Голоса

Мне десять, передо мной тарелка макарон с красным соусом и щепоткой тёртого сыра. Сверху грубо порезанная петрушка — мало листьев, много стеблей, вообще ненавижу петрушку. Я мяса хочу. Так маме и говорю: «Хочу мяса!» — но денег на мясо у нас нет. Мне всё ещё десять. Я открываю холодильник и достаю из кармашка в дверце толстый кусок варёной колбасы, перемотанный верёвками. Колбаса на батоне, колбаса просто так, кусок исчезает за один раз, а верёвочки я ещё долго обнюхиваю и облизываю. Колбаса появилась в доме одновременно с дядей Пашей, но я об этом не задумываюсь. Мне десять, одиннадцать, двенадцать. Я по-прежнему люблю варёную колбасу, но больше не облизываю верёвочки. У нас в холодильнике постоянно сосиски, колбасы, куски копчёного мяса с восхитительно солёным соком и жёсткой корочкой, бензиново-радужные в разрезе, вкусные. Я выколупываю из копчёной колбасы жир и отказываюсь есть куриные сосиски — они невкусные. Мне тринадцать. Я сижу на кухне с дядей Пашей и ем из пакета жирную скумбрию. Дядя Паша вылавливает вилкой хрустящий огурец из банки. В соседней комнате плачет мама. Скумбрия пахучая, и именно поэтому так приятно есть её руками. Запах не исчезает, как ни вытирай руки салфетками, полотенцем, скатертью, шторой. Мне четырнадцать. Дядя Паша отстегал меня ремнём — не знаю за что. Всё тело ноет — он особо не целился. Мама заперлась с ним в спальне, они орут, а я крадусь на кухню, открываю холодильник и вгрызаюсь в палку копчёной колбасы. Жиринки в ней есть, но они не рыхлые и стылые, как это обычно бывает, а нежные, тающие во рту. Я ем и ем, сплёвывая в кулак ошмётки шкурки. Ночью меня тошнит колбасой и желчью. Мне пятнадцать. Дядя Паша сломал маме руку и принёс домой целую копчёную курицу. Мне шестнадцать. Дядя Паша бьёт нас с мамой постоянно. У меня не сходят синяки. В наш магазин теперь завозят полуфабрикаты, у нас в морозилке котлеты по-киевски и шницели. Я ставлю на плиту сковородку и вываливаю на неё замороженные котлеты, а мама кричит: «Когда ты уже наешься?» Мне семнадцать, я поступаю в университет и получаю место в общежитии. Я не сплю ночами и питаюсь пустыми макаронами, но мне наконец не больно сидеть. Мне восемнадцать. Мама звонит ночью и шепчет в трубку, что хочет уйти от дяди Паши. Мне всё ещё восемнадцать, я всё ещё голодаю, но на маминых поминках ничего не ем — не хочется. Мне двадцать три, двадцать пять, двадцать восемь. Мне снится, как я ем свою мать. Я просыпаюсь в холодном поту и слышу её крик: «Когда ты уже наешься?» Мне уже почти сорок. Я давно не ем мяса. Нет, не поэтому, просто… Поэтому.