odi et amo//ненавижу и люблю

Doctrinam orsus sum clamare Sincēram veri et amoris, Et lapides in me iactare Coeperunt mei propiores.

Провозглашать я стал любви И правды чистые ученья: В меня все ближние мои Бросали бешено каменья.

      Солнце не хотя начинало свой рабочий день. Плавно опускающийся на просторные островные земли свет был теплым и мягким, осушал утреннюю росу — слёзы ночи, которая никогда не хочет уходить. Сначала лучи нежно ласкают траву, пробуждая её, поднимаются к птицам, приветствуют рабочий люд, а потом, убедившись, что всё вокруг освещено и нагрето, начинают настойчиво стучаться в окна, проливаясь сквозь тонкие стекла на полы, на мебель, на стены и на тела ещё спящих людей.       Сегодня день был необычным с самого утра. Как по классике, солнце никогда не здоровалось с капитаном первым — это была его прерогатива, но сегодня, оно, не услышав молчаливого приветствия, само постучалось к нему в прозрачные окна. Свет зарябил яркими вспышками перед глазами. Зрачки, даже через плотно закрытые веки всё равно подергивались, заставляя организм просыпаться. Что ему только не приписывали, какие сверхсилы и возможности, даже какую-то титаническую мощь — он всё ещё был обычным человеком, который просто каждую минуту тщательно работал над собой, анализируя, систематизируя, расставляя точки над «и».       — Микаса, — ответа не последовало. — Ты спишь?       «Спит».       Умиротворение, царящее в стенах комнаты-кабинета, поражало своим присутствием. Даже вставать не хотелось и делать какие-то там важные дела…       Леви, впервые за долгое время, совсем не хотел вставать, выделять время на утреннюю рутину, хотелось только греться от тепла тела такой приятно пахнущей девушки, томно сопящей рядом. Была ли она первая, с кем он разделял свое ложе? Да. Первая.       Кипенно-белые простыни ещё никогда не контрастировали с черными, как ночь, и такими длинными волосами. Идеально ровное, идеально глаженное постельное белье только сильнее выделяло томность женского тела, спящего на нем. Не справившись с собственным желанием, капитан не без удовольствия рассматривал её. Припухшие от сна щеки, слегка приоткрытые розовые губы и, под густой длинной ресниц, закрытые глаза. Тонкое, худое тело, свернутое калачиком и руки, с покрасневшими следами сна, выглядящие подобно расписанной посуде, нежно дотрагивались кончиками пальцев грубых и сухих мужских предплечий. Момент был прекрасен. Увиденное сопоставимо с выставкой самого непревзойденного в мире художника, так же щекотало задворки души, маня своим идеальным образом, словно сладкий сон, прежде не виданный капитаном. Она была всё ещё в той футболке, но всё, что находится ниже точёной талии прикрывалось тонким одеялом, притягивая силуэтом хрупких ног и проступающих мышц. Уютно. Комфортно. Тепло. Если первая ночь, когда Микаса засыпала здесь, открывала задворки темной стороны Леви, то сегодняшняя смогла заглянуть в самую глубь, выудив из чертог бренности существования маленький, но сильный росток света. Хотелось защищать, обнять, гладить. Провести по всему телу, касаясь теплой фарфоровой кожи, ещё не восставшей от чар царства Морфея. — Я пойду умываться, — в сонную пустоту проговорил Леви. — Хорошо, — еле слышно промямлив, Микаса отвернулась спиной к нему, обняла мягкую подушку и снова засопела.       Собравшись с силами, капитан встал, предварительно поставил чайник на подогрев и, спокойным шагом удалился в ванную комнату.       Прохладная вода, стекающая по разгоряченному постельной картиной телу, смывала утреннюю негу, пробуждая дремлющее сознание. Желание проснуться было исполнено. Сегодня Леви был бодр как никогда, особенно взяв полотенце в руки. Словно перышко, с него легонько упал черный длинный волосок, явно не принадлежащий капитану. Реакция на подобное даже испугала капитана, он не вскипел, не вылетел пулей из душевой, чтобы спросить за подобное. Его это зацепило, заставив замереть. — Волос… — он прошептал это сам себе, нагнулся, взяв его в руки и, покрутив в пальцах, изучающе осмотрел. Волос как волос? Нет, её волос. Крепкий, сильный — такой же как она. Наверно на ковре таких валяется десятки.       «Собрать бы их, а то наблюдательные гости заметят».       Леви, отложив находку на полку, завершил все рутинные утренние процедуры и, одев только низ, только протянув руку к рубашке, услышал дребезг посуды и девичий вскрик.       — Что такое? — капитан выбежал из ванной с некой долей беспокойства, мало ли что могло случиться.       — Извини, пожалуйста.       — Я не специально…       — Зачем?       Разбитая чашка, вернее то, что от неё осталось, говорила о том, что эта заноза только что её уронила. Вместе с блюдцем. И вместе со стопкой документов на столе. Ещё и кипяток пролила, ещё и на себя.       — Просто тоже хотела проявить заботу.       — Обожглась?       — Нет.       — Показывай.       Она осторожно протянула руку. Белые запястья окрасились в контрастный яркий красный и покрылись волдырями. Капитан внутри начал закипать, подобно чайнику, но не на её оплошность, а на себя, что слишком много времени потратил на себя. А вдруг она бы порезалась осколками? Или поскользнулась на луже и упала неудачно?       — Микаса, ну как ты так? — он рассматривал ожог с сочувствием, — Болит?       — Неприятно.       — Понятно, дай минуту, — Леви подошёл к комоду, открыл набитый хламом (пора бы разобрать, бесит) ящик и вытащил оттуда маленькую коробочку с лекарствами — аптечку. Потом вернулся в ванную, набрал прохладной воды в таз для стирки и принёс в комнату. Действительно, на поиск необходимого лекарства, бинта и набор воды не ушло дольше одной минуты.       — Пойдем, надо под водой подержать, а потом обработаю.       — И так пройдёт.       — Не нужно сопротивляться. Я же помощь предлагаю.       Микаса молча протянула обожженную руку.       Леви, поддерживая из-под низа пострадавшую конечность, осторожно окунул её в воду. После, немного промокнув куском свернутого бинта, уложил её на колени. Встряхнув небольшой баллон белого цвета с написанными от руки оранжевыми буквами, легонько надавил на клапан. Белая пушистая пена нежно ложилась на красную кожу.       — Что это?       — Возьми, — Леви протянул баллончик Микасе. — Сама прочитаешь.       — Декспантенол для обработки кожных покровов, — она тихо читала вслух. — Это Ханджи делала?       — Да, когда малолетние нытики жаловались на ремни от привода. Какая-то её органическая поебень, а мне, на всякий, тоже перепало. Пригодилось. Пригодилось, — он уже заматывал руку в бинт. — Надеюсь, больше ты не захочешь пролить на себя что-то горячее.       Микасу завораживали движения рук Леви, ловко оборачивающих пораженные кожные покровы в хлопчато-бумажное полотно бинта, словно пряча от других — теперь даже это их маленький секрет.       Отступающая боль прояснила взгляд Микасы. Только сейчас она обратила внимание, что капитан был наполовину раздет — видимо не успел одеться по-нормальному и вышел на её вырвавшийся вскрик в чем мать родила. А что бы было, пролей она кипяток на пару минут раньше? Впрочем, не имеет значения. Текущая картина была сопоставима с пожаром — оно тоже обжигало, но внутри, заставляя и без того пунцовые щеки покраснеть сильнее. Баланс, получается. Он без верха, она без низа. Микаса потрясла головой, выкинув навязчивые и чрезмерно пылающие огнем влечения.       — Никогда не стесняйся говорить мне правду, усекла? Кивок.       — Я же знаю, что кипяток — та ещё дрянь. Болючая.       — Спасибо. Большое.       — Ну вот. Иди умойся, я всё уберу.       — Я могу и сама.       — Ты уже наворотила делов своей самостоятельностью. Я не хочу потом ещё и куски чашки вытаскивать из тебя пинцетом. К завтраку не успеем. Время видела?       — Всё, ухожу, ухожу.       Ключ скрипнул внутри скважины. Конечно, они оба опоздали на завтрак, начавшийся еще пятнадцать минут назад. Теперь, когда они одновременно зайдут в тесный пищеблок, вопросов у остальных возникнет в разы больше. Спасала только забинтованная рука Микасы, как будто она была в медсанчасти, оставалось только молится, что Ханджи тоже как нельзя кстати задерживается.       Неоднозначные взгляды на Аккерманов, вошедших в столовую, разумеется немного стыдили, но, признаться честно, капитану было совершенно всё равно. Вселенная услышала их молитвы, теперь будет достойная отмазка — Ханджи Зое не явилась на утреннюю трапезу.       — Капитан, госпожа Ханджи попросила Вас подойти к ней после завтрака, — Конни выпалил на одном дыхании.       — Принято, спасибо. Можно я поем спокойно?       — Да, прошу простить, — Конни вернулся на свое место и начал активно перешептываться с Сашей и Жаном.       — Комментарии?       — Каких комментариев ты требуешь от меня, очкастая?       — Комментариев касаемо твоей личной жизни.       — На то она и личная, что я не обязан о ней никому докладывать, не находишь?       Молчание и пронзительный взгляд.       — Да, я.. — Леви тревожно провел ладонью по затылку. — Я немного расслабился.       — Ты не представляешь, как я за тебя рада! Хоть румянец на лице появился! А то так и умер бы старым девственником!       — Я не девственник. Не лезь, Ханджи, мы не вместе.       — А ты бы хотел?       — Всё, я пошел, у меня ещё куча дел.       — Всё равно проговоришься или от других узнаю, Леви.       — Тебе заняться нечем?       Пустой разговор. Потратить лишнее время — черта, которую он в Ханджи терпеть не мог. Каждая минута бодрствования должна быть потрачена с умом, а не на пустой трёп. В прохладном коридоре царила пустота — все солдаты разбрелись «по интересам». Кто-то отрабатывал тактические приемы рукопашного боя на плацу, кто-то копошился на нарядах, третьи уехали в город по запросам. В длинной и спокойной пустоте коридоров, взгляд зацепился за сидящую на подоконнике девушку. Сидит себе и пусть сидит, но тихий всхлип, пронизывающий до глубины души — даже самого равнодушного и черствого зверя сделает человечным.       Микаса плакала крайне редко — сила, заключена в каждом атоме её тела действовала подобно броне Райнера. Соответственно, ни одна слезинка из этих чарующих глаз никогда не прольется просто так.       — Микаса?       — К-капитан? — смахнула тыльной стороной ладони солёные капельки с лица, делая вид, что ничего не случилось.       — В чем дело? Это Йегер? Мне опять по его душу показательные выступления устраивать?       — Не нужно. Он шарахается от меня, как будто я прокаженная, а Армин даже не может со мной поговорить — Эрен как нарочно трется вокруг него всё время.       — Попроси кого-нибудь другого поговорить с ними, в чем проблема?       — Вас я просить не стану, Ваши методы разговора несколько…специфичны.       — Других вариантов нет, — Леви запустил пальцы в мягкие чистые волосы и прижал её голову себе к груди, нежно поглаживая по спине, словно боясь обжечь. — Пойдем ко мне, поработаем сейчас, чтобы освободить вечер. От тренировок на сегодня освобождаю, пусть ожог затянется, — капитан протянул ей руку, помогая подняться с подоконника.       — А что вечером будет?       — Если всё доделаем, можем сходить за новой чашкой. Поможешь мне выбрать?       — Может позовем с собой Эрена? Вдруг что-то случится, а я…       — А тут толпа вооруженных солдат. Не говори о нем в моем присутствии, хотя бы сегодня.       Снова этот стол, этот кабинет, эти белокожие руки и черные чернила, превращающиеся под этими руками в каллиграфически выведенные буквы — идеально ровный ряд, подобен солдатам, построенным на плацу, снова перехватывал дыхание и цеплял взгляд. Даже естественное человеку моргание раздражало — на миллисекунды видение прерывалось. Ещё ни один человек в мире так близок к сердцу не был. Наверно, всё началось ещё тогда, несколько месяцев назад — ненавидеть и любить одновременно, жалеть и утыкаться в плечо, желать и отторгать — все эти эмоции сплетались в тугой клубок, который распутать мог только один во всей вселенной человек. Если раньше, жизнь и сердце посвящали исключительно человечеству, сейчас достаточно посвятить все это лишь одному человеку, чтобы вернуться домой, в родные и любимые теплые руки.       — Капитан, вы совсем не помогаете.       — Я же просил.       — Сути не меняет, ты мне не помогаешь от слова совсем.       — Может, я сейчас думаю?       — О чем?       — Не знаю, может, там, — Леви задумчиво искал предмет обсуждения, за который можно зацепиться. — Как убить обезьяну?       — Только об убийствах и думаешь — я, например, свою часть почти закончила.       — Не только.       — А о чем?       — Ни о чем, чего ты решила у меня в голове копаться?       — Боишься, что отыщу что-то?       Леви наклонился близко-близко к лицу Микасы, бросая вызов и, запустив пальцы в слегка запутанные волосы, мягко оттянул её голову назад, открывая гладкую шею. Оставив обжигающий продолговатый след кончиком носа, слегка коснулся влажными губами. Ослабив хватку, отдалился и, как ни в чем не бывало, взял в руки заточенное перо, обмакнув в чернильницу. Шуршание острого конца пера разбавляло ту обжигающую тишину, томно нависшую в стенах кабинета. Кинув короткий взгляд и усмехнувшись, он с легкой улыбкой продолжил писать.       — Знаешь, если это единственный способ заставить тебя хоть немного расслабиться и помолчать — готов к тому, чтобы ты молчала вечность.       — Двусмысленный ответ.       — Ты поняла о чем я.       Ещё несколько часов в бумажной работе и подробный отчет экспедиции на море полностью написан. Леви, взяв толстую иглу и крепкие белые нити, в предварительно проделанные два отверстия в каждом листе отчета продевал иглу, ловко сшивая листы между собой, превращая их в подобие книги. Движения рук были отточенными, не было ни одного лишнего. Микасу завораживала красота момента: как этот человек прикусывает нить, продевает её в игольное ушко и делает идеально ровные стежки.       — Чего ты застыла?       — А? — Микаса смущенно отвела взгляд. — Красиво…       — Хочешь, научу?       — Хочу!       — Садись, — не выпуская работу из рук, Леви вежливо уступил место. — Смотри: продевай нитку сюда, а теперь делай не менее двух оборотов. Нет. Ещё раз. Смотри, — он накрыл теплой ладонью её руку и начал ею двигать. — Сюда, потом вот так, ещё раз. Теперь сюда, ещё раз, вот. И выводи нитку назад.       Леви перехватил иглу и ловко завязал небольшой узелок на обратной стороне рукописей.       — Поздравляю, с этим закончили и теперь можем отдыхать. Помнишь, о чем мы договорились?       — Конечно, помню.       — Переоденься только, ладно? Не хочу ходить в форме на прогулке.       — Это прогулка?       — А что ещё по твоему? Называй как хочешь: прогулка, выход в город или даже, не знаю, свидание, например.       — Ого, — Микаса не скрывала довольной улыбки. — Принято, капитан.       Вечер всегда считался особенным временем суток. Гораздо откровеннее ночи и гораздо тише дня. Званые ужины, сборы гостей на праздниках, свидания, встречи — все самые отвлеченные моменты жизни назначались исключительно на вечернее время. Не жарко, но ещё не так прохладно как при власти луны. Сейчас солнце постепенно отдает борозды правления во власти темноты, награждая проживших этот день красно-оранжевым заревом заката, перемешанным с фиолетовыми клубами облаков и сверкающими звездами.       — Мы будем искать такую же?       — Зачем? Я был бы не против, если бы ты выбрала на свой вкус. Однако, учитывай мои пожелания: фарфор тонкий, не слишком много рисунков и форма, — он изобразил руками. — Примерно такая.       — И это по твоему мнению на «мой вкус»?       — Выбирай уже.       В чайной палатке, помимо сотен сортов чая, извечно продавались сервизы, чайные пары и чайники — в целом, вся необходимая утварь для заваривания, хранения и, очевидно, распития этого ароматного напитка. Можно ли было потратить час свободного времени, чтобы выбрать ту самую чашку? Конечно. Ещё и если не могло найтись подходящей — даже несколько суток. Обилие расцветок, гравировок и росписей пышным и пестрым цветом украшали скучные деревянные прилавки. Чашка как чашка, но в сочетании с атмосферой места и правильным спутником — уже не просто емкость для жидкости.       — Мне нравится эта, — Микаса указала на чайную пару, выполненную из тончайшего фарфора, покрытого эмалью и минималистичной россыпью цветов небольшого размера.       — Хорошо. Берем.       — Серьезно? Даже не будешь спорить?       — Смысл, это всего лишь чашка.       — Я думала, что ты придаешь более сакральное значение таким вещам.       — То, что на неё показала ты — уже набивает ей ценность. Важна не сама вещь, а то, какие эмоции она вызывает, с кем ассоциируется.       — Согласна.       Воздух стал словно нежно-розовым. До полного заката солнца Леви и Микаса успели забраться на небольшой холм, чтобы лучше видеть. Розовый, постепенно темнея, становился всё больше и больше фиолетовым, пока на небе не начала появляться россыпь из маленьких точек — звезд. Ночная прохлада приятно обдувала.       Микаса смотрела на небо, считая яркие звёзды, и была заворожена моментом и сегодняшним днём в целом. Кто-то взял её за руку — Леви очень хотел хоть так почувствовать единение с ней, но как-то стеснялся, переживал, что она его оттолкнет, если он проявит к ней что-то очевидно романтическое.       — Микаса… Обнимемся?