Голоса

В какой-то книге было про слепых. Или в фильме, я точно не помню. Короче, рассуждали, кому проще: тому, кто родился слепым, или тому, кто ослеп. Вроде как один не знает горечи потери, а второй зато видел солнце. Наверное, пафосно скажу, но мне в детстве солнце показали на минуту и тут же отобрали. И я не жалею ни капли, что его видел, хоть и недолго. Может, я потому и выжил, когда меня подкарауливали после школы и били, когда макали в унитаз, когда батя стал запойным и лупил за всё подряд. Потому что знал, что бывает по-другому. Район у нас был неблагополучный. Поганый район. Вот вроде бы раньше времена такие были, да? А я там в последний раз был лет пять назад — и ты знаешь, ничего не изменилось. Дворами идти страшно, всюду харчки и ссанина, рожи криминальные. А тогда всё как-то нормально воспринималось, я ж родился там, я там рос… Вот знаешь, что такое вафлять? У нас в школе так называлось, если одежду захаркают. Харчки такие жирные, жёлтые, они подсохнут и станут похожи на вафли. Кстати, почему я вафли терпеть не могу. Представляешь, да? Когда завафляют, это значит, что тебе мало что одежду захаркали, тебе её ещё не дали хоть как-то вытереть. И это нормой было. Да не только это… Если, например, нагибаешься, чтобы шнурок завязать, поднять ручку или ещё что, надо сказать: «Поза занята». Не сказал — тебя опустят. Не по-настоящему, конечно. Ну, вот как собака чью-то ногу трахает, так и тут. Гротескно, через одежду. Курили все поголовно, после школы вскрывали машины и киоски, клей нюхали. Приводами в милицию мерялись, как медалями. А я… У меня очки были на резинке, потому что дужка сломалась. Я был рассеянный и неуклюжий. Забывал сказать про позу и выдать щелбан «за подстрижку». Понимаешь, кого вафляли и опускали чаще других? А может, и не чаще. Может, мне казалось. Всем было тяжело. Всех дома лупили за вафли и за жёлтые следы от мастики на штанах. Наверное. Однажды нас с классом возили на молокозавод. У нас тогда была классуха, которая очень любила экскурсии. Я не знаю, может, она действительно нам мир показать пыталась, потому что понимала, как мы живём. Может, ей самой нравилось шляться. Не знаю, правда. Помню, что с пятого класса по седьмой мы регулярно куда-то катались. Моим это не сильно нравилось. Денег мне в принципе не давали — денег нет. А тут на каждую экскурсию побор, потому что сколько-то за вход, сколько-то за гида, сколько-то на проезд. Классуха пыталась экономить, наверное. Понимала, что у людей денег в обрез. Специальный автобус редко заказывала, только если на общественном транспорте уж совсем никак. До молокозавода доехать было можно, хоть и с кучей пересадок. Я и до сих пор в городе плохо ориентируюсь, хотя сейчас можно гуглить маршруты, а тогда… Ну, знал, что от метро надо садиться на сорок пятый, а не на десятый, знал, куда наша зелёная ветка ведёт, но и всё на этом. В общем, все поездки с классухой для меня были абстрактно куда-то далеко. Я понятия не имею, где тот молокозавод и насколько далеко он от краеведческого музея. Понятия не имею, в какой стороне лес, в который мы ездили на шашлыки. Ну, я не про то сейчас. В общем, когда ехали с молокозавода, народу в троллейбусе было битком. Я приткнулся где-то в углу, потом место у окна освободилось, я сел и уснул. Наверное, классуха заметила пропажу на остановке, когда всех пересчитала, но что она могла? Мобильных телефонов тогда не было. Может, конечно, в милицию из ближайшего автомата позвонила, не знаю. А я проснулся и поехал дальше, потому что классуха не давала команды выходить. Только на конечной, когда вышли все, обнаружил, что моих-то там и нет. У меня так сердце не ёкало с тех пор, как пришёл домой и увидел клетку без канарейки. Такая зияющая пустота, знаешь? Как во сне, когда делаешь шаг вперёд и проваливаешься. Вот я ехал, уверенный, что всё в порядке, а вот я стою хрен пойми где совершенно один. Ещё и темнеет. Надо было сесть на троллейбус и ехать обратно, да? А там, во-первых, было два маршрута, я понятия не имел, на каком приехал, а во-вторых, денег у меня не было. На экскурсию родители сдавали классухе, жетонов на метро выдавали ровно столько, сколько было надо, а на карманные расходы — фиг, ибо нефиг. Наверное, надо было подойти к кому-то из взрослых, сказать свой адрес, попросить купить билет и показать дорогу. Но разве я мог до этого додуматься? Я вообще был неприспособленным к жизни, а тут ещё паникой парализовало. В общем, я стоял и плакал. А потом меня обступили. Очки я снял ещё до того, в них плакать неудобно. Стою, значит, и думаю, что правильно снял, хоть не разобьют. Я просто ни на секунду не сомневался, что меня будут бить, понимаешь? Такой у меня был мир. Я их толком не запомнил, хотя очки потом всё же надел. Помню, что они были меня чуть старше, года на два-три, наверное. У одного были светлые мелкие кудряшки, они из-под шапки немного выбивались. Но в целом я запомнил их как такую бурлящую массу, знаешь, когда много и сразу. Они стали меня расспрашивать, что случилось, предлагали помочь. Я понимал, что это подстава, но бежать побоялся, стоял и блеял чего-то. Свой адрес и телефон я им говорить не стал, но они всё равно отвели меня к ближайшей телефонной будке и дали карточку, сказали, там минуты две осталось, должно хватить. Вот лиц их не помню, а про две минуты помню. Странно. Повезло, мама была дома. Когда прооралась, как-то с помощью этих пацанов проложила мне маршрут. Оказалось не так сложно: троллейбус и трамвай, всего одна пересадка. Пацаны организовали листок и записали мне названия остановок и номера маршрутов, чтобы снова не потерялся. И денег на проезд дали, и шоколадный батончик. И посадили меня на троллейбус. Меня совсем пришибло этой ситуацией. Помню, как сидел в троллейбусе с этим батончиком в руках и пытался собрать мысли в кучу, а они не собирались. Помню, как пацаны мне помахали и пошли дальше по своим делам. Влетело мне за мои приключения сильно. Сначала от мамы, потом от папы, когда он домой пришёл, а на следующий день ещё и в школе от классухи и завуча. И вот как-то не удивляло тогда, что меня ругают и бьют, а что незнакомые пацаны просто так помогли — удивляло. Я даже не спросил, как их зовут. И остановку ту не запомнил, а листочек потом потерялся. Помню, что телефонная карточка была сиреневая, а всё важное забыл. Хотя нет, самое важное я всё-таки запомнил — что бывает и вот так.