Голоса

Толик всегда был с придурью. Однажды, значит, пришёл с улицы, мать ему — мол, раздевайся, мой руки, обед стынет, а он ни в какую. Стоит на коврике, топчется, сапоги — у него такие дутики были, знаешь? — так вот, он их нога об ногу скинуть пытается, а они не скидываются. Они ему маловаты уже были, да ещё там носки зимние, короче, надо по-человечески нагнуться и стащить, а он играется стоит. Ну, мама наорала, конечно, по башке дала полотенцем, а Толик всё равно топчется. Сбросил, значит, наконец свои дутики, стоит, носки сползли, а ему хоть бы что. Мать на него уже матом, а он всё мнётся, ни носки подтянуть, ни куртку снять не догадывается, только зыркает исподлобья. Упёрся — и всё тут. А в квартире жарко, мы тогда как раз обогреватель масляный купили, короче, у Толика пот градом. Ну, оно и понятно, постой-ка вот так при полном параде, даже молнию не расстегнул. Мама уже тоже психанула, конечно, на ультразвуке орёт, Толика по башке лупит — хорошо, он в шапке был! Стоит, главное, руки к животу прижал, скрючился, слова не говорит. Мама прооралась — и опять к нему по-хорошему, не зли меня, говорит, раздевайся и садись кушать. А Толик что? Не могу, говорит. Почему? А нипочему. Плечами только пожимает, улыбается. В общем, достоялся Толик до того, что папа с работы пришёл. Посмотрел он на это дело, Толика в охапку — и давай раздевать. А Толик кулаки стиснул, одеревенел весь, позволяет себя туда-сюда вертеть, будто куклу. Я тогда перепугался, потому что как раз у Стивена Кинга про аутистов начитался, решил, что Толик таким же сделался. В общем, ушёл я потихоньку в нашу с Толиком комнату и плеером уши заткнул. Конечно, кое-что всё равно долетело. Толик здорово орал, когда его били. Даже сквозь наушники слышно. Правда, наушники у меня дешманские были, такие, знаешь, с тонкой поролоновой накладочкой, жёсткие. А потом заходит Толик как ни в чём не бывало, улыбается даже. Ну, не сразу, а потом уже, как из угла вышел. Папа нас всегда в угол ставил, как отлупит. В общем, заходит Толик, я на него пялюсь, спрашиваю, типа, чё это было вообще, а он ещё шире улыбается. Говорит, в снегу у подъезда паука нашёл живого, хотел его потихоньку в кладовку выпустить, а не успел, мама с порога встретила. Мама у нас пауков жутко не любила, сразу бы раздавила, Толик это знал. Короче, он этого паука в кулаке держал, представляешь? Всю дорогу. И пока мама орала, и пока папа… То и разувался еле-еле, то и куртку снимать отказывался — молния на ней была тугая, одной рукой никак. А довольный был потому, что уже в углу паука потихоньку за шкаф выпустил. И не помял же! «Оно, — говорит, — того стоило. Паук теперь в тепле будет». Такой вот дурак был. Он и погиб по-дурацки: полез брошенные голубиные яйца с крыши снимать, хотел их отогреть. Ну, что ты хочешь… Он у нас всегда был с придурью.