Дьявол

      20 сентября 1985 год       Хогвартс осенью окутан загадочным великолепием, словно магия самой природы соткалась в ткань времени и пространства. Он превращается в волшебное святилище, в котором каждый уголок пропитан ароматом осенней тайны. Башни замка, вздымающиеся ввысь, словно живые стражи замка, исчезают в пелене легкой дымки. Свет фонарей проникает сквозь осенний мрак, создавая мерцающие пятна на стенах замка и бескрайних полях, окружающих его.       Внутри замка осень тоже внесла свою лепту в атмосферу уюта. Залы и коридоры наполняются ароматами теплых пряностей, и даже каменные своды не могут сдержать природную теплоту, проникающую сквозь каждый камень.       Эстер особенно любила Хогвартс осенью. Запах тыквенного пирога, который эльфы готовили каждое утро, и шлейф пряностей, доносившийся даже в темные и холодные подземелья, были ее любимыми ароматами. Единственное, что она до тошноты ненавидела, это печенье, которое всегда подавали с тыквенным соком. Они в него добавляли отвратительное кедровое масло.       Блэк спустилась в мрачные подвалы, в которых провела семь незабываемых лет обучения, и словно очутилась в природном ореоле обитания. Сыро, зябко и никакого света. Ученики сейчас были в Хогсмиде, а поэтому ее ностальгии в старых коридорах уж точно никто не помешает.       В этой темной части замка располагался кабинет Северуса Снейпа. Загадочный волшебник словно решил следовать всем слухам, которые о нем сочиняли ученики и преподаватели. Его жилище представляло собой замысловатое пространство, у входа в которое гуляли тени от тусклых свечей, а внутри все было наполнено атмосферой тайны и строгости.       Чертов склеп посреди осеннего фестиваля в Хогвартсе. Темные стены, приглушенный свет от камина в углу и никакого тепла, словно он боялся, что его ледяная броня начнет таять.       Большой дубовый стол, усыпанный пергаментами и свитками, стеклянные фиалы с темными жидкостями. Рядом стояло множество полок, забитых томами старинных книг и фолиантов.       И два черных зрачка, которые сканировали, наведавшую его мрак, женщину. Тусклый свет свечей подчеркивал черты лица профессора, маскируя его выражение и делая его еще более загадочным.       Да, он определенно решил следовать всем клише, которые о нем разносились по замку. — Блэк. — Снейп подал голос, не выражая никаких эмоций на восковом лице. — Не думал, что так скоро тебя увижу. — И тебе здравствуй, Северус, — Эстер не дожидалась приглашения и села в кресло напротив массивного стола. — Мирта заставила меня обратиться к тебе раньше.       Женщина взяла со стола учебник по зельеварению и принялась его бездумно листать, лишь бы чем-то занять руки. — Она разве не отправилась в Эдинбург к матери? — кажется, волшебница впервые видела, как густые черные брови мага немного дернулись, выражая, хоть и едва заметную, но эмоцию. — Где вы могли встретиться? — На кладбище, — ведьма задержала внимание на рецепте напитка живой смерти. — Вальбурга умерла. Разве ты не слышал? — Нет. Где я, по-твоему, мог об этом слышать, Блэк? — Согласна. Моя тетка была неприятной особой. — И Мирта ради Вальбурги сорвалась с Эдинбурга? — фыркнул маг. — Зачем ей было ехать на похороны к свихнувшейся матери Сириуса?       Блэк усмехнулась одним лишь уголком и положила книгу на место, откидываясь спиной на кресло. В темноте кабинета блеснул портсигар, отбивая тусклый огонь камина. Она достала уже привычную вишневую сигарету и подкурила от свечи, что стояла на столе. После такого стажа курения ее легкие воспринимали дым уже как жизненно необходимый воздух. — Ты сейчас меня спрашиваешь о ней больше, как о противной Вальбурге, или все же матери Сириуса? — Не перекручивай мои слова, — Северус отодвинулся от стола, пряча свое лицо в тени. — Ты прекрасно поняла, что я имел в виду. — Конечно-конечно. Никаких подтекстов, — Эстер сделала глубокую затяжку. — Она приехала, потому что я попросила. Ты же знаешь мою мать, все неизменно закончилось бы скандалом.       Кабинет наполнил непривычный глухой смех профессора зелий. Кажется, Блэк впервые слышала, как этот мужчина смеется. — Меняется все на этой земле, кроме Друэллы Блэк. Она не дает Скитер ни минуты покоя. — И не только Скитер, — женщина громкой цокнула и улыбнулась. —Так, а ко мне ты зачем опять пришла? Неужели свои запасы зелья ты уже опустошила? — И да, и нет, — дым вырвался из тонких губ, обведенных красной помадой. — Мне нужна еще и твоя профессиональная консультация.       Черная бровь Снейпа поползла вверх, а руки сложились на груди. — Позволь узнать, в какой области? — В области темной магии, конечно.       Ведьма сжала тонкими пальцами, облаченными в черные перчатки, фильтр сигареты и сделала последний затяг воздуха с запахом блядской вишни. Фитиль в руках превратился в горстку пепла и исчез из ладони, обтянутой черной кожей.       Резким движением она стянула одну перчатку с правой руки, а затем то же действие повторила и со второй рукой.       Пальцы, словно пронизанные тенью, выглядели как обугленные вплоть до середины ладоней. Черная окраска будто проникла внутрь кожи, пропитывая каждую клетку темными чернилами. Кожа казалась высохшей и обветренной, словно проклятие высасывало жизненную силу, а вены проблескивали под темным покровом.       Мышцы рук, хоть и были обугленные, все еще сохраняли свою форму, но движения были медленными и дрожащими, словно каждый жест напоминал о тяжелом бремени проклятия. — Ты знаешь, что это за хрень, Северус? — почти прошептала Блэк застывшему мужчине, который не сводил глаз с ее протянутых ладоней.       Снейп встал со своего кресла и подошел ближе к волшебнице. Его пальцы прошлись по темным участкам, очерчивая линию здоровой кожи. — Похоже на смертельное проклятие, — пробормотал маг. — Давно это появилось? — Года три назад, но я сначала не придала этому значение. А сейчас уже трудно не обращать внимания на свои почти черные руки.       Блэк подергала пальцами, словно проверяя, работают ли они еще, и тяжело выдохнула, пряча обугленные руки обратно в перчатки. — Такое ощущение, что из тебя медленно высасывают магию. У тебя нет проблем с заклинаниями? — Скажем, есть некоторые трудности в трансфигурации — Блэк, — зельевар вздохнул, — я не смогу понять, что это за чертовщина, если ты не будешь со мной откровенна. — Мне трудно превращаться в свою анимагическую форму. Каждый раз это требует больше и больше сил, а, возвращаясь в привычный облик, я несколько минут не могу колдовать, — девушка заглянула в темные радужки волшебника, который стоял напротив нее, опершись поясницей о дубовый стол. — Неужели умираю? — на лице застыла вымученная улыбка. — Не думаю. Скорее, какая-то магическая привязка. — Это исключено, Северус. Для этого требуется очень темная, кровная магия, и я бы точно знала, если бы меня вовлекли в такую чернуху. Даже для Блэков подобные ритуалы — табу. — Уверенна, что твое согласие требовалось?       Вначале на лице женщины застыло выражение полного недоумения. Ее брови сузились, легкий натяг на лбу создал задумчивые складки. Глаза, полные удивления, широко раскрыты, словно она столкнулась с чем-то абсолютно неожиданным. Губы слегка приоткрылись, выражая немое удивление.       В следующий момент, как будто внутри неё щелкнул замок. Взгляд Эстер пронзительно изменился, словно пазлы внезапно сложились, образуя ясное и полное представление. Недоумение исчезло, уступив место внезапному осознанию. Глаза, ранее полные вопросов, теперь сверкали ярким светом ясности и понимания.       Ее брови разъехались, губы медленно закрылись, а лицо преобразилось, выражая не только умение понять, но и готовность принять обрушившиеся факты. Она оставалась неподвижной на мгновение, словно в этот короткий промежуток времени прошли внутренние бурные переживания. — Хочешь сказать, что это его проделки? — голос на секунду дрогнул, выдавая наблюдательному мужчине все ее тревоги. — Но как это возможно, он ведь мертв, Снейп. — Я не знаю, как это возможно, но это не отменяет того факта, что из тебя последовательно и целенаправленно выкачивают силу. И в какой-то момент, Блэк… — В какой-то момент магии может не остаться и вовсе, — продолжила его фразу Эстер.       Губы поднимаются в улыбке, но вместо радости в ней заметен оттенок непрошенной горечи. Глаза искрились, отражая огонек свечи, но внутри их света скрывалось что-то мучительное, словно светлячок, зажатый в кулаке. Эта улыбка как тонкая пелена, за которой прячется неудовлетворенность и невысказанные эмоции. Она не дарит тепла. — Благодарю за помощь, Северус, — женщина подняла на него глаза, которые уже не выражали ни единой эмоции. — Буду признательна, если отправишь мне еще несколько баночек зелья сна без сновидений. Мои запасы уже кончаются. — Тебе стоит прекращать им злоупотреблять, — зельевар вернулся обратно за свое место во главе дубового стола. — Оно не лучший соратник в побеге от реальности. И я пришлю еще одно зелье, оно немного замедлит магическое истощение.       Но Блэк лишь промолчала и коротко кивнула, поднявшись с мягкого кресла. — Чуть не забыла, — шатенка развернулась у самой двери, успев уже нажать дрожащими пальцами на железную ручку, — Мирта просила передать, что заскочит к тебе завтра вечером.       Северус так же сухо кивнул, будто это была будничная реплика. Никак не трогающая сухое сердце Снейпа, фраза.       По мере ее ухода из кабинета, взгляд мужчины оставался на худой спине, как задумчивое отражение на поверхности воды. Его глаза, на мгновение отвлеченные от окружающего, фиксировали каждый шаг женщины, словно пытаясь прочесть в движениях какую-то тайну.       И Блек была переполнена чертовыми тайнами. Они хлестали из нее ручьем, словно из бокала, по края наполненного водой.       Мысли, как темные тени, нависали в ее сознании, отравляя доверие и покой. Она видела его действия как предательство, словно он воспользовался ее слабостью, чтобы втянуть в обряд, о котором она не знала.              В воображении каждый его шаг, каждое его слово становился элементом этого мрачного ритуала. Она ощущала, как из нее постепенно вытягивается что-то ценное, что-то важное — магия сущности, ее силы. Эстер винила его не только за то, что он сделал, но и за то, что она чувствовала, будто стала жертвой его дурмана.       Тьма ее мыслей становилась всепоглощающей, и она погружалась в самосомнение и страх. Ведьма теперь видела именно в нем источник неопределенной магии, проклятия, которое она не в силах разгадать или побороть.       Однако, несмотря на уверенность в его причастности, в сознании мелькали моменты колебания, будто слабая надежда проникала в ее твердые убеждения. Внутренний мир словно находится в состоянии волнения, где правда смешивается с вымыслом.       Огромный раскол разделил мысли на две половины, и она уже не знала какой из своих «Я» верить. Той, что наивно кричала о его невиновности, той, что записывала единственную теорию, подправленную неопровержимыми фактами, или той, что слушала этих обеих сумасшедших и говорила: «Идиотки, он вообще-то мертв!».       Кажется, Блэк уже не верила и самой себе. Она потерялась в собственных личностях.       4 июня 1986 год       Зал №10, где проводились заседания Визенгамота, внушал таинственность и мистику. Темные стены, словно поглощающие свет, обрамлены золотистыми рунами, излучающими странный свет, который создавал ощущение, что стены зала обладают собственным разумом. Черные шторы, сделанные из материала, напоминающего ткань сумрака, прикрывали окна, оставляя в зале лишь призрачное освещение.       На трибунах амфитеатра восседали советники в сливовых мантиях, словно отражая тень внутренних конфликтов и интриг, происходящих внутри этого магического места. Их взгляды были направлены враждебно друг к другу, будто каждый из них являлся врагом в этом игровом поле политических шахмат.       Министр Магии, мисс Багнолд, занимала возвышенное место, откуда она как бы владычествувала над этим мрачным сборищем. Ее присутствие создавало атмосферу власти и непоколебимости, она была неотъемлемой частью этого зала.       И на палитре этого сливового цвета два светлых пятна — Люциус и Мирта, которые сидели на привычном втором ярусе, наблюдая за злобными выражениями лиц своих оппонентов.       Они были членами Визенгамота уже почти четыре года, благодаря щедрой руке госпожи министра и наглому вмешательству младшей Блэк. О, Эстер была более чем уверенна, что Бэлшот и Малфой каждый раз мысленно ее проклинают, когда им приходиться ссориться с советом из-за очередного закона, который нужно было протащить ей.       На этот раз она наблюдала за слушанием на самом последнем этаже амфитеатра, где волшебники и волшебницы не обращали на нее внимания.       Женщина серый кардинал. Она воплощала в себе ауру загадки и влиятельности. Ее наружность, как будто была созданная в оттенках серого, не выделялась яркими красками, но это скрытое обличие делало ведьму невероятно могущественной.       В ее чертах лица заметна хитрая улыбка, спрятанная в глубине строгих линий. Глаза, как две загадочные глубины, скрыты в тени залы, оставляя тайну мыслей и намерений. Волосы собраны в аккуратный пучок, но даже в этой простоте можно уловить что-то умышленное. — Этот закон был предложен в целях обеспечения безопасности нашего волшебного общества. Магглорожденные волшебники, не имеющие прочного магического наследия, могут случайно вызвать опасные последствия, используя некоторые виды магии. Этот закон направлен на предотвращение потенциальных угроз, — в который раз устало произнес Люциус.       В такие моменты ей было даже жаль Малфоя. Ему приходилось стоять на линии столкновения и брать на себя весь удар, пока она оставалась сторонним наблюдателем. — Это прямое нарушение их прав! Законодательство не должно дискриминировать волшебников на основе их происхождения, — мистер Бертон, седовласый советник, был их главным оппонентом, который всегда браковал любые законы, за которые голосовали Бэлшот и Малфой. — Мы привержены идеалам безопасности и стабильности. Эти ограничения необходимы для предотвращения случайных катастроф и сохранения нашей магической целостности, — воскликнула Мирта со своего места, чтобы ее услышали. — Независимые исследования доводят, что магия магглорожденных слишком низкой концентрации, и может не выдержать некоторых ритуалов и заклинаний. Для нас заклятия на крови — обычное дело, а их это может убить, мистер Бертон. — Наше волшебное общество должно стремиться к инклюзивности и равенству перед законом! Запрещение определенных видов магии для магглорожденных — это неправомерное ограничение прав и возможностей, — мужчина вскочил от раздражения. — Мы не ограничиваем, а скорее регулируем определенные аспекты магии, чтобы предотвратить потенциальные опасности. Этот закон способствует безопасности всех.       Госпожа министр коротко постучала два раза своим волшебным молоточка, призывая присутствующих к соблюдению приличий дебатов. — Мы готовы к компромиссу, но не за границей обязательств контроля. Мы служим магическому миру и несём ответственность за его сохранность, — Начала мисс Багнолд со своего возвышения. — Прошу поднять руку тех, кто за принятие закона «Об ограничении некоторых видов магии для магглорожденных».       В воздух взмыло много рук, но Эстер не могла утверждать, что этого количества голосов им было достаточно. — Поднимите руки те, кто против, — продолжила Миллисента, подсчитывая в уме новые поднятые ладони. Мисс Багнолд проводила магический подсчет голосов. Зал молчал, ожидая окончательного решения. — Закон «Об ограничении некоторых видов магии для магглорожденных» принят с двадцатью семью голосами за и двадцатью против. Семь членов состава удержались от голосования. Теперь закон отправится на следующий этап — в отдел магического правопорядка для подробного рассмотрения и выработки рекомендаций. Благодарю всех за собрание.       Зал наполнили сухие аплодисменты, которые, вероятно, принадлежали тем несчастным, которые были за воплощение этого закона в реальность.       И Блэк была в их числе. Она сидела на своем крайнем ряду и довольно улыбалась их очередной победе.       Эстер была искусной женщиной и, как оказалось, это очень пригодилось на шахматной доске магической политики. Она незамысловато двигала фигурками без особого энтузиазма, а ее соперники сладко обманывались этой картинке. Все эти болваны понимали, что их одурачили, только тогда, когда на доске был шах и мат.       Шах и мат, министерство магии.        Ведьма дождалась, когда стихнет гул и ажиотаж после принятия резонансного закона и поспешила вниз за толпой фиолетовых мантий. На выходе мисс Багнолд уже давала интервью новостным стервятникам, Бертон вылетел пулей из зала, от чего она успела лишь заметить его пунцовое лицо от злости, а Люциус И Мирта скрылись от некоторых слишком настойчивых журналистов в коридорах подземелья.       Атриум пустовал в разгар рабочего дня, что было довольно странно для всегда кипящей в министерстве жизни, но и Эстер не хотела попадаться на глаза особо любопытным зевакам. Пусть она и дальше остается не самой захватывающей из Блэков, единственным интересным фактом которой является отсутствие мужа в двадцать семь лет.       Зеленый огонь охватил ее тело, перенося из министерства магии в недавно открывшийся на Косом переулке ресторан «Волшебные Гастрономические Изыски». Пожалуй, главным его преимуществом было то, что каждый столик был спрятан друг от друга волшебными облаками, сохраняя приватность встреч. Идеальное место для политиков, чистокровных, меценатов и просто волшебников, которые хотят спокойно поесть, без вспышек колдокамер.       Милая девушка-администратор уточнила ее имя и провела в самый дальний столик у окна, где за портьерой магии скрывались Малфой и Бэлшот. — Ты сексист, Малфой! — Блэк застала друзей прямо в разгар горячего и весьма небезопасного для окружающих спора. — Я честен, — сквозь сжатые зубы процедил Люциус, — а ты наивная идиотка.       Эстер молча села за свободное место и ткнула пальцем на первые попавшиеся позиции в открывшемся магическом меню, ожидая пока взрывная парочка успокоиться. Попытаться до них достучаться — бессмысленная затея, это волшебница поняла еще в первый год их сотрудничества. После каждого собрания совета Мирте и Люциусу нужно было выпустить пар, и они это предпочитали делать друг на друге. Блэк никогда не вызывалась быть девочкой для битья.       На стеклянном столе появился отполированный хрустальный бокал, в котором плескалось ее вино. Женщина поспешила занять руки, делая глоток сладковатого напитка, и удовольствие накрыло ее с головой, разливаясь виноградом от самого кончика языка. — Какая тема спора на этот раз? — все же встряла волшебница, когда маг и ведьма наконец замолчали.       Бэлшот раздраженно откинулась на кресло и ухватилась за свой бокал, вероятно, чтобы не сказать еще чего-нибудь в пылу злости. Еще несколько минут препираний с этим напыщенным аристократом, и у нее из ушей пойдет дым. — Малфой говорит, что Багнолд нужно убрать с поста министра, — прошипела блондинка, сжигая глазами сидящего напротив мужчину.       Блэк дернула бровью в мимолетном удивлении, переводя взгляд с ведьмы на мага. Видимо, сегодня они решили не ограничиваться обычными спорами, чтобы сбросить стресс. — А ты, значит, считаешь, что это неправильно? — протянула Эсти. — Да, конечно, — Мирта снова вскипела. — Она отличный министр магии, прекрасный политик и умная женщина. Не как бездействующий Фоули или безумный Лич, или еще лучше Дженкинс, которую посадил в кресло министра твой отец, Малфой. С ней магический мир и вправду может процветать. — Позволь тебе напомнить, что Багнолд тоже продажная чиновница, — Люциус был настолько зол, что его голос походил больше на шипение змеи, нежели на человеческую речь. — О, только не начинай эту песню снова, — Бэлшот вскинула руками, почти задевая блэковский бокал, — Миллисента, по крайней мере, имеет свою голову на плечах, и не вводит в действие абсолютно все законы, которые мы лоббируем. — Дорогая, то, что ты называешь «лоббизм», в наших понятиях зовется «коррупцией». Вернись наконец в реальность, Бэлшот, министр сотрудничает с нами только потому, что ей самой это выгодно, а как только это станет иначе — она первой издаст указ о нашей казни. — В каком месте ей выгодно было сегодня ограничивать маглорожденных в магии? — Их. Не. Ограничивали. — Малфой навис над маленькой блондинкой, опираясь руками о стол. — Ты же сама знаешь, что они могут убиться от слишком сильной риктумсемпры. Магически одаренные гря… магглорожденные — это редкое исключение из правил. — А закон «О независимости волшебного бизнеса»? Зачем ей это, умник? — Затем, идиотка, что так она сможет легализовать свои незаконные доходы, записав их на магическое предприятие. — Хватит! — Блэк слишком сильно стукнула своим бокалом, от чего вино пролилось ей на руки. — Успокойтесь оба.       Их горячий спор внезапно утих, словно затихла буря. Мужчина и женщина стояли напротив друг друга, глядя в глаза смешанными чувствами усталости и размышлений. Все еще были заметны следы борьбы на их лицах: мимика выражала напряжение и усталость. — Вам не хватает склоков на заседаниях, поэтому вы решили еще и за границами совета их устроить?       Эстер была более чем уверенна, что эти двое сейчас готовы вгрызться в глотки друг другу лишь бы доказать свою правоту. Они оба были советникам Визенгамота, и не понаслышке знали о важности дипломатии, но в такие моменты Малфой и Бэлшот превращались в несносных детей, которые не умеют уступать и вести диалог.       Ведьма и волшебник вели немой поединок взглядами, сидя по разные стороны широкого стола. Еще секунду этой дуэли и магия вокруг них начнет искриться и распаляться огромными огнедышащими драконами. — Послушайте меня оба, — брюнетка похлопала в ладоши, чтобы на нее обратили внимание. — Во-первых, Малфой прав, — Эстер подняла руку, призывая Мирту, открывшую рот, чтобы произнести очередную горячую тираду, замолчать и позволить ей договорить, — Багнолд и вправду готова избавиться от нас, как только мы начнем мешать ее карьере. Эта женщина не потерпит конкуренции на своем посту, а ваши кандидатуры в Визенгамоте однажды могут стать невыгодны ее кампании. Люциус предложил посадить в кресло министра Корнелиуса Фаджа, который сейчас трудиться во главе отдела магического правопорядка, и проявил себя, как услужливый и готовый на многое ради денег и славы. Я более чем согласна с Малфоем, такой человек будет во многом полезен… — Эстер, это слишком грязные игры, — Мирта посмотрела на нее своими зелеными глазищами, в которых плескалось море разочарования и осуждения. Похоже, Бэлшот была единственным человеком в этом мире, который все еще верил в ее душу. Даже Сириус, ее собственный брат, уже давно потерял веру в чистое блэковское сердце. Фамилия Блэк и светлая душа были скорее литературным приемом, оксюмороном, и ничем более фантазий. — Ты снова не дала мне договорить, — волшебница сделала глоток вина, чтобы прочистить горло. — Я согласна с Люциусом, но мы не поступим так. Когда Миллисента смогла протянуть вас в Визенгамот, я дала ей слово, что никогда не стану причиной ее преждевременного ухода с поста министра, и я собираюсь сдержать его, Блэки никогда не нарушают обещаний, это низко. Мы сделаем Фаджа чертовым Министром Магии, но только тогда, когда Миллисента собственноручно подаст в отставку, и сдается мне, что долго ждать нам не придется.       Люциус молчал и Бэлшот тоже не роняла и слова, спрятав свои изумрудные радужки от спокойного океана в глазах Эстер. Взгляд Мирты блуждал по мужчине напротив, останавливался на вазе с белыми розами, которая стояла на столе, возвращался к собственным пальцам, которыми она сжимала подлокотник кресла. Когда она, наконец, подняла на Блэк глаза, в них мерцало лишь разочарование и ведомая только блондинке грусть. Этот блеск тоски отозвался в голове тяжелыми аккордами пианино, разрывающего сердце от меланхолии.       В этот самый момент, казалось, им на плечи упал груз всех вынесенных решений за последние несколько лет, который своей тяжестью пригвоздил их намертво к земле. В дыхании можно было услышать мерцающий стон горькой утраты, а каждый вздох напоминал о времени, когда жизнь была еще невинной и светлой. — Эсти, что с тобой случилось? — Мирта сгорбилась, напоминая тысячелетнюю уставшую старуху. — Ты уже не та девушка, которую я знаю. — В этом мире нужно делать то, что нужно, Мирта. Иногда, чтобы что-то изменить, приходится играть в грязную игру. — Мы росли вместе, мечтали об изменениях, о новом мире, но сейчас ты играешь с жизнями людей, как будто они лишь фигурки на твоей тактической карте. Зачем тебе все это?       И вправду, зачем? Казалось, Блэк задавала себе этот вопрос каждый день с первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Тогда, это было такой понятной вещью, которая не требовала объяснений перед самой собой. Как очевидное решение. Взять под свое контроль министерство, чтобы строить его мир даже после его исчезновения. Но какой этот его мир?       Мир, наполненный подчинением и контролем, словно арена, где слабые покоряются сильным. Мир, пронизан стремлением к «чистому» волшебству и желанием уничтожить всех, кто не соответствовал его идеалам. Мир, в котором царит атмосфера лишь страха и преклонения, что являются мощным инструментом для создания своей идеологии.       И сейчас, спустя пять лет, Эстер четко понимала, что это нее ее мир. Не тот мир, о котором они в детстве мечтали с Миртой. Не тот мир, в котором она бы хотела, чтобы рос Драко, дочь Андромеды и любой другой волшебник. Если бы Том был жив, то непременно убил бы ее, как ведьму, что перестала соответствовать его идеалам.       Блэк, наконец, была готова строить свое собственное будущее. Не разделенное с Томом Риддлом — Мне нужно держать в руках все карты. — ответила женщина Мирте, которая сверлила ее взглядом в ожидании. — Министерство — это ключ к власти и влиянию.       Но Бэлшот знала ее достаточно давно. Так давно Мирта была ее лучшей подругой, что она могла бы с легкостью заподозрить ее в использовании легилименции, если бы не была уверенна в том, что ведьма просто слишком хорошо ее знает. Она умела ее читать, словно каждая мысль, что пронеслась в голове, отображалась на маленьком экранчике, который висел у нее перед глазами. — Дело не в министерстве и не в блядской власти, — голос подруги был пропитан ядовитой насмешкой. — Ты понимаешь, что это бред? Жертвовать собой, ломать себя ради человека, которому было на тебя все равно? Это бред.       Малфой наблюдал за развернувшейся драмой, переводя взгляд с одной женщины на другую, словно между их лицами бросали мячик со стороны в сторону. — Я больше не хочу быть нужной. Это нужно мне. — У тебя очень черная судьба, — Бэлшот помотала головой, словно это был последний аргумент со стороны защиты. Она ведь всего-то пыталась защитить Блэк, не позволить ей растерять себя в своих же собственных заблужениях. — Не чернее моей фамилии, — Блэк усмехнулась. — Это всего лишь чернила, которыми я пишу свою историю, и пока они не закончились, всегда можно все изменить. — Я не буду переубеждать тебя в чем-то, Эсти, — Мирта накрыла ее ладонь своей, невесомо сжав холодные пальцы, — но ты обязана помнить, что есть точка невозврата, которой мы однажды достигнем. Власть всегда влечет за собой последствия, и тебе хорошо известно, какие.                 Волшебница поднялась со своего места и исчезла за магической завесой, оставляя за собой лишь терпкий запах аниса и тепло горячей кожи на руке Эстер, покрытой лишь тонкой тканью черного фатина.                 И, кажется, горький осадок остался еще и на душе. Это совершенно не то лакричное послевкусие, которое всегда бросала после себя Бэлшот. — Она остынет, — Люциус чересчур громко поставил стакан на стол, от чего женщина подпрыгнула на своем месте. — Ты же знаешь Мирту, ей нужно побыть одной, чтобы оценить ситуацию. — Я знаю, Малфой. Она всегда остывала.       И Эстер не знала, когда закончиться внутренний лимит Мирты с громким названием «Проколы Эсти Блэк, на которые еще можно закрыть глаза».                 От висков и в самый центр мозга отправлялись адские импульсы, которые распространялись болью по всей голове. Ведьма достала из кармана бархатной мантии портсигар, хватая пальцами тонкую сигарету. Время от времени, никотин немного ослаблял головные боли, которые тисками сжимали все ее тело. Она приложила палочку к кончику сигареты, и в тот момент, когда пламя лизнуло табачный лист, ее глаза вспыхнули, словно отблеск огня в темной ночи. — Когда она начинает говорить все эти свои проповеди в стиле Рейвенкло, мне кажется, что со мной, блять, говорит моя собственная совесть. Устами Бэлшот глаголит истину, пытаясь достучаться до души, в существовании которой я уже давно сомневаюсь.       Глухой смех мужчины наполнил их укромный угол, словно вырвавшийся патронус, которого Малфой не смог удержать при себе. Глаза его блеснули загадочным светом, и в тот момент казалось, что он поделился с Блэк каким-то сокровенным знанием, неосвещенным другими.                 Эстер и не подозревала, что души в ней гораздо больше, чем она сама видит.                 Люциус прекратил смеяться, отодвигая рукав плаща, который закрывал серебряные часы на левой руке. — Двадцать минут четвертого, — констатировал маг. — Через сорок минут, если я правильно помню, вам с Нарциссой нужно быть в Азкабане? — Правильно помнишь.                 Волшебница рывком допила остатки вина в бокале и встала со своего места, скрываясь за границами серого облака, что скрывало их столик от посторонних.                 Черные волосы были собраны гребнем на затылке, но ветер все равно подхватил свободные пряди, кружа ими вокруг бледного лица. Дым расплывался вокруг нее, как вторая мантия, создавая медленно опадающую завесу вокруг ее фигуры. Она вдыхала его с удовольствием, словно каждый вздох был мгновением спокойствия в этом мире волнений.                 Мужчина, расплатившись с официантом, вышел следом за Блэк, осматривая бурлящий Косой переулок в субботний день. Смех и радость витали в воздухе, а громкие звуки волшебства и магии разносились повсюду. Они были яркими каплями счастья в этом мире волшебства.                 В сравнении с этой безмятежной картиной, Малфой и Блэк выглядели, как тень, прокатывающаяся над землей.

***

      Две Блэк стояли перед Азкабаном, словно два темных отражения, брошенных на каменистый берег ограды. Ветры, несущие запах соли и отчаяния, клубились вокруг них, создавая удушающую атмосферу в этом уединенном месте, где огромные волны моря, казалось, вырывались в попытке освободить заключенных.       Черная мантия Эстер и элегантное синее пальто Нарциссы, которое красиво оттеняло ее глаза, более глубокого и насыщенного цвета, чем у сестры, колыхались вслед беспощадному холодному ветру, что бил по тонкой коже аристократок. Эстер смотрела вперед, глаза ее, как два угольных огня, сверкали отрешенной решимостью. Нарцисса, с изысканным лицом, несла на себе следы времени и спокойствия.       Огромные каменные стены Азкабана вздымались над ними, словно молчаливые стражи мира, поглощающего тех, кто попал в его безжалостные объятия. Звуки вздыхания моря, переходящие в стоны ветра, создавали траурную мелодию, сопровождающую этот чертовски драматичный момент.       В тюремный корпус, настигнутый вечными сумерками, женщины вступили, как две тени, под пристальным стражем мракоборцев. Свет от мерцающих факелов подчеркивал холодную бледность их лиц, которое передала им мать еще в утробе.       Авроры осматривали их с такой щепетильностью и такой упорность, будто они были преступницами, которых словили на месте происшествия. Они сканировали их безмолвными чарами, проверяли палочки, осматривали одежду на наличие запрещенных предметов. Под их тяжелыми взглядами хотелось сознаться абсолютно в каждом проступке, что волшебницы сотворили за недолгую жизнь, а если нужно будет, то и взять на себя вину за каждое выдвинутое обвинение.       После тщательного обыска и одобрения главного смотрителя, их проводили к тяжелым деревянным дверям, охраняемым магическими замками. Шепот звучал в воздухе, словно призраки предупреждали о предстоящем испытании. Но лица сестер Блэк были непоколебимы, словно скалы, на которых держалась крепость.       В камере, где свет мрака поглощался каменными стенами, они, наконец, рассмотрели заключенную — тень, потерянную в темной пустоте. — Двадцать минут, не больше, — тихий голос стражника в крошечной камере ударял по слуху, словно усиленный с помощью магии в сотню раз.       Дверь медленно закрылась за их спинами, а звук металлического замка звучал как последний аккорд трагедии, вдох Азкабана, что поглощал своих жертв.       В углу, затушенном тусклым светом, лежал крошечный матрас, словно бесформенное клочье на полу, наполненное сеном. Ветхий стол и два стула отдали всю данность времени и были готовы развалиться от одного лишь резкого вдоха в их сторону. Ведро в углу — забытый фрагмент человеческой деградации в этом крошечном уголке тьмы. Затухший свет проливался через решетки, как мутное пятно, ослепляя лишь облако беспокойства в уме ведьмы, что спряталась в тени угла. Среди старых предметов и металлического запаха холода витало отчаяние, печальный стон, не находящий выхода.       Комната напоминала макабрное театральное представление, где единственной аудиторией служили стены Азкабана.       Беллатриса Лестрейндж, в грязной серой рубашке, словно птица, гибнущая в клетке, сидела на матрасе. Ее волосы, которые в детстве очень любила заплетать в косы Эстер, свисали на лицо клоками и слипшимися от крови или пота прядями, а ее глаза, полные безумия, смотрели в никуда, словно она видела что-то, чего не видели ее гостьи. — Кого я вижу, — черные зрачки блеснули в темноте камеры. — Неужели это даже не сон, где я убиваю каждую из вас адским пламенем, а реальность? — Белла, как ты? — осторожно начала Цисси.       Эстер хмыкнула на глупую попытку сестры наладить контакт, и прошла к противоположной стене, проверяя старый стул на прочность. Женщина забросила ногу на ногу и потянулась ладонью за портсигаром, когда вспомнила, что авроры его оставили у себя, как запрещенный предмет. — А что значит «в порядке»? В этом волшебном месте, в этой прекрасной камере? О, я в полном порядке, Цисси. В полном порядке. — Твой паскудный характер даже заточение в Азкабане не в силах изменить, — Эстер крутила большим пальцем кольцо, которое легко скользило по ткани перчаток.       Нарцисса тяжело выдохнула, словно мысленно призывая свою младшую сестру заткнуться. — Белла, мы здесь, чтобы… — Чтобы поделиться своим великолепием с тем, кто тоскует в этой дыре? О, я в восторге!       Лестрейндж встала со своего угла, окидывая презрительным взглядом обеих волшебниц. По сравнению с ее грязной и серой тюремной одеждой, которая неприятно колола и раздражала нежную кожу, их мантии словно только что сняли с моделей на обложках Ведьмополитена. И в душную камеру за собой они пронесли шлейф ванили и бергамота, а не крови и сырости, которыми за пять лет пропахла Белла. — Беллатриса, мы здесь, чтобы помочь тебе, — Эстер откинулась спиной на холодную стену, выдерживая испытующий взгляд старшей Блэк. — Прошло уже пять лет, мы можем добиться твоего досрочного освобождения, но без твоей участи этого не произойдет. — И в конце концов, нам важно знать, как ты себя чувствуешь, — в их паре Нарцисса была хорошим аврором. — Целых пять лет мракоборцы не одобряли встреч с тобой, и вот наконец наше прошение утвердили. —  Как же вы заботливы. Но, дорогие мои, в этой камере чувства — роскошь, которой мне давно не почувствовать, — чертову издевку на лице Беллы Эстер видела даже в непроглядной тьме. Она слышала ее в каждом произнесенном ею слове, приправленная обидой и злостью, она осыпалась на фигуры двух сестер Блэк камнями осуждения.       Эстер и Нарцисса понимали, что они заслужили такой реакции, это было очевидным. Но с рукой на сердце каждая из них была готова поклясться собственной семьей, что они сделали все, что было в их руках, чтобы вытащить Лейстрейндж из Азкабана.       Проблема была в том, что грехи Беллатриссы были гораздо выше их возможностей. — Мы всегда с тобой, даже в самые темные моменты, — Цисси подошла ближе к сестре, заключая ее ледяные ладони в своих чуть менее холодных. — «Темные моменты», какое трогательное выражение. Не волнуйтесь, я тут как дома. — Белла, ты должна понимать, что мы здесь не ради нас, а ради тебя. Мистер Честер утверждает, что в этот раз суд может освободить тебя досрочно. Ты вернешься к нам, все будет, как раньше.       Женщина отбросила от себя руки Нарциссы, отступая в свою безопасную тень. В этом и была вся Белла — в моменты, когда на ее лице проступали капли настоящих эмоций, словно конденсат в переполненной кипятком закрытой банке, она предпочитала прятаться в свой толстый хитиновый панцирь.       Блядская черепаха. — А ты думаешь, что я вернусь в ваш мир благополучия? Как трогательно, — ухмылка скользнула по осунувшемуся лицу. — Вы как крысы, которые первыми сбежали из тонущего корабля! Не искали Темного Лорда, не пытались узнать, что тогда случилось, наплевали на того, кто нас защищал. Вы трусихи, которые ради свободы и чистого имени отказались от наших идей и целей. — От его идей и целей! — Эстер вскочила на ноги, от чего стул под ней угрожающе затрещал, грозя вот-вот превратиться в пыль. — Это был его мир и его будущее, и ты Белла, за пять лет в этой камере уже должна была понять эту истину. Я искала его, я видела воспоминания мальчишки той ночи в Годриковой впадине, и он просто исчез. Ни в одной книге из нашей библиотеки и всех тех, что я прошерстила за последние годы, нет объяснений тому, как дети выживают после смертельных заклинаний, а могущественные волшебники исчезают. — Значит, ты плохо искала! — Беллатриса пылала не меньшей яростью, чем ее младшая сестра.       В камере напряжение плотностями клубилось, словно грозовая туча, набирающая силу перед бурей. Две сестры, практически идентичные внешне, делили не только черную гриву, но и неистовую яростью, которая разгоралась в их глазах. Их взгляды — стрелы, выпущенные наперерез, искривленные чувствами, на волоске от взрыва.       Нежная Цисси, ее белоснежные волосы являлись контрастом этой темной сцены. Ее глаза, полные тоски, скользили между сестрами. Она — зритель, плененный этим семейным спектаклем, и ее лицо — полотно, на котором нанесены годы страданий и разочарований. — Послушай меня сюда, Белла, — Эстер, словно кошка, осторожно подкралась к такому же хищнику, как и она, опасаясь, что та вцепиться ей в глотку острыми зубами. — Если понадобиться, то я разнесу всю эту блядскую крепость на камни, до первозданного вида. Найду в себе ту кроху счастья, которая потерялась где-то в фамилии, и создам такого патронуса, что эти дементоры к чертям ослепнут, но я вытащу тебя отсюда. Тебя, Сириуса и Антонина. Послушай меня еще раз и пусть это отпечатается у тебя в голове: я вытащу тебя, Беллатриса, будешь ты нам помогать или нет.       В темных глазах Беллатрисы сверкнуло нечто необычное — мимолетное мерцание благодарности и гордости. Эта нечастая эмоция пробуждается в ней, когда она вспоминает свое происхождение — она Блэк, и это звучит как песня в душе. — Семья превыше всего? — язвительно протянула Лестрейндж, скрещивая руки на груди. — Именно так.       Эстер не могла отрицать того, что она чувствует к своим сестрам. На первый взгляд, ее лицо могло быть выражением холода и решительности, но внутри ее сердца вспыхивали краски, которые она тщательно скрывала.       Беллатриса, олицетворение силы, вложила в Эстер непоколебимость и решимость, которые помогли ей пройти через самые темные испытания. Там, где другие сломались, Эстер нашла в себе силы взглянуть в лицо опасности, подобно тому, как ее старшая сестра взирает на мир с позиции власти.       Андромеда, хоть и далеко, внесла свой вклад в формирование самой младшей Блэк. Чуткость и эмпатия, заложенные в ней, даже если она старается скрыть их за стеной неприкосновенности, протянулись светлыми лучами в руки маленькой сестры.       Нарцисса, с ее нежным взглядом, приоткрыла для Эсти другую сторону — нежность и заботу. Внутри этой женщины, столь разной от нее самой, она обнаружила, что такое значит быть ласковой, даже когда ты обречена на темные уголки своей судьбы.       Они были семьей, каждая внесла свой уникальный отпечаток, который словно невидимые нити, связывал их.       Цисси подошла вплотную к ним, протягивая свою правую руку перед собой. — Всегда и навечно, — произнесла светловолосая детскую клятву.       Тогда Белле было, кажеться, шестнадцать, Медди четырнадцать, Цисси двенадцать, а Эсти и вовсе восемь. Они собрались в малой библиотеке, куда мать запрещала им заходить, и под куполом тайны и сестринской связи они дали друг другу клятву всегда и навечно быть вместе и верными друг другу. С тех пор прошло не мало времени, Андромеда влюбилась в грязнокровку и нарушила их клятву, Беллатрисса оказалась в Азкабане, куда слово «вместе» попросту не имело доступа, Эстер утопала в своей голове, а Нарцисса растворялась в семье, которая обязывала ее быть верной лишь мужу и сыну. — Всегда и навечно, — тихо прошептала самая младшая сестра, ложа руку поверх изящной ладошки блондинки.       Беллатриса подняла бровь с издевательством, словно пытаясь выразить, насколько детские клятвы казались ей смехотворными в этом затхлом месте. В ее глазах мелькнуло презрение, когда она наблюдала за сцепленными ладонями сестер, как за наивной игрой в светломирные обещания. Руки казались ей всего лишь тщетным обрядом, сыгранным в замкнутом мире, где давно забыт язык подобных клятв.       Белла, ложа свою руку поверх сцепленных ладоней, делала это с видимым безразличием. В ее глазах не было и следа чувственности, а лицо выражало леденящую мимику. Это действие, словно небрежный жест, выполнился с такой легкостью, будто она прикасалась к чему-то несущественному и даже невидимому. — Всегда и навечно, — в той же язвительной манере протянула Лестрейндж, словно для нее это не больше, чем глупая прихоть ее младших сестер.       Они носили фамилию Блэк, и без чистоты души каждая из них была способна прожить. А вот без семьи никак.