Мелочь

Оба молчали, слушая тяжелое дыхание друг друга, и топот, раздававшийся за хлипкой дверью. Единственным источником света были щели в дверном проёме, но они не давали никакой возможности рассмотреть лица. Кто-то резко дернул за ручку, но Валера крепко держал дверь, пока Оля от испуга вжалась в стену. — Тише будь, не бойся только, — парень хрипло шептал, наклонившись к девушке. Она лишь угукнула в ответ. После этого по двери кто-то с силой ударил, от чего Оля закрыла уши руками и стала быстро дышать. Громких звуков, так вышло, она боялась с детства — папа, как выпьет, сильно кричал, просто громко разговаривал. Пьяным вещи ронял, бил посуду и мамины вазы. Если часть посуды удалось сохранить, пряча тарелки под кроватью перед каждой отцовской попойкой, если, конечно, он написался дома, а не сразу приходил поддатый с работы, а ваз не осталось совсем — да с такой жизнью они и не пригождались. Ни Регина Викторовна, ни её дочь Оля цветов ни разу не получали. Девушка почувствовала лёгкое касание руки: — Эй, ты слышишь меня вообще? Ты чего? — ладони Валеры сами легли на локти девушки и пошли выше, он почти касался лица, — Тебе страшно? Никто не зайдёт сюда, не бойся… — дверь ещё раз дернули, а после ринулись вперёд по коридору, когда из фойе стали слышны голоса взрослых, вероятно, милиционеров. — Громко просто, — девушка выдохнула и, поборов себя и желание, убрала шершавые руки Валеры от себя. — Боишься? — голос зазвучал совсем близко. Оля подняла голову и уткнулась макушкой в твёрдый подбородок. — Немного… Валер, ты… Дышать тяжело, подвинься, пожалуйста, — жар пошёл по девичьему телу волнами. Не столько от страха, сколько от близости тела чужого, да и так она следующую встречу с Валерой представляла. — Хорошо… Без паники только, ага? — он улыбался, это было слышно по голосу. — Ага… — они молча стояли, прижавшись к стенам мелкой комнатки. Пахло сыростью и старыми тухлыми тряпками, щёлочью. Звуки почти стихли, но слышно было бурчание и перекрики сотрудников, шаги и перебежки подростков, которых, видимо, забирали в участок. — Может, нам выйти? — Оля слабо подала голос. Находится тут, в почти кромешной темноте, так ещё и рядом с парнем, к которому она явно дышала неровно, было испытанием, если не пыткой. — Тут стой. Ещё кипишуют… — он хрипло шептал, и каждый раз, как начинал заговаривать, останавливался, будто что-то ещё хотел сказать. — Ты говорить хотел. Говори. Меня мама дома ждёт, — девушка, казалось, собрала оставшееся мужество и смелость, нет, не в кулак, а скорее между пальцев и наконец, спросила Турбо. — Хотел, — снова шаг навстречу, тепло юношеского тела вновь ощущалось сильнее. — Ну, говори. Чего сиськи мнешь? — она начинала раздражаться. Близость с Валерой, которая затягивалась, начинала выводить из себя. — Да, есть такое, кхм, — он явно не ожидал такого напора, но узнавал в этом Олю, что вызывало очередную улыбку, — Ты… Я тебе нравлюсь вообще? Ты так обрила меня тогда, утром, я аж опешил. Не знал, что сказать совсем, как дебил развернулся и ушёл, — он размахивал руками, случайно задел девушку. Она молчала. Что ему ответить? Да, Господи, конечно нравится! Сильно нравится, до дрожи в коленках нравится, у неё уши рядом с ним краснеют! Но пресловутое «да», от которого она старательно скрывается, будто обяжет её к чему-то. — Валер… Даже если я отвечу, что нравишься, ничего не изменится, совершенно, — она скрестила руки на груди, будто защищаясь сама от себя. — Значит, нравлюсь? — голос тихий, но глубокий. Валера вновь приблизился. Места ему в маленькой комнатушке явно не хватало. Будь его воля, круги бы наворачивал, пытаясь с волнением разобраться. — Валера! Мы знакомы всего месяц от силы, и то, что посидели на скамье у дома, совсем не значит ниче- — Я тебе понравился? Мне только это нужно знать, — он отчеканил, прожевывая каждое слово, оказывающееся у него на языке. — Блять, да! Понравился! Найди ту, которой не понравишься! — Оля злилась, очень злилась. Она не привыкла так подчиняться кому-то чужому, показывать слабость и уязвимость, тем более, когда касалось дел сердечных. — Да меня те не особенно интересуют, знаешь... Если нравлюсь, в чём проблема? — он улыбался. Широко, довольно, будто огромный дворовый кот, которому с балкона скинули кости от рыбы. — Во мне. И в тебе тоже. Мне сейчас… мне не нужно это всё. Романтика и прочее. У меня экзамены вообще, — она начинала тараторить, лишь бы скорее сбежать отсюда, перестать чувствовать запах чужого тела. — Ты врать не умеешь совсем. Я даже по голосу слышу, — он же говорит чётко и медленно. Уверенный в себе, настолько, что бесил. — Ты ещё и самый умный, выходит? — Не кипятись, спокойно стой. Ты меня услышала? — голос звучал тише, но жёстче. Олю будто бы ругал взрослый за то, что она стащила из вазочки конфету, которую до обеда трогать никак было нельзя! — Да. — Тут умным быть не надобно, волновали бы так экзамены, целыми днями не торчала бы у Марата, и к нам бы на трубы из любопытства не таскалась, и сюда бы не пришла. — Ты меня сейчас попрекать будешь? Хочу — хожу. И если ты в эти планы не входишь, то уж прости! — Не прощаю. Тебе мама запретила со мной висеть, да? Ты же перепугалась тогда, я всё видел, — Оля насупилась от стыда и обиды. Обиднее было от того, что Валера прекрасно всё понимал. — Она тут ни при чём! — Не чеши мне тут! Я не самый умный, как ты тут заявила, но и не тупой. Скажи правду, — девушка не говорила ни слова, — Знаешь, как мне дедушка всю жизнь говорил? Не хочешь врать — молчи. Ты так же поступаешь? — он начинал давить на неё. — Не нужно из меня делать маленькое дитё! И воспитывать меня тоже не надо. Даже если и мама, то что с того? Обещала не связываться с тобой, обещание держу, — маленькое девичье тело напрягалось, а мышцы сжимались, будто готовые взорваться. — Ты обещание давала? А в чём проблема моя? А, мелочь? С Маратом же тебе не запрещают шляться, — он говорил совершенно спокойно, хотя девушка ожидала того, что он будет злиться. — Да по тебе всё ясно! Сразу видно, что из группировки, даже на лбу писать бы не пришлось! Марата, думаешь, я хотела показывать? Он сам показался, попёр за мной в квартиру… И на кой я вообще оправдываюсь? Я зачем тебе, скажи мне? За тобой что, девочки не бегают? У вас их там куча, каждый день новая — выбирай, какую захочешь! — Бегают, но среди них тебя-то нет, — кажется, он облокотился на стену. Оля уже привыкла к темноте и смогла разглядеть расслабленное и уверенное юношеское лицо, — И не станешь бегать. По тебе видно, что не прогнёшься, — Оля не могла не улыбнуться — об этой черте характера девичьего часто говорила мама: «Упёртая… прям как я». Они молчали. Олю загнали в угол и они сама не понимала, как же себя вести. Забирать свои слова обратно? Врать маме? Нет, стыдно? Совсем оттолкнуть Валеру? Ну, нет… Голова пухла: — Ну, и чего ты хочешь от меня, в итоге? — Оля подняла на него зелёные глаза. — Не бегай от меня хотя бы. Тебя пацаны на трубах видеть хотят… и я хочу. Я ухаживать буду, чо вам, девчонкам надо, — Валера попытался взять Олю за руку, но девушка совсем вжалась в стену и застыла, будто статуя Ленина перед злосчастным ДК. — И как мне в глаза матери смотреть? Это тупо всё, я маме обещала уже, от тебя шкерилась, лишь бы на глаза не попадаться, а теперь, здрастье? Ничего и не было, давайте глазки закроем и всё забудем? Мамуль, познакомься, это Валерий, Валерий, это мама? Да-да, маменька, тот самый, от которого я обещала подальше держаться и воздухом одним не дышать!! — Спокойней… А чо, проблема? По своим принципам и понятиям живёшь? Я не железный, Оль, — Турбо начинал выходить из себя. Ноздри широкого носа раздулись, а глаза стали уже под весом нахмуренных бровей. — Живу, Валера, живу! Не нравится? Валяй, это не я тебя в эту коморку запихала! — Оля сама не на шутку разозлилась. Она чувствовала себя маленьким мышонком, загнанным в угол этой несчастной комнаты — Валера буквально не оставлял выбора, она начинала чувствовать себя обязанной ему просто за то, что он ей драгоценное внимание уделил и теперь стоит тут перед ней почти в темноте. — Ну, я тебя понял, — парень, ничего не дожидаясь, вынырнул и захлопнул за собой слабенькую дверцу, оставляя Олю с самой собой. — Валера! — кричать было некому и некуда. Она действительно осталась тут одна. Боже, ну и дура она. И он дурак! Не лез бы, она и так в прошлый раз ему всё сказала. Ну и ладно, ну и пожалуйста! Сам пристал, а теперь ещё чем-то недоволен — ей такого не нужно, нервотрёпок и так хватает. Немедля, она сама вышла из коморки и направилась к гардеробу, молча забрала пальтишко с платком и выбежала из ДК. На улице остались следы переполоха, который устроили участники группировок — у Дома Культуры ещё стояли люди, а припорошённая снегом площадка была истоптана. Все обсуждали произошедшее. У одной из колонн столпились универсамовские, точнее, их часть, которую забрать не успели: — Оля, я думал, и тебя повязали! — из-за чьей-то спины вынырнул Миша Ералаш. — Нет, не надейтесь, — девушка не останавливаясь, спустилась по ступенькам. — Э, ты куда! Пошли к нам, мы по домам скоро пойдём, проводим! — продолжил кричать Миша вслед. — Сама дойдёт, тихо, — Турбо, оказывается, тоже стоял рядышком. Видимо, не хотел, чтобы девушка заметила его, но, увы, не удалось. Оля отчётливо слышала его низкий голос, тихий, но гулкий. Слова Валеры то ли заставляли смеяться, то ли плакать. От отчаяния и ощущения глупой слабости и какой-то детской беспомощности, девушка просто встала на месте, запрокинув голову, обрамлённую платком назад, ловя разгорячённым личиком мелкие снежинки: — Да, дойду. Не переломлюсь, — выдала она и в таком же положении зашагала вперед, на перешёптывания за спиной стараясь и вовсе не обращать никакого внимания. — Ты чего это? — Ералаш вскинул по-детски светлые бровки, смущённо глядя на Валеру. — Не твоего ума дело, чего пристал к ней? Пускай идёт домой, — Валера поджал губы и незаметно глядел вслед девушке, которая почти скрылась за поворотом. — Чо, не поддалась? — Ералаш не унимался, а ребята вокруг с интересом глядели на старшего. — Не твоего ума дела, я сказал, чего, посмелел? Как дам сейчас, — он замахнулся, занося тяжелую руку над головой Миши, но подзатыльник на ней не оставил. — Да ладно тебе… Не буду больше, — сейчас уже почти все следили, как Оля, к которой некоторая часть универсамовских успела привыкнуть, шагала прочь. Рассказы Марата о бойкой девчонке, что терпеть не может «играть в слоника», явный интерес Турбо и благосклонность Зимы, которая резко появилась благодаря чувствам друга, делали её почти своей. — Будь добр, ага? — Турбо харкнул в сторону. — Да чего ты из-за тёлки кипитяришь? На тебя Динара заглядывается сколько, ты к ней шаров даже не катишь! — Фахид громко шмыгнул носом, почти на ухо говоря Валере. — Слышь, не тёлка она! Вообще забыли, понял? Харэ, другие темки обсасывай с пацанами, — Турбо дёрнулся, и, растолкав широкими плечами ребят, уверенно зашагал вперёд, подальше от универсамовских. — Чего это с ним? Раньше ему похрену было, а что в этой Ольке особенного? — Ералаш поднял худощавые плечи. — Э, нечего тут языком трепать. Турбо сказал, чтобы тишина была, хуле звуки издаём? — Зима огрызнулся. Валера уже не слышал их разговора. Он, пиная куски снега, смешанные с грязью и пылью дорожной, шёл по направлению к дому. «На кой хрен она вообще ему сдалась? Мёдом помазана, что ли? Как придурок верчусь, тогда ещё ясно сказала, что не будет ничего… Хрен с ней!» Однокомнатная квартира встретила парня глухой темнотой. Свет включать не стал — мама, вероятно, уже спала после смены на мясокомбинате. Стянув с уставших стоп замызганные белые кроссовки, на которые удалось «заработать» в Москве, он тихо прошёл по скрипучему дощатому полу, и, не раздеваясь, приземлился на раскладушку, заранее заботливо мамой, сопевшей, и, кажется, что-то бормотавшей во сне, расстеленную. Из окна неприятно тянуло холодным — замазка и затычки из бинтов уже не помогали. Валера прожигал сонными глазами потолочную плитку, которая от времени успела пожелтеть. Свет с улицы освещал комнату, откидывая на стены причудливые и неровные тени цветов, разместившихся на выкрашенном в белый подоконнике. Он думал про неё. Конечно он думал про неё. Про её зеленые глаза, про то, как она криво, но до жути красиво улыбается, про то, как морщит нос веснушчатый на морозе, про то, как с опаской и детским интересом смотрит на него, стараясь, чтобы он не поймал её взгляд. Валера начинал расплываться в улыбке, но как только замечал это, тут же хмурил брови и с лица стирал все эмоции. Понимал прекрасно, что не последняя их встреча была, всё так просто не может закончиться… Верно? Турбо провалился в крепкий сон. Нет, она не снилась ему, как это обычно случается в любовных романах, но вот он снился ей — Оля всю ночь наблюдала за Валерой со стороны, будто диафильм показывали. То он в школе, в форме и красном галстуке, то дома у неё сидит, на кухне, на табуретке рядом с ней и про каких-то космонавтов рассказывает её маме, которая довольно копошится у плиты, хихикая над Валериными шутками. Оля спала сладко, будто младенец, только вот, кашляла без конца. Дышать было тяжело, а как под утро встала, поняла, что и говорить не может совсем. — Может, в больницу всё-таки? — мама обеспокоенно вертелась над дочкой, остававшейся в кровати. Та лишь кивнула, приёма у врача, которых она с детства боялась и пропуска занятий было избегать бессмысленно — кажется, лёгкие начинали болеть.