Дьявол

      Домой.       Для Эстер горный особняк за все эти годы и вправду стал ее домом. Местом, где случилось счастье. И Том позвал ее домой. Эта маленькая деталь, крошечное слово в записке, пропитанной злость, заставило какие-то двери внутри нее открыться. И больше всего она боялась, что из этих дверей выберется фантом глупой Эсти. Эсти, которая любила Темного Лорда.        Ведьма шла вдоль вымощенной дороги к главному входу в поместье, где, она была уверенна, ее ждала ярость Тома. Она транссгресировала подальше от ворот, чтобы подарить себе эти ценные минуты на размышления о том, что же она успела натворить за ту неделю, что они не виделись.       Шаги эхом разносились по темным коридорам. Воздух был пропитан тишиной и напряжением. Кабинет был уже близко. Эстер толкнула массивную дверь и успела сделать лишь шаг внутрь, когда сильные пальцы сомкнулись на горле. Холодная хватка впилась в кожу, загоняя дыхание обратно в легкие. Том прижал ее к стене с такой силой, что воздух из нее вытеснился со стоном. Его лицо было слишком близко, слишком яростное, слишком дикое. — Где. Ты. Была. Эстер. — утробное рычание, полное льда.       В глазах Тома метались отблески свечей, но ярость в его взгляде была куда ярче. Он не моргал, не шелохнулся, только сжимал сильнее, впиваясь в ее кожу. Пальцы на ее горле дрогнули, но не ослабили хватки. Она чувствовала, как пульс бьется под его ладонью, как его магия, темная и голодная, окутывает, не давая шанса на побег. Она попыталась только открыть рот, чтобы произнести откровенную ложь, но в следующее мгновение волна магии отбросила ее прочь. Боль от удара о край стола взорвалась в бедре, огненной вспышкой прокатившись по нервам. Она скривилась, но не издала ни звука.       Обида ударила по ней острее, чем боль. Он мог спросить. Он мог выяснить, что случилось. Но вместо этого он выбрал грубую силу. Как всегда. Но раньше это к ней никогда не относилось. — Ты встречалась с Поттером! — рявкнул Том, его голос звенел от ярости.       Эстер молчала. Не двигалась. Не смотрела на него. Она чувствовала, как его злость копится, как сгущается напряжение в воздухе. Он требовал ответа. Он жаждал его. — Смотри на меня! — его голос прорезал воздух, резкий, как удар плетью.       Она упрямо опустила взгляд. Тишина накалилась до предела. — Глупая, упрямая девчонка, — прошипел он почти что на змеином, и в этом шипении было слишком много всего. Слишком много эмоций, слишком много злости, слишком много чего-то еще, от чего у нее сжалось сердце.       Но она молчала.       Том медленно опустился на корточки перед ней, и Эстер инстинктивно подалась назад, пока её спина не уперлась в ножку стола. Впервые в жизни она по-настоящему его испугалась. — Давай, скажи мне сама, какого черта ты делала в доме Сириуса Блэка? — его голос был обманчиво мягким, но в глубине его глаз горела такая ярость, что у нее пересохло во рту.       Эстер смотрела на него, заставляя себя не отводить взгляд. — Я не могу рассказать.       Она и вправду не могла. Непреложный обет с Сириусом опутывал ее, сжимая горло не хуже, чем пальцы Тома минуту назад. Любое слово, выходящее за границы дозволенного, обернулось бы смертью.       Глаза Тома вспыхнули. Он резко придвинулся к ее лицу, и в следующее мгновение его пальцы впились в ее волосы, заставляя ее запрокинуть голову и встретить его взгляд. — Не можешь? — прошипел он, подтягивая ее ближе, так что их лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — Не хочешь, или не можешь? — Не могу, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы.       Он зарычал, резко разжав пальцы, и Эстер рухнула обратно на пол, чувствуя, как кожа на голове горит от боли. В воздухе разрядилось напряжение, но оно не исчезло — наоборот, только усилилось. — Ты… — начал он, и в его голосе было столько злости, что воздух, казалось, сгустился. — Ты осмелилась уйти к этим отбросам, зная, что после того, как я узнаю, единственным моим желанием будет убить тебя, — и теперь ты говоришь мне, что не можешь ничего сказать?       Он шагнул ближе, и она почувствовала, как магия вокруг них вспыхнула и затрепетала, готовая в любую секунду сорваться с его пальцев. — Или, может, тебе есть, что скрывать? — продолжал он, ледяным тоном. — Или ты ждала, что я просто приму это молча? Как преданно верный, наивный мальчишка?       В ней вскипела злость. — А что мне тебе рассказать? — взорвалась она, рывком поднимаясь на ноги, не обращая внимания на боль в бедре. — Какое мясо предпочитает Поттер на ужин? Или с какими манерами он ведет светские беседы? Или ты и вправду думаешь, что в моей компании они обсуждают планы по свержению тебя?!       В воздухе громыхнуло, как от далекого удара молнии. Его взгляд вспыхнул. Ее руки сжались в кулаки.       Она сделала шаг вперед. — Скажи мне, Том, — ее голос был низким, наполненным огнем. — Ты думаешь, что я перешла на их сторону? Или просто злишься, что я посмела сделать что-то перечащее тебе?       Что-то в ее словах заставило его замолчать. Он не двинулся сразу, но выражение его лица изменилось — не столько в сторону ярости, сколько в сторону чего-то более хищного, расчетливого. Несколько долгих секунд он смотрел на нее, будто разбирая каждую грань ее эмоций, ее смелости, ее дерзости на лице. Затем, не говоря ни слова, сделал шаг назад и медленно развернулся, направляясь к своему столу. Мужчина опустился в массивное кресло, вытянул руку и лениво постучал пальцами по поверхности. Все в его позе излучало спокойствие, но именно это спокойствие настораживало больше всего. — Перечишь мне, пререкаешься, смеешь поднимать на меня голос. — Голос его был тягучим, словно яд, медленно впитывающийся в кожу. — На своего господина.       Эстер сжала зубы, но ничего не сказала. Риддл продолжал: — А где же та мисс Блэк, которая покорно ждала меня каждый день, не смела и шага сделать против моей воли? Где та, что замирала в ожидании каждого моего слова? Или ты думаешь, что я и дальше буду спускать на нет все твои вспышки ярости? — Он наклонился чуть вперед, свет от свечей отбрасывал тени на его лицо. — Ты правда считаешь, что можешь бросить мне вызов и остаться безнаказанной?       Ведьма прищурилась, ее грудь тяжело вздымалась от сдерживаемых эмоций. Наконец, уголки женских губ дрогнули, сложившись в усмешку. — Ты мне не господин.       Темный Лорд замер. Его лицо не отразило ни удивления, ни злости — только оценивающий интерес, почти леденящий своей холодностью. Затем он медленно кивнул, как будто действительно обдумывал ее слова, а затем губы его изогнулись пугающей улыбке. Оскале.  — Ошибаешься. — Он выпрямился, убирая руки со стола. Его голос стал холоднее, острее, словно лезвие кинжала, приставленное к ее горлу. — Ты больше не на особом счету, Эстер. Больше не смеешь надеяться на мое терпение, на мою милость. Или ты выполняешь мои приказы и не встречаешься с врагами за моей спиной... — Он сделал паузу, давая ей прочувствовать вес его слов, — или кормишь червей в лесу.       Тишина между ними звенела, натянутая, как туго стянутый лук. Волшебница смотрела на него, и что-то в ней лопнуло. Не страх, не боль, не гнев — нечто более фундаментальное, то, что она годами прятала глубоко внутри. — Никогда больше, Том, — процедила она, с ненавистной ясностью осознавая, что каждая клетка отказывается подчиняться ему. — Никогда больше я не стану безропотной марионеткой в твоих руках. Слишком сладким оказался вкус свободы.       Тонкая тень раздражения пробежала по его лицу, едва уловимая, но достаточно значимая, чтобы женщина ощутила всплеск удовлетворения. Она наклонила голову, ее голос стал тише, но от этого не менее твердым: — И второй Беллатрисой для тебя я тоже становиться не собираюсь.       Волдеморт смотрел на нее долгим, почти оценивающим взглядом. Затем, без лишних слов, он развернулся и направился к двери. — Идем, — приказал он. — Куда? — Эстер не двигалась с места.       Он бросил на нее взгляд через плечо, уголок его губ дрогнул. — Мне нужно кое-что тебе показать, — маг схватил ее за запястье, сжимая, и утянул за собой.       Трансгрессия оказалась неожиданно долгой. Время словно замедлилось, пространство перед глазами смазалось, и лишь когда они приземлились на каменистую землю, Эстер ощутила резкий порыв ледяного ветра. Они стояли у подножия древних руин, спрятанных глубоко в горах. Небо было затянуто облаками, лунный свет едва пробивался сквозь завесу теней.       Ведьма ощутила, как что-то в этом месте отзывалось глубоко внутри нее — темное, древнее, неподвластное человеческому пониманию. Магия тут была иной: грубой, первозданной. Она дрожала в воздухе, словно зверь, загнанный в ловушку. — Что это за место? — спросила она, напряженно вглядываясь в мрак перед собой. — Это нечто, что даже я не смог бы открыть в одиночку, — спокойно ответил Том. — Но кое-кто мне помог.       Эстер резко повернула голову, ее взгляд сузился. — Арбери, — выдохнула она. Теперь всё стало на свои места. Это место источало стихийную магию. Только ведьма, обладающая природной связью с силами мира, могла пробудить его. Значит, они где-то в лесах Албании. Так вот зачем ему нужна эта ведьмочка.       Том лишь усмехнулся. — Очень проницательно, Эстер. Но это не имеет значения. Важно то, что здесь запечатано то, что поможет мне закончить начатое.       Они вошли внутрь. Гулкая тишина древних стен давила на уши. В центре зала возвышался черный каменный монолит, покрытый древними рунами, мерцающими красным светом. Но самое ужасающее было то, что внутри камня что-то двигалось. — Это... — Эстер сжала губы. — Что это за мерзость?       Он провел ладонью по камню, и на мгновение стены будто содрогнулись. — Древний разум, — его голос был наполнен восхищением. — Не существо, не дух, не бог... но нечто, способное поглощать магию. Оно может подчиниться мне, стать моим оружием. Оно впитает силу каждого мага, кого я пожелаю уничтожить. И никто не сможет остановить меня.       Эстер замерла, всматриваясь в этот живой, дышащий камень. Она не знала, что было страшнее — то, что Том действительно собирался разбудить эту силу, или то, что часть ее самой осознавала: слишком поздно, чтобы это остановить.       Ведьма начинала понимать всю степень угрозы. Этот булыжник не просто источник силы — это оружие. С его помощью Том сможет лишать магии любого, кто ему неугоден. Он сможет вырвать ее из тела, оставить человека пустой оболочкой, сломанной и беспомощной. Магглорожденные? Их сила станет его силой. Те, кто пойдут против него? Будут раздавлены, уничтожены. Он не просто хочет править — он хочет стать главным источником магии в этом мире. Абсолютным, всесильным, непобедимым.       Но что, если это было не все? Этот камень не просто крал магию — он перераспределял ее. Том не уничтожил бы силу своих жертв, он бы забрал ее себе. Его мощь станет беспрецедентной, его власть — несокрушимой. Если он добьется успеха, он станет чем-то большим, чем волшебник, чем темный маг... Он станет магией самой по себе.       Ее мысли прервались, когда Риддл медленно вытянул руку и коснулся камня. Красные руны вспыхнули ослепительным светом, пульсируя, словно бьющееся сердце, требующее новой жертвы. Лорд Волдеморт хищно посмотрел на нее, и внезапно Эстер все осознала.       Все, что было до этого — крики, угрозы, насмешки, даже удары — это было только вступление. Подготовка к ее настоящему наказанию.       Он хочет забрать ее магию.       Она не успела даже выдохнуть, когда из камня вырвался ослепительный алый луч и вонзился в грудь. Мир вокруг вспыхнул, сжался в один крошечный миг боли. Эстер вскрикнула, но голос заглох в этом раскаленном вихре, что разрывал изнутри.       Будто крюки вонзились глубоко в сущность, в самую основу магии. Ее не просто вытягивали — ее вырывали с кровью и плотью, рвали, ломали. Каждая кость в теле будто трескалась под давлением, мышцы разрывались, сухожилия горели огнем. Казалось, что ее магическое ядро выдирали, сдирая с нервов, с костей, с самого существования. Она не могла дышать. Она не могла кричать. Только гореть в этой агонии, пока из тела вырывали то, что было ее с рождения, то, что было ее самой сутью.       А потом — тьма.       Все резко оборвалось. Боль исчезла, как если бы ее отсекли лезвием. Эстер рухнула на каменный пол, тяжело, безвольно, как сломанная кукла.       Ее тело дрожало, а перед глазами плавал багряный туман. Она тупо смотрела в стену, не двигаясь, не пытаясь встать. Из носа тонкой струйкой текла кровь, капая на холодный камень. Она все еще была жива. Но что-то внутри нее было разорвано.       Она все еще была жива. Но было такое ощущение, будто ее пропустили через мясорубку. — Впечатляюще, да? — Голос Тома был спокойным, почти задумчивым, словно он восхищался работой собственных рук. Он слегка наклонил голову, изучая ее с насмешливым интересом. — В следующий раз я не передумаю, Эстер. Если ты еще раз меня разочаруешь, я доведу дело до конца.       Она не отвечала. Даже не смотрела на него. Просто лежала на холодном камне, обессиленная, сломленная, опустошенная. Он оставил ее магию при ней — на этот раз. Но ощущение того, что ее сущность потрепали, растянули, словно жилистое мясо, не исчезло. Она не знала, что страшнее: боль, которую она испытала, или осознание того, насколько близка она была к полному уничтожению. — Встань, — приказал Том.       Эстер не шелохнулась. Мир перед глазами плыл, и даже если бы она захотела подняться, ее тело просто не подчинилось бы. Блэк не могла даже повернуть голову в его сторону, просто смотрела перед собой, не моргая. Риддл прищурился. В воздухе повисло напряжение. Он не был человеком, который терпел неповиновение — никогда.       Не тратя больше времени, он сделал шаг вперед, грубо подхватил женское тело на руки, словно она была не тяжелее перышка, и с раздраженным вздохом трансгрессировал.       Она почувствовала мягкость ткани под собой. Постель. Воздух был уже не таким ледяным, стены не давили своим величием. Они снова были в особняке.       Том небрежно оставил ее на кровати, словно ненужную вещь, и выпрямился. Черные волосы растрепались по подушке, а кожа казалась мертвенно-бледной. Он посмотрел на нее сверху вниз и, прежде чем уйти, бросил: — Постарайся осознать, насколько ты близка к концу, Эстер.       Звук его шагов стих, и дверь с тихим щелчком закрылась.       Сначала она просто лежала. Долго, не двигаясь, не пытаясь пошевелиться, боясь, что тело просто развалится. Голова гудела, в ушах все еще отдавались отголоски боли, ее собственные крики.       А затем…       Что-то в ней оборвалось.       Она резко вдохнула, дрожащими руками сжав покрывало, и на нее нахлынуло все.       Слезы хлынули прежде, чем она успела их остановить. Беззвучные, горячие, едкие, обжигающие кожу, стекая по щекам и скапливаясь на губах, оставляя соленный привкус унижения. Она закрыла лицо ладонями, плечи задрожали, а дыхание сбилось. Это не было тихим, сдержанным плачем — это был отчаянный, душераздирающий приступ, который захватил ее полностью, выжимая изнутри. Все, что она пережила, все, что он сделал с ней — обрушилось разом, как каменная лавина, погребая под собой. Это было хуже, чем Круциатус. Хуже, чем все побои и пытки, которые она когда-либо испытывала. Он вырвал ее силу, ее сущность, заставил ее почувствовать себя ничем. Он показал, как легко мог бы ее уничтожить, стереть, оставить беспомощной.       И она ничего не смогла с этим сделать.       Впервые за столько лет она чувствовала себя слабой.       И это было нестерпимо.       Но еще хуже была мысль, что он получал от этого удовольствие. Он наслаждался ее страхом, болью, сломленностью. Он не просто наказывал ее — он утверждал свою власть, показывал, кому она принадлежит.       Худое тело содрогалось, она кусала губы, пытаясь заглушить рыдания, но это было бесполезно. Они вырывались, сотрясали ее грудь, выдавливали остатки воздуха из легких.       А самое страшное…       Она любила этого монстра. Он все же сумел открыть навстежь в ней те двери, которые она закрыла на семь замков. Двери к ее любви.

***

      Эстер заперлась в своей комнате на три дня. Она никого не хотела видеть. Не ела, не вставала с кровати, не проводила тренировки с Арбери, не касалась ни палочки, ни книг. Большую часть времени она просто спала или лежала, тупо глядя в потолок, словно надеясь, что его темные узоры поглотят ее сознание и сотрут последние несколько дней из памяти.       Она пыталась не думать. Но это было невозможно.       Перед глазами снова и снова вставал его взгляд. Хищный, холодный, довольный. Том наслаждался этим. Наслаждался болью, страхом, тем, как она корчилась на каменном полу, не в силах даже закричать. Он не просто хотел наказать ее — он хотел, чтобы она почувствовала, что он может забрать у нее все И он почти это сделал.       Мысли о нем разрывали ведьму на части. Она ненавидела его. Она боялась его. Она… все еще чувствовала, как его руки сжимали ее горло, как горячая магия вырывалась из груди, раздирая изнутри. Она все еще чувствовала его внутри себя, даже теперь, спустя дни.       На первый день к ней приходил Хаус. Он умолял ее поесть, принес поднос с горячим бульоном, мягким хлебом, фруктами. Его большие глаза блестели от беспокойства, но Эстер даже не взглянула на него. Она медленно подняла палочку, и магия выбросила домовика за дверь. Голос ее был сух и пуст: — Не смей приближаться к моей комнате.       Больше Хаус не приходил.       Время текло незаметно. Второй день слился с третьим. Ее тело слабело, но она не чувствовала голода. Ее разум туманился, но она не испытывала тревоги. Словно все, что было внутри нее, выжгли дотла, оставив лишь пепел. Она больше не принадлежала себе.       А на четвертый день дверь распахнулась без стука. — Ты совсем с ума сошла, Блэк?!       Голос Антонина Долохова был громким, раздраженным, но женщина не дернулась, не перевела на него взгляда. Она все так же лежала, лицом к стене, словно его не существовало. — Ты не ела четыре дня! Ты бросила тренировки! Ты даже не выглядишь, как человек, — он прошел вглубь комнаты, с грохотом придвинул стул к кровати и тяжело на него плюхнулся. — Если ты решила загнуться, скажи сразу, я хоть не буду тратить на тебя время.       Она молчала. — Черт возьми, Эстер! — он с силой ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Что бы там ни случилось, ты не можешь просто лежать тут и ждать, пока исчезнешь! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Как... ты выглядишь?!       Она молчала.       Антонин резко выдохнул, явно готовый продолжать свою тираду, но когда он увидел бледное лицо, его раздражение схлынуло.       Серые глаза. Пустые.       Не уставшие, не злые, не полные боли — просто опустошенные. Будто в ней что-то сломалось безвозвратно, и теперь она лишь оболочка, сохраняющая свой прежний облик по инерции.       Долохов выругался себе под нос, но вместо того, чтобы продолжать бросаться гневными тирадами, он тихо присел рядом. Медленно, без давления, он протянул руку, обхватил ее плечи и легко притянул к себе. — Давай, — тихо сказал он, впервые за все время, мягко. — Просто дай мне хоть какой-то знак, что ты еще здесь.       Эстер не сопротивлялась. Она даже не подумала отстраниться, просто позволила себе утонуть в его крепких объятиях.       Мужчина молчал. Он просто держал Блэк, медленно поглаживая по спине, перебирая ее спутанные темные пряди пальцами. Его тепло было единственным настоящим ощущением, которое она могла сейчас распознать. Он ничего не говорил — слова были лишними. Он понимал.       Он знал, что впервые за столько лет младшая Блэк сломалась.       Волшебница еще некоторое время сидела в объятиях Долохова, не шевелясь, позволяя ему просто держать ее. Ее дыхание было ровным, но слишком медленным, как у человека, который давно утратил потребность в движении. — Я никогда не думала, что его гнев хоть когда-нибудь коснется меня, — вдруг тихо сказала она, голос ее был хриплым от молчания. — Никогда не думала, что до леденения души буду его бояться… и до отвращения ненавидеть себя за эту слабость.       Антонин крепче сжал тонкие плечи. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросил он осторожно.       Она вздрогнула и резко покачала головой, ее пальцы вцепились в рукав его мантии, как будто само упоминание того, что случилось, могло снова оживить боль. Нет. Говорить об этом — означало снова переживать это. — Ладно, не надо, — мягко сказал он и, поколебавшись, добавил: — Но ты не можешь просто лежать здесь и умирать, Эсти.       Женщина слабо усмехнулась, впервые за эти дни. — Не уверена. — Я уверен, — твердо сказал он и встал. — И если ты не хочешь говорить, значит, пора сделать что-то другое. — Что ты задумал? — подозрительно спросила она. — Для начала ты поешь. Добровольно или мне тебя кормить? — Он приподнял бровь, но брюнетка не ответила. Тогда Долохов без лишних слов ушел, а через несколько минут вернулся с подносом. Запах жареного мяса и свежего хлеба заполнил комнату, и ее пустой желудок болезненно сжался. — Не хочу, — пробормотала она, но он лишь ухмыльнулся. — Не хочешь? Хорошо. Тогда я съем все сам.       Он сел напротив, нарочито медленно отломил кусок хлеба, положил на него кусочек говядины и, с наслаждением прищурившись, откусил. — Черт возьми, какое вкусное мясо. — Он сделал еще один укус. — О, и вот этот сыр — просто божественный.       Эстер злобно посмотрела на него. — Ты специально. — Конечно. — Он усмехнулся, продолжая жевать. — Ну же, Блэк, откуси хоть раз.       Ее рука дрогнула, но она все же потянулась за хлебом. Первый кусок казался камнем, но с каждым новым она начинала есть быстрее. Долохов не комментировал, просто молча ел рядом, словно ничего необычного не происходило.       Когда тарелка опустела, он отодвинул поднос и встал. — Теперь ты идешь со мной. — Куда? — Эстер нахмурилась. — Погулять. — Это… глупая идея. — Как и ты, лежащая три дня без движения, но ты же попробовала, — хмыкнул он. — Теперь моя очередь.       Она вздохнула, но все же поднялась, впервые за несколько дней почувствовав под ногами твердую землю.       Море.       Они шли по каменистому берегу, под ногами похрустывали мелкие ракушки, а над головой раскинулось серое небо, размытое туманом. Ветер бил в лицо, обжигал кожу прохладой. Эстер вдохнула глубже, вдыхая соленый морской воздух в окаменевшие за три дня легкие. — Ты же не подумала, что мы вышли на море посмотреть? — сказал Долохов, остановившись на краю берега. — Неужели? — саркастично отозвалась она.       Он повернулся к ней и вдруг широко улыбнулся. — Здесь мы будем кричать.       Эстер недоверчиво уставилась на него. — Что? — Кричать, Блэк. Громко, как только сможем. — Он развел руки. — Ты же хочешь это сделать, не так ли? — Это… это глупо. — Ведьма покачала головой. — Да? — Он усмехнулся. — Я кричу за все годы в Азкабане!       Он запрокинул голову, глубоко вдохнул и с силой выкрикнул свой гнев в небо. Голос его был грубым, сорванным, и этот крик разнесся по побережью, спугнув чаек. Он кричал, пока воздух в легких не закончился, и только тогда выдохнул. — Я кричу за все годы, прожитые в страхе! — Эстер сжала кулаки и, зажмурившись, закричала. Ее голос был высоким, надрывным, полным боли, что накопилась за всю жизнь. Ее дыхание сбилось, но она не могла остановиться, пока не выпустила все наружу. — Я кричу за все, что у меня отняли! — рявкнул Долохов, вновь отдавая часть себя ветру. Его голос был низким, вибрирующим, пронизанным тяжестью утрат. — Я кричу за свою высокомерную мать! — Эстер резко шагнула вперед, стиснув зубы. Крик дрожал от гнева, словно звук разбивающегося стекла. — И за психопатку-сестру! — Она закричала еще громче, голос ее стал резким, пропитанным болью и яростью. — Я кричу за всех, кто считал, что я ничего не значу! — крик Долохова был гулким, как раскаты грома, он отбросил голову назад, словно хотел, чтобы это услышал весь мир. — Я кричу за проклятую войну, что нас всех разорвала! — Эстер шагнула ближе к воде, ее голос стал хриплым, но она не могла остановиться. — Я кричу за всех, кто умер, но не должен был! — выкрикнул Антонин, и его голос полетел далеко, смешиваясь с шумом волн. — Я кричу за то, что он все еще держит меня в своих руках! — Эстер вскинула голову, слезы наворачивались на глаза, но она продолжала. — Я кричу за то, что не успел! — прорычал Долохов, в его голосе были горечь и злость, и этот крик пронзил воздух, заставляя ее замереть на мгновение. — Я кричу за всю ненависть, которую несу в себе! — Эстер сделала глубокий вдох и выплеснула все в этом единственном крике. Ее плечи содрогнулись, но на этот раз не от боли.       Они кричали. Кричали, пока их легкие не начали гореть, пока голос не начал хрипеть, пока злость не начала выходить из них, оставляя место чему-то новому.       И тогда Эстер рассмеялась. Сначала хрипло, натянуто, а потом по-настоящему, звонко, так, как давно не смеялась.       Антонин замолчал, переводя на нее взгляд. Он смотрел, как ее плечи вздрагивают от смеха, как уголки ее губ подрагивают в настоящей, живой улыбке. И впервые за все время он увидел её, а не оболочку, которой она стала после той всего.       И он понял, что ради этой искренней улыбки, ради этого момента — оно того стоило.