Голоса

Один раз он меня перекинул через бортик ванны и лупил шлангом от стиралки. Ванна была почти до краёв полная, я только заору — он меня туда мордой макает. Подержит немного — и за загривок вытаскивает. Продышаться даст — и снова шлангом. «Не ори, — говорит, — не позорь меня перед соседями». Ты бы знала, как я старался не орать! И не дышать, пока он меня в воду макал. Мне этот бортик до сих пор снится. И шланг такой мерзкий зелёный, сейчас таких не делают. Сейчас шланги пластмассовые, ими, наверное, и не отлупишь. Знаешь, что я тогда сделал? Банку шпрот плохо открыл, он ею порезался. Я с открывалкой плохо управлялся, потому что левша. Нет, он ванну специально для этого не набирал, конечно. Это я себе набрал, просто так совпало. Обычно он меня в ванной не бил. Обычно он возьмёт два односпальных одеяла — у нас такие толстые ватные были — и меня в них замотает. Одним сверху до пояса, вторым — ноги. Уложит рулетом на кровать, снизу под живот ещё подушку подсунет. Говорил, это для моей же пользы, чтобы почки не отбить и вообще. Это в основном по пятницам было, как дневник проверит. За тройки просто ремнём лупил, за двойки — пряжкой. Потом меня из одеял еле живого вытащит и смеётся: «Завтра будет больно». Я до сих пор под толстым одеялом спать не могу, паникой накрывает. Вот за оценки он всегда бил, тут хоть какая-то стабильность. А за остальное — под настроение. То маминой плойкой отлупит за то, что я страницу в книге загнул, то такой здоровой разделочной доской — за то, что хлеб слишком толсто порезал. При этом, например, когда мы с пацанами накидали дрожжей в школьный унитаз, только посмеялся. И когда я с гаражей прыгал и ногу подвернул, тоже. Даже перебинтовать помог — и снова: «Завтра будет больно». Он, по-моему, вообще не допускал, что мне больно уже сейчас. Один раз — он тогда бухой был — вытащил меня на балкон и через перила перекинул: «Сбросить?» Вот что на это полагалось отвечать? Я уже не помню, если честно, как всё разрешилось. Ну, не сбросил он меня, очевидно. В угол на ночь ставил, когда мама была на смене. Подушкой душил. Потом говорил, что в шутку и легонько, но я там реально поплыл совсем, помню, как в ушах шумело и круги перед глазами пульсировали — горячие такие, то ли красные, то ли синие. В кладовке запирал, не кормил — ну, это ерунда, конечно, если сравнивать. Один раз сломал мне руку. Мы маме сказали, что я упал со скейта. И врачу в поликлинике тоже так сказали. У нас не принято было ябедничать, стукачей все презирали. Как-то само собой разумелось, что я его прикрою. И потом уже, когда меня в гипс закатали и обезболом закачали — угадаешь, да? «Завтра будет больно». Я его вчера в магазине встретил. Угораздило же… Я стою, в одной руке корзинка, в другой пачка макарон, а дышать не могу. Перед глазами круги поплыли, в животе холодно, будто снова бортик ванны упирается. А он ничего, улыбается приветливо. «Ты, — говорит, — почему не звонишь, почему в гости не заходишь?»