Голоса

Отца у нас не было, поэтому мама пару раз в месяц звала соседа, и он порол нас с братом за бутылку водки. Мама считала, мужчин без ремня воспитать невозможно. Сосед всегда звонил в дверь, хотя мама её оставляла открытой. Помню, как он шёл по коридору, а тапки у него липли к линолеуму, потому что мама вечно всюду проливала сладкий чай. Знаешь этот гнусный звук, когда резиновые подошвы отлипают от линолеума? Мы с братом сидели на диване и ждали. Дверь в зал мама всегда закрывала, чтобы сосед мог её мучительно медленно раскрыть. Как я ни стараюсь, не могу вспомнить его имя или хотя бы лицо. Не понимаю, как мог забыть. Такое разве забывают, если помнят остальное? У соседа было жирное пузо. Знаешь, как мерзко, когда укладываешься на колени к чужому мужику, а тебе сверху по голой заднице чиркает это пузо? У соседа ещё одышка была, пузо вздымалось и опускалось часто-часто. Я всегда ложился к нему на колени первым, потому что я старший. Потом была моя очередь стоять и смотреть, как липкая резиновая подошва впечатывается в задницу брата. Мне кажется, соседу тоже было брезгливо, он не хотел марать руки о чужих детей, вот и лупил обувью. В первые годы у него были обычные домашние тапки, а потом такие кожаные шлёпанцы на толстой подошве. Шлёпанцы я ненавидел больше, потому что они были с открытыми носками. Сначала они на его ногах и из них выглядывают толстые жёлтые ногти, а потом… В шлёпанце, который долго носили, а потом сняли, остаётся такой чёрный ореол ступни, знаешь? Вторую половину порки терпеть было легче, потому что ремень был не соседский, а дедушкин офицерский, родной, можно сказать. Мама его вешала на спинку стула в день порки. У соседа все штаны были на резинке, повезло. Мы с братом по очереди укладывались на диван. Я — первым, потому что старше. Мне доставалось всё тепло соседской рыхлой жопы. Брату — моё. Наверное, брату тоже было брезгливо лежать в отпечатке моих страданий, кусать обивку, которую только что кусал я. Не знаю. Один раз я сильно провинился, и сосед по маминой указке сразу же поставил меня на четвереньки и выпорол ремнём без тапочных прелюдий. Если бы его треники не воняли немытыми мудями, это было бы почти терпимо. Однажды мы с братом стащили из ларька бутылку водки и откупились от порки. Мама об этом не узнала: на время порки она всегда уходила в магазин. Когда мне было тринадцать, сосед умер. Помню, как его выносили, помню, как смотрел на накрытое простынёй недвижное пузо. Мама плакала, мы с братом — нет. Мама так и не нашла соседу замену, да и не искала, мне кажется. Может, решила, что из нас с братом уже выросли мужчины.