Геката не трусиха, чтобы давать заднюю на финише. Она уже здесь. Уже у него дома. И закрывает за собой дверь сама. Разувается, аккуратно ставит обувь на полку, вешает сумку и переминается с ноги на ногу после, ожидая Риндо, снимавшего с себя пальто. Он ведёт её за собой в тишине. И она идёт; ступает по его полу как по минному полю — аккуратно и тихо, будто воришка, пробравшаяся в дом к соседскому богачу. Находиться у него дома… Ей кажется это интимнее, чем секс. Узнать его с изнанки, узнать, как он живет, из какой кружки пьёт кофе по утрам, на какой кровати спит, сколько рубашек в его шкафу. Какого цвета стены, есть ли разделочные доски. Книги? Или сейф? Ванна или душ? Какой вид с окон, шторами он пользуется или предпочитает практичные жалюзи? Мелочи, но из мелочей собирается образ человека. Недостающие кусочки находятся именно здесь. Она почти собрала картину. Геката осматривается. Его квартира приятно-светлого оттенка. Уютного. Не то, что она на самом деле ожидала. Конечно, ей хватило ума не надумать, что у него будет отдельная комната под пыточную или ковёр с трофейными каплями крови, но то, что его квартира, по крайней мере, должна быть мрачной, похожей на квартиру убийцы и преступника, — казалось странно очевидным. Только вот единственное, что почувствовала Геката, неспешно проходясь по узким коридорам — спокойствие. Защищённость. Трепет. Уединение. В стенах его дома она почувствовала себя… дома. — У тебя… уютно, — она останавливается напротив картины. — Красиво. Кто её нарисовал? На ней человек с собакой. Позади дом и огромные колосья пшеницы. Шляпа на мужчине красивого фиолетового цвета. На небе прорисованы лучи солнца. Язык собаки свисает набок. На протоптанной дорожке сбоку — бегающие дети, рядом с ними женщина. Все улыбаются. От картины веет счастьем. Покоем. Семейной идиллией. — Не знаю. Я купил её у уличного торговца. Она показалась мне… семейной, — Геката хмыкает и тянет губы в улыбке. Риндо смеряет её непонимающим взглядом. — Чему ты улыбаешься? — Я подумала о том же. Она осматривает его дом с дотошностью клининга. Это кажется милым, пока Геката не останавливается посередине его спальни, тяжело вздохнув. Риндо моментально напрягается, вдруг улавливая в атмосфере отголоски неестественной тяжести. — Ты хотел поговорить. — Хотел. — О будущем? — Ты не можешь держать меня в неведении до самого конца. — Ты прав. Не могу. Это нечестно по отношению к тебе. Геката делает к нему шаг. Ещё один, ещё, пока не подходит. Сама, близко. Она задирает голову, чтобы посмотреть на него. В её глазах Риндо улавливает нотки непонятной уязвимости, за которые он не успевает зацепиться, потому что она берёт его руку в свою. От неожиданности он громко вдыхает. Лёгкие будто сплющивает. Она не осознаёт, какое влияние над ним имеет. Или осознаёт и нагло этим пользуется; Риндо бы даже не удивился. Геката аккуратно, не торопясь, оглаживает подушечками его костяшки, а затем… внезапно просовывает его руку себе под кофту. Риндо заметно теряется. Не может уследить за собственной реакцией, когда на фоне тёплой кожи её живота в его животе оно тоже собирается; обжигающее, будто пробуждающийся вулкан, выбрасывающий на поверхность сгустки искр и удушающие облака желания. Зрачки расширяются, почти закрывают потемневшие радужки. Она смотрит на него с ожиданием, и Риндо не понимает, чего она хочет. Он на пробу расслабляет ладонь и полностью укладывает её на живот. И лишь потом… потом до него доходит. Спустя несколько тягучих минут осознание бьётся внутри него, разгоняет кровь по телу, утяжеляет мысли. Думать не хочется — только чувствовать. Риндо хмурит брови, по лицу сквозит озарением. Геката не успевает среагировать, когда он оказывается перед ней на коленях и задирает свитер, чтобы прижаться к животу… щекой. Руки оплетают спину, сковывают в клетке его тела, но Геката не сопротивляется. Внутри неё всё приятно дрожит и рассыпается, когда он касается сухими губами затянувшихся трещин. На месте кровоточащих ран — глубокие шрамы. Шрамы. — Я не знаю, что будет после. Не знаю, правда. Но сейчас я просто… не могу игнорировать то, что чувствую, — Геката вплетает пальцы в его волосы, аккуратно массирует затылок. Ей тепло. Приятно. В эту секунду в голове никаких сомнений и противоречий, будто столько времени они шли именно к этому моменту. — И что ты чувствуешь? — Я чувствую, что тебе можно верить. Ты доказал это… Столько усилий приложил. Будто заняться было нечем, — она смешно фыркает, почти по-кошачьи. Риндо чувствует, как солнечное сплетение пожирает огонь бесконтрольного облегчения. Она приняла его. Она почти перешагнула порог в его сторону, оставляя смерть позади. — Но не обольщайся. Это не значит, что я тебя люблю и всё такое. Она смущённо закатывает глаза. Риндо сжимает руки крепче.       

—

       Он ставит на стол чашку с чаем. Её любимый — с нотками яблок и корицы. Садится рядом на диване. Она сидит расслаблено, с запрокинутой на грядушку головой. В его квартире пахнет свободой. Совсем не так, как пахло в её собственной. Ей здесь будто бы легче, и возвращаться домой не хочется вовсе. Геката прокручивает в голове недавние события. Воспоминания о Риндо на коленях перед ней заставляют её щёки покрываться неравномерным румянцем, но она больше не старается скрыть его. На улице уже потемнело. На фоне мелькают тихие отрывки разговоров из телевизора. Атмосфера спокойствия тёплым одеялом кутает её размякшее тело. — Не засыпай. Я отвезу тебя домой, — Риндо аккуратно щиплет её за плечо. Он не хочет просить остаться, не хочет торопиться, но Геката снова выбивает почву из-под ног, когда отрицательно машет головой. — Я не могу остаться? — Можешь. Я думал не спешить. — Ты будешь спать на диване. — Чего? Мы ведь уже спали в одной кровати. — Да. И я была не в себе. Риндо фыркает. Его тело расслабляется, когда он откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Геката смотрит на него, чуть скосив голову. Красивый. Но красота его внутри. Она настолько тёплая, что Геката тянет к его лицу ладонь. Мягко оглаживает висок, скулу, подбородок. — Мне хочется… хочется дать тебе что-то, что будет соразмерно с тем, что ты для меня сделал. Но мне нечего тебе предложить, Риндо. — Мне ничего не нужно. — Я знаю, — Геката мягко улыбается. — Спасибо. За всё, спасибо. Я никогда тебя не благодарила. Я была… немного упёртой. — Немного? — Риндо звучно хмыкает и обхватывает ладонью её пальцы. Подносит к губам, целует. Риндо тактильный. Очень. Геката неосознанно научилась распознавать его настроение по прикосновениям. Он слишком часто трогал её, что в конце концов она смирилась с этим, что важнее — приняла. Позволила себя касаться. Позволила стать своим спасителем. — Не драматизируй. — Тебе скоро двадцать, — неаккуратно меняет тему Риндо. — Где хочешь отпраздновать день рождения? — Здесь. Хайтани открывает глаза. Смотрит в её; она склонилась над ним, рассматривая его, как зверушку в зоопарке. С таким блестящим интересом, будто никогда не видела. — Здесь? — Да. Здесь. Если ты не против, конечно. — Не против. Почему здесь? — Знаешь, я верю, стены квартиры отражают то, что внутри у хозяина. Мои стены меня душат уже давно. А у тебя… дышится легче, свободнее. У тебя правда уютная квартира. Я чувствую себя здесь… комфортно. — Хотела бы здесь жить? — Не знаю. Может быть. Однажды. Риндо облизывает пересохшие губы. Тянет руку и вплетает пальцы в её волосы. Направляет голову ниже, но не давит — если почувствует, что ей станет дискомфортно, сразу отпустит. Но Геката не дёргается. Не отводит взгляд. Смотрит мягко. — Хочу поцеловать тебя, — его голос срывается. — Тогда целуй. — Ты уверена? Не пожалеешь потом? — Я не против поцелуев. Только не дави на меня, Риндо. Никогда. — Не буду. Ты же знаешь. Геката наклоняется сама. Риндо не перехватывает инициативу. Позволяет ей исследовать новую для себя территорию в удобном для себя темпе. Она касается его губами аккуратно, почти невинно, оплетая ладонью шею для удобства. Риндо сомневается, что с ней вообще можно по-другому — вопреки первому впечатлению, она очень… нежная. Заботливая и ласковая. Когда доверяет. Риндо убедился на контрастах. Его рука очерчивает её спину, скользит пальцами по позвоночнику. Она расслабляется, утыкается носом в его шею. Вдыхает его запах. Так пахнет жизнь. Так пахнет свобода. — Ты правда отпустишь меня? — Правда. Ты вольна делать то, что хочешь. — Спасибо. Диван удобный, но маловат для тебя, разве нет? — Немного. Гекате кажется, что она готова… ко всему, но, снова оказавшись с Риндо в одной постели, её прошибает током. Он не возбуждающий, нет, он ядовитый, отравляющий. Геката сама себе никогда не признаётся, что у неё проблемы в этом ключе, но маленький червячок страха перед взрослыми мужчинами всё равно никуда не уползает. Со временем он становится только больше. Ей давно нужно было его раздавить, но Геката не может найти в себе сил. А вдруг она снова ошибается? Вдруг доверять ему было её очередной оплошностью? Нет… нет, нет. Нет. Он давно доказал, что заслуживает её доверия. Геката поджимает губы и пододвигается ближе. Риндо чувствует её сомнения кожей, они сгустком напряжения окутывают её мышцы, напрягают тело. Он аккуратно укладывает её голову на свою грудь и ласково гладит по волосам. Будто ребёнка убаюкивает. — Не торопись. Некуда спешить. — Может и так, но ты… — Со мной всё в порядке. Было и будет. — Я чувствую себя виноватой. Ты так много для меня сделал, а я… — Ты сделала самое важное. Приняла решение. Позволила себе жить. Я рад, что ты здесь. — Что теперь будет? — А чего ты хочешь? — Наверное, мне нужно доучиться… Не знаю… Я не знаю, с чего начать. Риндо оплетает её руками, прижимает к себе ближе. Губами мажет по макушке и туда же шепчет. Его шёпот оплетает её непоколебимой уверенностью в завтрашнем дне. Смерть уползает в свою адскую конуру, ослабляет удавку на шее — и ей действительно дышится легче. Легче, чем когда-либо прежде. — Мы со всем справимся. Не торопись. Я буду рядом, пока ты будешь нуждаться во мне. На каждом шагу. И тут прежняя Геката сказала бы, что она в нём не нуждается, — он почему-то ожидал чего-то подобного, — но нынешняя Геката, его Геката — молчит. Риндо улыбается. Потому что всё наконец встаёт на свои места. Он буквально победил смерть. Выкрал из лап этой суки драгоценность, предназначающуюся для него.        Геката в его руках расцветает. К двадцати подростковые замашки сходят на нет, меняется гардероб, украшения, тональность косметики. За место тёмного — нежно-бежевый. За место черепов в ушах — неприметные гвоздики. За место кожаных курток — аккуратные вязанные свитеры. И только шнурки не сменяются нормальными резинками. Риндо аккуратно гладит её по волосам и никогда не спрашивает, потому что знает: Геката не признается. Не признается, что эти шнурки для неё — самый дорогой подарок, который он ей когда-либо дарил. Эти шнурки хранят воспоминания об их встречах, о разговорах наедине во всё той же тесной коморке. О том, как аккуратно он собирал этими шнурками её непослушные волосы. О том, как он рассказывал, по каким критериям выбирал их, выбивая почву у неё из-под ног. Знаки внимания — маленькие, но такие необходимые — заставляли её сердце стучать быстрее положенного. А потом и вовсе сбиться со спокойного ритма. Потому что Геката правда... влюбилась. Краснеющие щёки не перебивает даже самый стойкий консилер. Блеск в глазах больше не тушит ни одно противоречие. Мысли о будущем теперь приправлены Хайтани Риндо, и стереть его из своих неожиданных планов не получается вовсе. Хайтани Риндо подарил ей жизнь. Геката Кита её приняла, подарив в ответ долгожданную взаимность.