odi et amo//ненавижу и люблю

Sub eo clarius sapphiro flumen, Superne radius auratus it… At id procellae petit culmen Veluti quies in procellis sit!

Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой!

      Праздничная ночь была тихой и звёздной. Прохлада томно обволакивала разгоряченные тела двоих не прошенных гостей этой умиротворенной атмосферы.       Две фигуры приближались к каменному замку разведки. Один вел другую за руку, движения были резкими, раздраженными, гневными.       — Капита-ан, — Микаса пьяно протянула. — Я не успеваю… Отпустите…       — Молчи, — Леви сказал коротко и злостно. — Молчи, пока у меня ещё есть хоть капля терпения.       Капитан агрессивно тащил невменяемую подчиненную, планов наказания, которое она заслужила, нет, он тоже не совсем трезв. Сейчас припрет её в девчачье крыло… А потом… Потом решим.       — А знаете, — Микаса отдернула руки и легонько пошатнулась. На лицо натянулась улыбка предвкушения. — Вся ваша жизнь изначально была ошибкой, — капитан встал как вкопанный, понимая, что она готова ему сказать что-то, что сорвет предохранители, откроет без того ноющие раны прошлого и праведный гнев будет сопоставим с взрывом колоссального титана. — Откуда вы там вылезли? Все вокруг вашего вздернутого носа — отродья, хотя в отличие от вас, я и многие другие ребята росли в нормальной семье, я знаю, кто мой отец, мои друзья не погибли, а характер…       — Микаса, — Леви трясло от практически бесконтрольного желания вспахать её розовощёким лицом траву и заставить жрать землю, может в придачу сломать пару конечностей. — Ещё хоть одно твое пьяное слово и я за себя не отвечаю.       Микаса знала о прошлом Леви. В прочем, все знали кто он, где он вырос, как попал в разведку. Здесь так было изначально заведено: разведчики знают абсолютно всё обо всех, знают, то, о чем могут даже не рассказать друг другу, а если что-то и удается скрыть, всё равно — тайное станет явным. Единственное, что Леви не говорил никогда и никому, боясь осуждения — настоящей правды о том кем была его мать.       — Ты… Сам по себе отродье. Сын шлюхи! — Микаса подошла в плотную к Леви, их носы даже легонько коснулись друг друга, но без романтического подтекста. Прокричав последнее оскорбление прямо в лицо, она ещё раз гневно выдохнула, перемешивая выдох с рычанием и резко двинулась к замку с полнейшим чувством исполненного долга. Она не знала ничего конкретно о матери капитана и даже не предполагала, что только что разбудила в нем.       Тормоза, предохранители, любые другие способы капитанского контроля окончательно слетели.       — Ты чертова сука, Микаса, — Леви прошептал себе под нос. — Ты, Микаса, ты чертова сука! — теперь уже сорвался на гневный крик, такой громкости, что с ближайших деревьев пуганные птицы взмыли в небо.       Только сейчас Микаса начала слабо отдавать отчет своим действиям. В момент, когда капитан стремительно приближался к ней, она избрала единственную возможную тактику спасения — как можно бежать из последних сил, что ещё больше выводило Леви из себя. Примерно через сотню метров, уже в темном дворе замка разведки, зверь повалил со спины свою добычу, и, сжав её черную копну волос, потащил внутрь замка, игнорируя громкие крики боли. Поднимаясь по каменной лестнице, он перехватил её правую руку за предплечье, не оставляя шансов высвободиться. Микаса несколько раз падала, но Леви продолжал её тащить, пока не добрался до двери своего кабинета. Раздраженно сунул руку в карман, достал оттуда звенящие ключи, дерганно провернул их в замочной скважине и, открыв кабинет, перехватил обезумевшую от боли и шока Микасу снова за растрепанные волосы, затолкал внутрь. Она упала на мягкий ковролин, держась за голову — очень и очень больно. Тряслась от страха и вздрогнула от громкого хлопка двери.       Дверь хлопнула с таким грохотом, что подпрыгнул весь офицерский этаж, а с потолка посыпалась потресканная штукатурка. Микаса подняла глаза на капитана и ужаснулась — появилась уверенность в том, что сейчас он будет делать что-то очень и очень плохое с ней. Взгляд Леви был сравним со взглядом люцифера, страх и боль сковали девушку.       — Сейчас ты ответишь за свои слова.       Лязг пряжки кожаного ремня подействовал отрезвляюще: Микаса начала испуганно отползать назад. Леви сложил пополам снятый ремень и, изобразив на лице что-то среднее между отчаянием и гневом, замахнулся. Не попал, она успела отползти. Это только сильнее выводило капитана из себя, он резво кинулся к ней, отрывисто дыша и, заломав её руки за спиной, замахнулся снова.       Удар пришелся по спине. Плотная кожа ремня со свистом и хлопком легла на белый фарфор кожи Микасы. Из девичьих глаз прыснули слезы, со рта сорвался оглушительный крик. Больно, очень больно, прямо по почкам попал. Второй удар, третий. Все конечности свело, дикая боль каждого миллиметра тела выжигала.       Душераздирающий крик Микасы ударялся об стены и замка и был слышен даже на улице, казалось, что капитан совершенно забыл, что она девушка, что к ней телесные наказания применять нельзя не только по дисциплинарному уставу, но и по внутренним убеждениям, но мутная пелена безумия заставила закрыть глаза на половую принадлежность Микасы.       Когда капитан в очередной раз, нависая над ней, замахнулся, она закричала:       — Пожалуйста! Пожалуйста не надо больше! Пожалуйста!       Леви отбросил ремень в сторону, несколько секунд посмотрел на трясущееся в болевой судороге тело солдата и больно сжал её подбородок.       — Если твоя любимая семья не выстегла из тебя всю дурь по детству, я сам это сделаю, — капитан произнес эти слова властно и надменно.       Приземлился на колени, подобрал ремень и, снова замахнувшись, громким ударом приземлил грубую кожу на её задницу.       Микаса снова взмолилась.       — Прошу, не надо, не надо, не надо! — она давилась слезами. — Я все сделаю, все, только больше не надо!       — Мне ничего не нужно от такого отродья как ты, — снова замахнулся.       Леви снова ударил по заднице, но, после очередного вскрика, остановился. Достаточно.       — Простите, простите меня! Умоляю, простите! — Микаса билась в болевых конвульсиях. — Простите!       Теперь опьяненные горечью гнева мысли капитана развеялись, с каждой минутой наваливался жуткий страх. Пелена ненависти сошла на нет, перед собой он видел только изнеможденное им самим тело лучшего солдата корпуса, женское тело. Леви никогда не применял насилия по отношению к противоположному полу, но алкоголь, обстоятельства и вскрывшиеся раны дали вырваться внутреннему демону из темницы подсознания.       — Вы теперь довольны, капитан?       Микаса успела отползти к стене, свернулась клубком и, сквозь всхлипы, снова обратилась к нему:       — Теперь вам достаточно?       — Микаса.       Она вздрогнула. Скупые мужские слезы покатились по тусклому лицу. Сперва проступила соленая капля из левого глаза — знак внутренней боли.       Когда умерла мать, Леви не проронил ни единой слезы. Кажется, он плакал лишь однажды, когда погибли такие родные сердцу Фарлан и Изабель на его глазах, но, впрочем, и без того оловянное сердце командира еще с глубокого детства покрывалось червоточинами и толстой кромкой льда. Именно этот лед сегодня внутри него треснул.       Он дернулся в сторону сидящей на полу испуганной Микасы. Девушка вскочила и с силой вжалась в холодную стену, вытянувшись в тонкую струну — хотелось тот час слиться с этой стеной, застрять внутри и больше никогда не сметь выбираться. Страх снова сковал женское тело.       Слезы капитана — последнее, что она могла увидеть в жизни, но теперь, когда акт ожесточенного насилия закончился, ей все ещё было страшно, внутри все горело адским пожаром. Что он может выкинуть ещё? Почему она так беззащитна перед ним, если она сильнейшая?       Капитан поднял влажные глаза и, заглянув ими прямо в недры тонкой души, припал с прерывистыми всхлипами к её ногам.       Микасу пуще прежнего душил ужас — перед ней, на коленях стоит тот самый непоколебимый капитан, склоняет голову, сбрасывая на пол тяжелые капли отчаяния. — Прости меня, Микаса! — он взвыл и обхватил её подкашивающиеся ноги. — Прости! Прости меня!       Микаса плавно стекла по стене, протянула руки к мужчине перед собой и крепко обняла. Робко, трясущимися руками, Леви обнял её в ответ.       Оба, на задворках внутренних излияний душ, услышали треск ломающегося внутреннего стержня: каждый своего. Капитан откровенно рыдал в плечо избитой им же девушки, пока она, аккуратно гладила его по угольным мягким волосам. Каждый из них виновен в случившемся. Два сильнейших солдата человечества, надежды, лучшие из лучших, сломали друг друга, вытащили всё самое худшее, самое демоническое нутро себя, опустошили эмоциональные сосуды, открыли всё таящееся под железными замками.       Солнечный свет пробивался из окна. Усталые от перелетов птицы приземлились на внешний подоконник с характерным скрипом и звонко перетаптывались, щебетали, стучали клювами в прозрачные стекла. Внешний мир начал оживать, приветствуя новый жаркий день. Настенные часы несуразно, но ритмично тикали. Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Леви уже не спал, прокручивал события прошедшей ночи, представлял свое разъяренное лицо, уже забыл, что такого сказала ему Микаса.       Она сопела рядом, свернувшись в позу эмбриона. Вчера они уснули прямо на ковре, страшно ныла спина, но Леви понимал, что по сравнению со степенью физической и душевной боли девушки, лежащей рядом, его спина — лишь вершина холодного айсберга.       Взгляд упал на задравшуюся футболку. Красно-синие полосы — следы «любви», вся спина была изрешечена вытянутыми гематомами. Снова нахлынуло чувство страшной, небывалой вины. Леви, осторожно поддев ткань, скрыл увиденное, перевернулся на спину, закрыл глаза.       Примерно через десять минут, слух уловил осторожное копошение справа: Микаса проснулась.       — Доброе утро, — Леви сказал несколько отрешенно, теперь стыд и вина возросли в разы.       Микаса ничего не ответила, даже не обернулась в его сторону, обессилено поднялась, еле заметно пошатнулась, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, шатко побрела к двери. Уже положа тонкую руку на дверную ручку, обернулась заспанным и усталым лицом к капитану.       — Я никому не скажу.       Леви, всё ещё лежащий на мягком ковролине, повернул растрепанную голову к ней.       — Спасибо. Я в долгу. В очень большом долгу перед тобой, — он произнес снова переворачиваясь на спину. Сложил руки под голову и повторил вчерашнее. — Прости. Ещё раз прости.       Микаса робко кивнула. Открыла дверь и покинула капитанскую комнату с пустой головой. Дурь действительно получилось выбить. Ничего не осталось внутри.       В общей столовой сегодня было значительно меньше людей. Не все услышали строгий приказ майора Ханджи обязательно вернуться в замок после шумного праздника. Где-то на задних столах восседали самые сонные разведчики, где-то, пристроив тяжелые головы на предплечья, продолжали спать на столе, кто-то вообще не вышел на завтрак.       Большая зала была наполнена перешептываниями и громкими выкриками героев прошлой ночи.       — А вы видели кто вчера ушел с капитаном? — Микаса уловила подозрительную реплику с одного из соседних столов.       — А видел с кем всю ночь обжимался Йегер?       — Да ну, брось, не поверю ни единому слову!       — Найл, я говорю чистую правду!       — Своими глазами видел, как наш недотитан обхаживал королеву!       — Да ты гонишь…       Что-то больно кольнуло в хрупком сердце Микасы. Боль локализовалась в одной точке — душевным пламенем жгло в районе солнечного сплетения, а весь остальной мир затих и только в ворохе шумных мыслей эхом билось о сознание: «Эрен и Хистория».       Не только для Микасы затих весь мир. В столовую тяжелой походкой вошел капитан Леви. Стальной взгляд холодно окинул присутствующих, остановился на одном единственном шумном столике, где сидящие спиной опохмелившиеся солдаты всё ещё бурно продолжали обсуждать прошедшие ночные события.       — Так, а что с капитаном?       — Он ушел вчера с Микасой Аккерман!       Если бы можно было описать состояние худшего позора своей никчемной жизни, оба из Аккерманов без колебаний выбрали бы это.       — Что ты там вякнул? — Леви медленно и тяжело подходил к столу.       Солдаты вжались в скамейки, не находя в себе силы обернуться, как будто сейчас за их спинами самый страшный и леденящий душу кошмар.       — Капитан, прошу нас простить! Это недоразумение, но в моих словах ни слова лжи, а ваша реакция т-только, — голос солдата задрожал, когда Леви положил свою тяжелую руку на плечи оппоненту. — Т-только… подтверждает…       Леви уже по новой закипал от злости, осознавая, что вчерашняя его ошибка обходиться ему самому очень дорого. По сути, всю ответственность за совершенное им могла понести и Микаса, ведь она его спровоцировала, однако, насилию над женщинами для Леви никогда не было оправдания и сейчас он был сам себе противен.       За другим столом громко сдвинулся стул. Микаса спешно покидала обеденный зал.       — Сейчас ты можешь разжать свое очко, но это до поры, до времени, — Леви шепнул на ухо солдатам, обсуждавшим с кем начальство проводит ночь и, ускорившись, зашагал за Микасой.       В коридорах Леви нагнал её.       — Микаса, стоять!       — Капитан? — она встала как вкопанная и медленно оборачивалась на него. — За что вы со мной так? За что?       Микаса кричала, шаг за шагом приближалась к замершему капитану, снова шокированного очередным «неправильным» общением со стороны подчиненной.       — Успокойся. Сейчас же. Прошу тебя по-хорошему.       — Успокоится? Конечно. Конечно!       Без замахов, очень по-девчачьи, она, сопровождая всё это громкой истерикой, продолжала яростно бить капитана в крепкую грудь. Леви даже не пытался её остановить, дав выход эмоциям. Сегодня он позволит ей совершать нечто подобное, но завтра — такое поведение никому не сойдет с рук. Микаса начала ослабевать и, всхлипывая, прислонилась лбом к плечу капитана.       Леви осторожно обнял Микасу, дав себе подсознательный обет защищать эту девушку от лишнего внимания таких, как он. Сегодня капитан тоже разрешил себе позволить чуть больше.