Меня здесь не было!

Вязну в тенях, будто пчелы в меду,

Иду на свой страх в беспросветную мглу.

Мои пальцы на струнах, смычок в рукаве,

Я рву их, что силы, а раны в душе.

(С)

Ключники нагло оккупировали одну из игровых гостиницы, заперевшись изнутри. Мирабелла была слегка недовольна подобным положением дел. В отличии от остальных ключников — Драгоций не в счет — она выросла на Остале и не желала отбирать у детей их законное право на веселье. Впрочем, будь на то её воля — девушка бы вообще свалила подальше от «очень важного» собрания часового круга. Ей было душно — от шума, жары, гнетущей атмосферы… И, к сожалению мастерицы, её присутствие было обязательным — не для ключников — для себя и той женщины, что подарила ей новую жизнь. Их знакомство произошло внезапно. После исчезновения родителей, Мирабелле пришлось срочно искать работу. Не сразу. Первым в очереди стояли разбирательство и поиск мамы с папой. Да и съемная квартира после внезапного переезда была оплачена на год вперед… Но этого было мало. Ей повезло — родители, словно по злой насмешке, исчезли через три дня после ее восемнадцатилетия и проблем с сиротством не возникло. Когда переехали, девушка ходила, вслушиваясь в новый город. Столицу. По мнению Мирабеллы, которая предпочитала, чтобы ее называли Ира, у столицы определенно был свой вайб. Но она давно перестала быть живой как другие города. Расследование, что неудивительно, так ничего и не дало — особо им никто не занимался. Ире пришлось забыть о прошлой жизни, где она была счастливой студенткой по кличке Донна, дочерью своих родителей и ведущей настольной игры Мафия. Теперь она была загнанной студенткой-сиротой, на досуге подрабатывающей курьером, пока не найдет работу по профессии — чтобы к оставленной родителями сумме хоть что-то прибавлялось. Именно доставляя посылку в какой-то, Мирабелла уже даже не помнила, какой, торговый центр, она встретила Хельгу. Прекрасная фертида сразу бросалась в глаза. Выделялись даже не ярко-рыжие волосы и не прикрытые рыжими же ресницами необычные черные глаза. То, как она одевалась и как держалась, выдавало в ней немалый опыт и что-то нечеловеческое. Сверхчеловеческое. Именно так о ней подумала Ира. Пока тёмная фея пересекала большой холл, на нее наткнулся офисный планктон. Всего на краткий миг лицо подернулось крайней степенью брезгливости. Если бы Донна так старательно не вглядывалась — в жизни бы не заметила. Но пролетавший мимо и даже не оглянувшийся планктон побудил Хельгу в раздражении остановить время всему зданию. Мирабелла Багрот это откуда-то знала, ощущала седьмым чувством. Именно так она познакомилась с часодейством. В отличии от остальных, девушка замерла не сразу и от шока, а вовсе не от остановки времени. Как оказалось позже, у неё была врожденная невосприимчивость к часодейству, которая, на счастье мастерицы, так заинтересовала Хельгу Сарену. Поверить рыжеволосой красавице-фертиде и согласиться перейти на другую планету оказалось непросто. — Ты не веришь мне или не хочешь? — Хельга прекрасно знала, как задавать правильные вопросы. Мирабелле правда мешал лишь грызущий изнутри страх. Вот только вне зависимости от него другие расы существовали, магия времени всегда была рядом и сама девушка незадолго до памятного разговора почему-то согласилась подождать, пока загадочная леди закончит свои дела и всё ей объяснит. Ира и сама это понимала. Получив добровольное согласие и позволив собрать вещи, тёмная фея в тот же день переместила девушку на планету-двойник. Часовое зелье показало первую степень и прожженая фертида едва не обратила ее в дриадэру — чудесный полуживой корабль, в который обращаются «угольки» после часового посвящения. Угольками называли людей, в ком дар перегорел, так и не раскрывшись. Обычно такие постепенно сходили с ума, их важная частица души отмирала. В случае с Мирой же сгорели лишь мосты, проводящие часодейство в реальность, и душа не пострадала. Но посвящение уже не светило. Об этом ей рассказал Астрагор, с которым, недолго раздумывая, связалась Хельга, попросив взглянуть на подопечную. Ту встречу Мирабелла запомнила надолго — даже по меркам нового мира, ее покровительница вела себя донельзя странно. Долго выспрашивала, какое впечатление на нее произвел Великий Дух Осталы и постоянно обращала внимание, что его не просто так называют великим. Поначалу всё прошло вполне нормально. Дух, об опасности которого наставница предупреждала девушку, показался ей достойным уважения. Галантным, а главное, думающим. Впрочем, так говорили лишь мозги. Сердце же заходилось бешеным стуком, словно пыталось проделать дыру в груди, и прямо-таки вопило о том, что нужно держаться от духа подальше. Недолго. Лишь минуту после того, как мастерица встретилась с бездонно-черными глазами. Тьма в них был вовсе не такой, как у Хельги: более живая, ужасающая. Глаза наставницы же будто бы были застужеными и покрытыми легкой пеленой. Пеплом, как позже поняла Ира. Однако даже минуты ей хватило для того, чтобы сделать выводы. — Занятный кусочек ты оттяпала, дорогая Хельга. Прямо лакомый. Отдай мне ее на время, — заставил встревожиться девушку Астрагор и легко согласился на обещанное со смехом содействие, — Мне некуда спешить. Наставница пообещала, что летом Астрагор обязательно сможет рассмотреть Иру поближе. Тогда девушка ещё знать не знала о Часовом круге и лишь переводила взгляд с сухопарого мужчины на элегантную леди. Мирабелла сама себе казалась лишней. В этой комнате, в роли ученицы уважаемой фертиды и в новом для себя мире. И, будто, прочитав ее мысли, Астрагор не попросил, скорее поставил перед фактом Хельгу, что их ждет приватный разговор, а она, Ира, должна побродить по замку. И, видя крайне задумчивый взгляд собеседницы, добавил, растянув губы в ухмылке, что уж в его-то замке славной девочке никто не угрожает. Госпожа Сарена лишь покачала головой, но, посмотрев прямо в глаза Ире, кивнула. Уже потом девушка узнала, что тиканье в главной башне на самом деле жутко опасно, а рыжий мужчина, напомнивший ей маньяка — всего лишь наёмный убийца. Прошло меньше года, а мозгами мастерица давно перестала цепляться за это «всего лишь». Влилась в жизнь, где наемники были вполне естественной практикой. Для ведущей мафии вся эта ситуация могла бы показаться сказкой. Новый мир, магия, крестная фея. Вот только в наставниках фея темная, новый мир оказался планетой-паразитом, а царящая здесь магия была девушке недоступна. Впрочем, Мирабелла над этим работала и сейчас любовно поглаживала вживленные в кожу часики, краем глаза поглядывая на ключников. Сейчас они корчили из себя важных павлинов, не дотягивая при этом, по мнению Иры, даже до индюков. Она уже увидела их настоящими — когда «гостья Великого Духа Осталы» свалилась прямо перед ними на стол. Стоит отдать ему должное, лицо Астрагора выражало лишь легкую степень задумчивости. В отличии от его сына и ключников. Казалось бы, собралось высшее общество, но каждый в зале уступал в покерфейсе заядлым мафиозникам, с которыми часто имела дело Мирабелла и это заставляло юную мастерицу пренебрежительно фыркать. Часовой круг, по ее мнению, был далеко не лучшего сорта, а его «меценаты» — не первой свежести. — Мы не можем так просто смириться с тем, что она будет сопровождать нас на цветении! «Она», которую упомянула Диана, весьма озадачивала Иру. Впервые на памяти мастерицы, Хельга не смогла ничего сказать про человека и лишь попросила быть настороже. Фертида ловко оперировала информацией, охотясь за ней. Анализировала всё: от погоды и выражения лица человека до походки и происходящих вокруг событий. В узких кругах её услуги высоко ценились и Хельга Сарена с удовольствием учила воспитанницу своему ремеслу. О том, что рыжая теперь будет на цветении, заявил сам Астрагор, настаивая на том, что иначе не сможет гарантировать безопасность от остальских духов. Все знали, что это ложь. Очевидно было и то, что Великий Дух Осталы и правда мог за отказ испортить им операцию по спасению Эфлары. Хотя сама Донна на подобные рассуждения ключников поджимала губы, чтобы скрыть брезгливость. Ребята повторяли слова своих покровителей, часть из которых просто-напросто не смела перечить Астрагору и искала любые оправдания своим поступкам. Впрочем, сейчас Мирабеллу больше раздражал неестественно звонкий голосок Дианы. Обычно его было приятно слушать. Непривычно, но нормально. Только сейчас Фрезер явно нервничала гораздо больше остальных. Рассевшиеся кто где участники круга скрывали в большинстве своем легкую тревогу, еще не до конца осознавая, что происходит, но уже поддаваясь мнению покровителей. Диана, как подозревала мастерица, имела помимо Цветения отдельную задачу — слишком сильно переживала о судьбе Эфлары и доступе духов к ней. В такие моменты обычно собранная фея становилась такой же, как и её дар. Точно так же хаотично для неё пульсировали и показывались точки пересечения людей и поля событий. — Не понимаю, чем может повлиять на наш цветочек эта рыженькая особа. — Манера речи второй феи — Надежды — до сих пор вызывала легкий диссонанс в голове Иры. Несмотря на четкую работу артикуляционного аппарата и сплошную сталь в интонациях, рубиновая ключница не пропускала ни случая, чтобы одарить слово уменьшительно-ласкательным окончанием. — Астрагор — Великий Дух, — осклабился Марк, когда в комнате повисло тягостное молчание, — Естественно, что ты не понимаешь его планов, но разве это значит, что ты можешь идти против слова своей повелительницы? Надежда, казалось, хотела что-то яростно ответить — впервые за все время проявив негативные эмоции — но, опомнившись, прикусила язык, раздраженно пиная детскую машинку, валяющуюся возле ножки стула. Мирабелла, потеряв к ней интерес, откинулась назад, переводя взгляд на Диану, в надежде словить хоть ее реакцию на провокацию злотоключника. По нулям. Зато Ляхтич, словно почувствовав её хватку, переключился на саму мастерицу. — Хотя знаете, — насмешливо протянул златоключник, продолжая провоцировать, — Кое-кто из нас совершенно не удивлен подобным раскладом. В курсе, где находятся ступеньки в Змиулане, — припомнил Марк, как Ира по душевной дурости предупредила его же, чтобы не споткнулся, — И всегда ходит в излюбленном цвете Драгоциев… Даже в такую жаркую погоду, как сейчас. Мирабелла, если ты скажешь, что не шпионка Астрагора, я тебе не поверю. Мастерица видела, как Диана с Фэшем цепко следят за их перепалкой и подозревала, что любимый ученик Великого Духа Осталы втайне хихикает над предположением златоключника, но мастерица ничем не выразила своего недовольства, хотя мысленно надавала и себе, и златоключнику оплеух. За то, что была в шаге от того, чтобы влюбиться в этого заносчивого говнюка и его гаденькие ухмылочки. И за то, что глупо спалилась и выдала, что она не первый раз была в Змиулане. За то, что вызнав ФИО, эта пепельноволосая заноза специально называла её только полным именем, хотя прекрасно знала, что Донна его терпеть не может. И за то, что Марк подрывал и так шаткое положение мастерицы в команде Часового Круга. Тем не менее, внешне это никак не проявилось и Ира лишь элегантно изогнула левую бровь — двигать правой так и не научилась. — Это летний оттенок чёрного, — не удержавшись, всё же насмешливо хмыкнула Багрот, — И я до сих пор в трауре. В отличии от некоторых, мои родители умерли совсем недавно и рана в груди только начала покрываться корочкой. От Мирабеллы не укрылось, как Ник удивленно поднял брови, а Надя сморщила носик, слишком живо представив картину — Ира специально красноречиво завернула фразу. Как не ускользнула и мелькнувшая всего на миг гримаса Ляхтича. Несмотря на безразлично-вежливый тон, мастерица знала, что ударила златоключника по больному месту — оружие против себя он выдал ей самолично еще несколько дней назад — подобный разговор шёл не первый раз. По какой-то ему одному известной причине, Ляхтич очень цеплялся к внешнему виду Багрот. — Мое дело маленькое, — пожала плечами подопечная Хельги, будто не она только что безразлично рассматривала Маркуса Ляхтича, — Наблюдать, чтобы вы не поубивали друг друга и когда все-таки решитесь, доложить обо всём совету мастеров, — и, уже смотря в глубокие темные глаза Марка, протянула, подражая его манере речи, — Смотрителям ведь не надо беспокоиться о сохранности своей шкурки и пророчестве ключей. Этот забавный стишок Ира знала наизусть. Слышала от Хельги задолго до того, как Часовой Круг укомплектовали и собрали в РадоСвете для обсуждения «важной» информации. Советники их убеждали, что никакой угрозы жизни ключников на самом деле нет. Хельга уверяла, что стих узнали от Астрагора, а уж этот дух славится правдивостью своих слов. Мирабелле, в общем-то, было всё равно. По крайней мере, девушка предпочитала так думать. Больше ее смешила абсурдность позиции РадоСвета, который порицал Осталу, темное часодейство и Орден Непростых, но при этом опирался на стих самого сильного духа Осталы. Вот в ком-ком, а в двуличности эфларцев Мирабелла Багрот не сомневалась. — Не боишься, что в таком случае пострадаешь от моих рук первой? — не сдержал нехорошую ухмылочку Марк. — Заполучить первенство от твоих загребущих ручонок будет честью для меня, — каждому в комнате было понятно, что Ира поливает златоключника сарказмом, но это никак не проявилось в выражении лица и интонациях, будто Ира и впрямь была бы рада — длительная игра в Мафию и еще больший опыт ведущего в ней же научили не выражать истинного отношения к ситуации. Тем не менее, когда Донна так делала, Маар Броннер всегда бесился, пусть и не лез на рожон. Впрочем, он ее волновал гораздо меньше Марка. Ира еще раз смерила Ляхтича пренебрежительным взглядом с ног до головы, надеясь хоть ненадолго смутить златоключника, но тот лишь осклабился, быстро раскусив план и насмешливо качнул подбородком, заставив хвостик пепельных волос дёрнуться. Вот уж кто соответствовал устоям Эфлары и мнению, что волосы символизируют статус и богатство. Хвостик Марка был едва ли не длиннее её собственных волос и, смотря на этого скалящегося гада, Ира была вынуждена признать, что некоторым длинные волосы очень даже идут. Ярис уже было отвлекся от тихой беседы Фэша с Ником и собирался открыть рот, чтобы, как всегда, угомонить парочку, но дёрнулся от вскрика сидящей рядом Цзиа. В игровой сразу же стало тихо. Все знали это состояние смотрительницы от лютов: голова слегка запрокидывалась, задирая кверху орлиный нос, а губы поджимались — последствие перехода в будущее. Ира знала больше. Хельга рассказывала об особенностях и дарах каждого участника круга, помимо Надежды и Яриса — эти будто были идеальной картинкой с практически идеальной биографией. Только у Нади эта биография начиналась с девяти лет, а у Яриса не было ни одной подозрительной заковыки. Ни одной победы, инициативы, участия в разного рода заварушках или хотя бы нарушения законов. Как сказала Ира своей покровительнице — человек-картонка. Тем больше была удивлена, обнаружив, что сама имеет практически такое же «досье». И несмотря на то, что оно было практически правдивым — на определенные мысли наводило. Хельгу, правда, это так и не заставило признаться, какое она имеет к этому отношение, но и опровержения не поступило. Не успела Цзиа что-то сказать, как закрытая изнутри дверь без предварительного стука медленно, с громким, будто в фильме ужасов, скрипом отворилась, заставляя Надю снова широко до некультурного раскрыть рот от удивления, а Маришку наконец заинтересоваться происходящим. Всё же дар смотрительницы от лютов был очень силён. В комнату ввалились двое неизвестных, весело сверкая глазами. Низкий смуглый блондин с выгоревшими от долгого перебывания на солнце волосами и такой же щетиной оглянул их компанию так, будто перед ним был фугас и молодой мужчина, больше похожий на юношу, еще не решил, обезвредить его или помочь взорваться. — Я — Коул, неотесанный чурбан рядом со мной — Памфил. Не поддавайтесь очарованию его синих очей, иначе рискуете остаться без них и сердца заодно, — подмигнул юноша, пока Ира смотрела в эти самые глаза, пытаясь понять, что упомянутый Памфил от нее хочет — слишком требовательно оглядывал девушку незваный гость, — Мы пришли от Астра… — Гора… — продолжил за него второй прибывший низким голосом, пихнув Коула в бок и сделав пару шагов в сторону Мирабеллы, но так и не дошел, замерев на середине комнаты. — Как тайные наблюдатели, только в разы лучше, — снова перехватил инициативу блондинчик, подходя к напарнику и заставляя Фэша усмехнуться — Драгоций явно знал этих двоих, — Будем готовить вас к Цветению. Надеюсь, все невинны и имеют белые хламиды? Марк с Мирабеллой переглянулись, одновременно усмехаясь. Собрание ключников, конечно же, не принесло никакой пользы. Но появление Коула с Памфилом отлично растормошит остальных участников Круга.

***

Я хорошо помнила этот часольбом. Когда-то сама собрала — как оказалось, для Великого Духа Осталы, а после — оставила у него же под носом. Теперь я понимала, что так распорядилось время. Что именно мне Астрагор самолично выдал против себя оружие, хотя ни тогда, ни сейчас я не пошла против него. Возможно, это знак, что самое время исправить ошибки. Или что я храню его слабости. Я не уверена, что хочу когда-то узнать правду — не желаю из-за нее менять события. И все же, этот часольбом так сильно напоминал о прошлом… Важном, сокровенном. Так же сильно отличался не только наполнением и внешним видом, но даже на ощупь. Завитки — стальные, холодные — хранили прошлое, в котором, очень надеюсь, не было судьбоносных точек. Впрочем, конкретно эти часограммы и так принадлежали Астрагору. Как он сказал — Эфларус швырнул в знак того, что разрывает между ними связь. Связь не разорвалась. Это чувствовала я, знал Астрагор, но не хотел признавать Эфларус несмотря на то, что часольбом долгое время находился у него — Рунис, надеясь когда-то вернуться, гордо не принял «подарок». За него это сделали ученики, явившиеся однажды к самому великому часовщику того времени посмотреть «кто же сильнее их учителя». До сих пор смеюсь, вспоминая этот рассказ. Эврика, Памфил и Коул — любимцы Астрагора, мастера луночаса и те, кого он пригласил участвовать во всей катавасии с грёбанными ключами. Самое удивительное, в этой параллели они несут совершенно другие секреты. Даже Расколотый Замок, судя по словам духа, имеет совершенно другие секреты и вид. Это становится всё интереснее… Впрочем, насколько я поняла, причина этого была в том, что тут Эфларус позволил другим часовщикам того времени больше воплощать собственные проекты и участвовать в его делах. Астрагор, как любимый ученик Эфларуса, знал об этом больше всех остальных. Но вот, коронованный часодей ушёл в забытье, а дух остался, выращивая ни одно поколение и строя собственную империю. Многое было в том самом часольбоме, который на время перешел в мое владение в обмен на разовое использование Стального Зубка в ритуале Астрагора с синей искрой. Я ему позволила, без особых вопросов дав на время Стальной Зубок — все равно навредить ни черноключу, ни мне он не сможет. Но откровенно растерялась, когда в ответ мне предложили воспользоваться каким-то из артефактов в коллекции Великого Духа Осталы. Самые разнообразные и диковинные. Они бы помогли увеличить власть, дать ответы на самые важные вопросы или даже изменить расу… Не интересно. То ли я стала слишком скучной за последние века, то ли просто потеряла желание что-либо делать… Но ни один из этих артефактов бы не принес мне каких-то новых эмоций. А тысячелетняя власть очень хорошо показала, что без эмоций человек теряет страсть ко всему, что эта власть могла бы дать. Забавно… Особенно если посмотреть на Астрагора, который успешно покорял вершины, не теряя себя. Он бы чудесно смотрелся на троне. Жаль, что не только я так считаю. Часольбом я увидела случайно и, несмотря на явные отличия, сразу узнала. Плата за аренду Стального Зубка оказалась совершенно не равноценной — всего лишь кусочки прошлого связанных с Астрагором и Эфларусом людей. Дух, казалось, моему выбору вовсе не удивился. Даже благородно снял пароли и показал самые интересные. Часограмму с историей про этих мастеров луночаса Рунис тоже любезно показал. Та теплота, с которой дух отзывался о ребятах стала неожиданно приятным сюрпризом. Дух правда любил их и считал за семью. Мне бы тоже хотелось пролезть под его кожу, растекаясь ртутью по крови, как когда-то пустили жидкое серебро по моей. Вот только, к сожалению, пока лишь мрак Руниса захватывал мое тело. В нём хотелось раствориться — он отзывалась моей тьме. Знал ли он, что так будет, когда ставил тот злополучный эксперимент? Подозреваю, что да. Почему-то те немногие, кто имеют надо мной власть, стремятся к различным опытам, мало заботясь о моем желании. Хотя Астрагора в виде злого ученого я бы все равно предпочла больше бездушной ловушке душ, в которую меня однажды впихнули. Флер ласково, как до этого моя рука, скользнул по обложке, впитываясь в часограмму на последнем листе — которую галантно показал Астрагор — и перенося меня на какую-то площадь. Миг — передо мной худющий мальчик с вымазанным в саже лицом и цветастом платке, закрывающем всю верхнюю половину головы по самый кончик носа. Рунис мало что замечал вокруг, но вовсе не из-за наряда. Ему было больно. Часограмма, может быть, не так ощутимо передавала состояние мальчика, однако, в отношении Астрагора для меня любые колебания чувствовались ярче обычного. В этот раз всё отличалось. Передо мной стоял не желающий сбежать от дяди мальчик, а рано повзрослевший Дух, которому сообщили, что его родители мертвы. Внезапно вокруг поднялись и сгустились тени, сплетаясь щупальцами в причудливые узоры и распространяя клубы тумана. Они обхватили мальчика, перемещая на века вперёд. Астрагор отметил это без особого энтузиазма — плечи опущены, словно Змиулан построен прямо на них. Секунда — платок слетел на плечи, открывая миру буйство рыжих волос и черные бездонные глаза, которые несмотря на свою красоту были напоминали о мышке в клетке удава. Мальчик со злостью выдонул сквозь зубы и стало понятно — вот настоящая сила Духа. Он был недоволен, что его дар снова своевольничал. Но не удивлен. Тьма потихоньку рассеивалась, лишь последним щупальцем послушно обматываясь вокруг руки хозяина, обретая очертания длинного тонкого кнута. Как бы мне хотелось почувствовать настоящий, незамутненный привкус этой силы… Чистая тьма, которой бы не могла похвастаться и самая глубокая бездна безвременья. Вокруг, на удивление, никто не смел шелохнуться — толпа горожан застыла восковыми фигурами, будто им остановили время. Однако, это была лишь иллюзия — наше появление у такой знакомой башни Староместского Орлоя повергло людей в шок. Впрочем, находившиеся тут животные, в отличии от чехов, не замерли в страхе, будто узрели не иначе как чудище о шести лапах и с капающей кислотой изо рта. Тишина оставалась недолгой: люди завопили, прячась под лавки и спешно разбегаясь по домам. Вот только Астрагору не было до них никакого дела — он стоял, уперев взгляд в небо и еле заметно подрагивая плечами. Губы рыжего мальчика кривились, он ненавидел весь мир, и моё сердце разрывалось вместе с его. Казалось, Великий Дух Осталы сейчас заплачет, но вместо этого он перевёл взгляд на часы и, будто зная наперед, отставил назад ногу, перенося на нее вес. Вторя его действиям, на площадь, будто кто-то их позвал, начали перемещаться мужчины в грязно-серых плащах, окружая маленького Драгоция. — Это о нем писалось в Пражском безмолвии, — с омерзением выплюнул стоявший впереди полноватый часовщик с аккуратной бородой и складка на лбу у Руниса стала еще глубже, будто не покидала лица уже не один год, — Чудовище убило святого Яна, собственных родителей и мирных горожан! Дрожавшие до этого губы сжались в тонкую линию, оставляя на лице лишь влажные глаза, полные немого крика боли. Заливистого, визгливого, будто птицы, что попалась в ловушку и больше не сможет бороздить небо. Волна ярости исходящая от Духа заставила податься назад. Он вспоминал, как ему совсем недавно сообщили о смерти родителей. Перед глазами Астрагора мелькали картинки, как даже отец с матерью судорожно отшатывались, неожиданно столкнувшись с ним взглядом и повязывали платок на голову при редких вылазках в люди — чтобы не забрала инквизиция. Использовать маскирующее часодейство было опасно, да и флёр противился изо всех сил. И всё же это были самые родные создания для мальчика. Вот только как бы Рунис за них не цеплялся — его практически спихнули на руки дяде, когда тщательно скрываемый даже от родителей дар прорвался наружу. Его называли чудовищем. Не он и не она — оно. Ужасное существо, которое недостойно ни имени, ни людского обличия. В душе Рунису Драгоцию хотелось резко замотать головой, отмахиваясь от ненужных мыслей и мне хотелось вместе с ним кричать, что это неправда. Но мозг говорил ему иначе и тьма обволакивала, глушила боль и ластилась вокруг слишком тонких кистей, словно успокаивая. Драгоций долго не признавался никому, что по ночам играет с тенями. Любил свой дар, но родителей — больше. И молчал долгое время, не желая их расстраивать и пугать еще сильнее. Пытался удержать видимость того, что все еще может быть хорошо, и его цвет волос с глазами — единственное, что угрожает их благополучию. Видеть заключенный в часограмму отрезок прошлого и ощущать каждую эмоцию Великого Духа Осталы было невыносимой мукой. Тем не менее, просто покинуть часограмму я не могла — не хватало сил оставить рыжую макушку, будто я могла хоть чем-то ему помочь или облегчить боль, которая постепенно обращалась в тёмную стену злости. Рунис не хотел верить, что через его обиду своевольный дар уничтожил родителей. Но знал. Чувствовал глубоко в душе, что это была самая настоящая правда, и помнил, как смотрел на него дядя, сообщая эту новость. — Ваш отряд тоже убью, — с горечью прошептал Астрагор, прекрасно зная, что никто его не услышит. Тень кнута потянулась вниз, змеей обвивая ноги. Крылья носа расширились и будто подали сигнал флеру; змея опала вместе со стеной тьмы, не дающей часовщикам добраться до Астрагора. Чёрная волна, вырвавшись яростным потоком, грубо протащила опешивших мужчин по брусчатке. Их лица искривились от охватившего ужаса и, воспользовавшись этим, флер духа добрался до них, забиваясь в рот и выдавливая глаза. У одного мужчины со сросшимися на переносице бровями кровь потекла из уголка рта, и крылья, что он так неосторожно выпустил, покорежились и сломались под силой духа, постепенно осыпаясь на мостовую. От них не поступило ни звука — будто немое кино. И, как и сам Рунис, я чувствовала, что это дар, следуя его нежеланию слушать истошные вопли и наводить шум, не дает часовщикам сотворить и маломальский шорох. Затаившийся в глазах мальчика мрак завораживал. Дыхание времени было продолжением Астрагора — изъявлением его воли и истинных желаний. Великий Дух знал об этом, впивался глазами в искореженных флером мужчин и — отпустил флёр, позволяя резвиться. В голове у рыжего мальчика билось лишь одно слово. Чудовище. Тавро, которое преследовало духа с детства. Он и сам уже был с этим согласен, хотя отчаянно сопротивлялся. Принимал свою суть, но желал нормальной жизни без гонений и опаски однажды быть пойманным. Будто зверь, на которого ведется охота. Слишком опасный, чтобы оставить в живых, и слишком сильный, чтобы сдаться. Идея собрать собственную армию и толпу последователей зародилась у него уже тогда. Жгуты тьмы, подчиняясь жесту Руниса, рассеялись, забирая с собой в одному ему известный схрон часовые стрелы поверженных мужчин и артефакты, что были на них. Если я правильно поняла образы в голове Астрагора — это было подобие отряда инквизиции из часовщиков. Бешеные фанатики, которым удавалось одновременно «магичить» и яро защищать религию, очищая мир от того, что они считали скверной. Астрагор с каким-то затравленным выражением лица осмотрел развернувшуюся перед ним картину, уделяя больше внимания не напавшим часовщикам, а спокойному, седому как лунь деду, с интересом наблюдавшему за всей ситуацией. Старик, поглаживая бороду, поймал взгляд Драгоция и резко вскинул сжатую в кулак руку, выражая немую поддержку. Чем-то он походил на Эфларуса, но был более живым; рост ниже, плечи уже, а взгляд лучился добротой и не скрывал любопытства к происходящему. По лицу было непонятно, сохранит он эту историю глубоко в сердце или будет еще долго собирать вокруг себя ребятишек, передавая следующим поколениям всё случившееся. В отличии от остальных горожан, старик явно не испытывал страха перед Рунисом, справедливо рассуждая, что тот, кто не несет угрозы, не погибнет от опасных щупалец. А в случае чего — свое он уже пожил. Странный. Я отчетливо чувствовала, как пробирает холодом от дара духа, будто сухожилия покрывались изморозью, а кожа съеживалась под напором игл, выжигающих в душе самый ужасный кошмар. Однако старик смотрел совершенно без страха, наоборот, так, будто сейчас кинется щупать цепкими морщинистыми пальцами флер, изучая. Молодая версия Астрагора задумчиво кивнула, приложив руку к груди и шустро шагая в собственную тень, будто ничего и не было. Только нос сморщился от тщательно сдерживаемой горечи. Миг — и я в комнате. Больше информации часограмма не хранила, оставляя в памяти лишь самый четкий и важный для мальчика образ. Откинувшись на стуле, я ткнула ногтем в голубую семерку, запуская от нее цепочку мелких взрывов и наблюдая за мини-салютом в комнате. На душе было тяжело. Её вообще будто не было — осталась там, возле знаменитого Орлоя вместе с рыжим мальчиком. От пережитого вместе с Рунисом было больно так, что желудок скручивало, а из легких выбивало весь воздух и на миг возникал страх, что они вот-вот оторвутся. Когда-то мне их «отрывали», забивали дымом доверху, разрывая изнутри легочную плевру и наполняли морской водой… Тот ад было легко вынести — лишь заставить себя двигаться. Эмоции — слишком яркие, каких уже не ожидала хоть когда-то почувствовать — били больнее. Подкрадывались сзади, проползая между волосами и впивались в ухо иглозубыми созданиями. Сейчас бы ощутить настоящего Руниса. Увериться, что с он в полном порядке и эмоции из часограммы выветрились, оставив лишь давно потускневший осадок. Увы, это было невозможно. Мне бы убрать привязку, стереть из души след Астрагора, но… Не хотелось. Это было странно, до ужаса ново, но приятно. К тянущей пустоте внутри и привязке к короне Времени теперь добавлялся Великий Дух Осталы. К нему хотелось прижаться — будто только он был способен искоренить съедающий меня по кусочку тлен. Обнять и взаправду испытать, каков его дар в непосредственном контакте. Вот только Астрагор лишь исследовал мою скромную персону, без стеснения используя древнее тёмное часодейство. Незатейливо — так сразу и не поймешь, но абсолютно не скрываясь. Сегодняшнее прикосновение к шее и легкая царапина больше напоминали желанную ласку, хотя — к сожалению — я точно знала, что Рунис успел заметить дисбаланс между душой и телом и изучал его. Собственно, мне теперь самой было интересно, как далеко он зайдет и насколько быстро поймет, в чем дело. Всё же дисбаланс определенно имелся. После становления Временем человек теряется в его частицах, превращаясь в сгусток энергии, которому уже корона — а при должном мастерстве и сам человек — придаёт форму. При желании я бы спокойно продолжала жить с оторванной головой — уже приходилось. Тело никак не влияло на возможность двигаться и мыслить. Но вот если повреждалась энергия, как при моём неосторожном перемещении — страдало всё. Это далеко не худшее, что ждало Астрагора, если он станет Временем. Его бы отговорить от этой затеи — но я не имела права, могла лишь позволить самому сделать выводы. Вот только я прекрасно понимала, что ни при каком раскладе он не отступится. Не желая больше сидеть над часольбомом, я воспользовалась советом Руниса, беспечно выпрыгивая в окно и планируя на невидимых крыльях. Якорь был не нужен — хозяина замка, а вместе с ним и сам Змиулан я нашла бы и так. Царящий за окном лес успокаивал. Ласково ложился прохладой на раскаленную, по ощущениям, кожу, хотя пальцы были, как и обычно, ледяными. Жаль, не было возможности где-то заказать массаж от Великого Духа Осталы. Ослепшей так приятно было принимать тактильную поддержку. Задумавшись, я вытянула из прошлого любимую скрипку, ступая под сени деревьев. Из прошлого ли? Для Времени нет ни прошлого, ни будущего. Впрочем, вместе с этим нет и часовых законов как таковых. Смычок, сделанный специально под мою руку, лег, привычно балансируя между пальцами и с осторожной нежностью завибрировал, вытягивая из скрипки мягкие звуки. Они разлетались по лесу чувственной мелодией вальса, стелясь игривыми тенями по земле и омывая стены замка. Впрочем, я уверена, до обитателей звук не долетал. Змиулан вообще гармонично вписывался в непредназначенное для таких строений пространство. Вот он есть и будто всегда тут и стоял, но уберешь — даже земля не вздрогнет. Словно две разные плоскости соприкоснулись, мимикрируя друг под друга. Впрочем, это совершенно не мешало яркому месяцу пускать в окна лунные дорожки и закидывать в комнаты тени деревьев. Скользящий шаг вперед — мягкий, словно волна колыхнулась. И второй, на полупальцы. Я танцевала без партнера — его место уже долгая время занимала скрипка, музыка которой была продолжением дыхания. Мгновения летели чередой воспоминаний — мыльных пузырей. Ярких и переливающихся, но таких же непрочных. Они же, подчиняясь моему желанию, разлетелись мягким вихрем вокруг, оседая стройным кругом у самых ног, осыпая брызгами и взлетая с невероятным упорством вверх; к луне и окнам замка, пытаясь заглянуть в каждое, подарить кусочек музыки его обитателям и привлечь внимание самого интересного из них.